Тактильный минимализм

Алкоголь играет злую шутку где-то на периферии сознания — там, где заканчивается контроль. Кларк уже едет в тихом такси на заднем сиденье. Из звуков только шелест шин по асфальту. Но музыка до сих пор пульсирует басами где-то внутри черепа. Рука Лексы на её бедре. Кларк жестко напрягает ногу, чтобы та не дёргалась. Потому что если начнёт — не остановится. А водитель спереди — живой человек с зеркалом заднего вида. Лекса сидит, расслабленно облокотившись на спинку кресла, и смотрит на Кларк. В полумраке салона её глаза блестят. Она пьяна. Лекса — элегантно пьяна, как дорогое вино, которое только начало раскрываться. А Кларк — как дешёвый коктейль, который уже выливают из ведра. Гриффин сидит в напряжении. Трезвеет. И ей это чертовски не нравится. Хмель отступает, а вместе с ним уходит и та дурацкая смелость, которая позволяла ей целовать Лексу в туалете, не думая о последствиях. Сейчас все мысли вернулись. Все страхи — тоже. Обе знают, что произойдёт, когда они зайдут домой. И Кларк должна радоваться! Должна прыгать до потолка, должна визжать от счастья, что Лекса Блейд, та самая неприступная скала, та самая «ебаный терминатор», хочет её. По-настоящему. Не во сне. Не в фантазиях, от которых она потом плакала в подушку. Но пока что ей только страшно. Никогда такого не было, и вот опять. В клубе под натиском виски и Лексы всё было нормально. Очень плохо для её нижнего белья — и это так хорошо! Сейчас же... внутри ураган. Резко начинает тошнить, кружиться голова. Хочется сбежать куда-нибудь. Или просто вжаться в Лексу. Хоть что-нибудь! Но только не эта неловкая тишина, которая висит между ними тяжелее, чем все «F», что ставила Лекса. «Что, если я сделаю что-то не так? Что, если она разочаруется? Что, если поймёт, что я вообще ничего не умею, и передумает?» Мысли роятся, жалят, как пчёлы, которых кто-то разозлил палкой. До дома Лексы остаётся десять минут (из двенадцати). Кларк боится не выдержать этого напряжения. Она либо кончит прямо сейчас на ближайшей кочке, либо сгорит со стыда. Либо сначала то, потом другое. Либо у неё остановится сердце, и это будет самый эпичный провал в истории человечества. — Всё хорошо? — спокойно спрашивает брюнетка и начинает поглаживать бедро Кларк. Пальцы лениво вырисовывают круги на джинсовой ткани. Просто так. Невинно. Но у студентки бежит настоящий табун мурашек. Кажется, она сможет кого-нибудь ими поцарапать. Каждое прикосновение отдаётся где-то глубоко, там, где уже всё пульсирует в ожидании. В ебаном ожидании. Строить планы на секс — всё равно что прыгнуть в кастрюлю с водой, которая стоит на включенной плите. Вода ещё холодная, и когда-нибудь закипит, но сейчас ты просто тонешь. Лучше бы всё закончилось прямо там, в туалете! Без испорченной атмосферы этим тихим такси. Она хочет закричать: «НЕЕЕЕТ! НИЧЕГО НЕ ХОРОШО! Я СЕЙЧАС ВЗОРВУСЬ!» — Д-да... конечно. — Голова не кружится? «У меня кружится всё. Голова, сердце, мир. И ещё кое-что, что лучше не называть вслух». — Я... я нормально. — Хорошо, — Лекса вновь слегка улыбается. В этой улыбке есть что-то хищное. Кошка, которая наигралась с мышкой и теперь решает — съесть её сразу или ещё немного помучить. Лекса рассчитывается с водителем и выходит из такси. — Лекса... — Что? — она оборачивается. Ночь подсвечивает её силуэт — длинные ноги в джинсах Кларк (какой же это пиздец, когда твои собственные джинсы сидят на твоей девушке лучше, чем на тебе), распущенные волосы, спокойное, выжидающее лицо. В свете фонаря её кожа кажется фарфоровой, а глаза — двумя зелёными звёздами. Кларк молчит. Как воды в рот набрала. Она хотела что-то сказать? Неважно. Всё, что она хотела сказать, застряло где-то между «давай жестко потрахаемся» и «давай просто обнимемся и уснём». Заходят в подъезд они по очереди. Камеры никто не отменял. Лекса — первая, Кларк — через тридцать секунд. Как шпионы. Как любовники, которые боятся, что их засветят. Что, в общем-то, правда. Лифт. Кнопка. Восьмой этаж. Кларк считает удары собственного сердца. Раз. Лекса стоит рядом. Слишком близко. Кларк чувствует её запах — хвоя, виски и что-то ещё, что сводит с ума. Два. Рука Лексы на секунду касается её спины — случайно? Не случайно. Кончики пальцев прожигают ткань. Три. «Господи, сделай так, чтобы я не наделала глупостей». Сердце слишком быстрое, слишком громкое. Лекса наверняка слышит этот бешеный ритм. Подъезд. Ключ. Замок щёлкает, и этот звук кажется Кларк выстрелом стартового пистолета. Забег начинается. Только она не бегун... Но как только они входят в квартиру... Лекса тут же вжимает Кларк в стену и целует её. Спиной о холодную поверхность. Руки Лексы по бокам — в ловушке, из которой не хочется выбираться. Хочется остаться здесь навсегда — между преподавательницей и стеной, между «можно» и «нельзя», между страхом и счастьем. И, о боже, как же она хорошо целует. Её язык... язык сводит с ума. Глубоко. Он исследует рот Кларк так, будто собирается запомнить каждый миллиметр. Будто это экзамен, и Лекса хочет получить высший балл. Кларк с тихим стоном выдыхает Лексе в губы. И та прижимается ближе, хотя ближе уже некуда. Их тела соприкасаются — везде. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам. Кларк чувствует над собой — Лекса настоящая и горячая. И вся её. Блейд уверенна, дерзка. И Кларк это нравится, конечно! Но её всё равно всю трясет. Мелкой, предательской дрожью, которую невозможно унять. От того, как много происходит. От того, что это реально. От того, что Лекса Блейд сейчас целует её так, будто от этого зависит её жизнь. Гриффин становится страшно. И при этом так сладко, что хочется плакать. Сердце перестаёт это выдерживать — оно бьётся где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая быть собой. Лекса, не разрывая поцелуя, ведёт Кларк в гостиную. К дивану. Тот расправлен. Удивительно для Лексы — обычно она застилает его с утра, как солдат — койку. Но Кларк не задаёт вопросов. Она сейчас вообще говорить не способна. Язык отключается вместе с мозгом. Остаётся только тело. Оно живёт своей рабской жизнью, где госпожа — Лекса. Девушки падают на диван. Брюнетка отстраняется на секунду. Стягивает с себя футболку. Одним движением. Плавно, красиво. Ткань скользит по плечам, обнажая кожу, ключицы, кружево лифчика — тёмное, дорогое. Блять. Всё. Значит, точно что-то будет. Это же пиздец неожиданно, да, Кларк? «Пожалуйста, не тупи. Пожалуйста, не облажайся. Пожалуйста, сделай всё правильно». Но мозг не слушается. Он занят другим — рассматривает каждую родинку на коже Лексы, каждую тень, которую отбрасывают её ключицы. Она похожа на греческую статую. Только живую. Только горячую. Только её. Кларк лежит под Лексой. Смотрит на неё. Наверное, надо бы потянуться к лифчику и помочь его расстегнуть, но Гриффин каменеет. Рот приоткрывается. Она пялится на грудь и вибрирует изнутри. Чувствует, как кровь собирается течь носом, потому что «ААА!». Лекса вновь склоняется к ней для поцелуя. Обхватывает нижнюю губу своими и влажно посасывает, слегка прикусывает — так, что Кларк чувствует, как кровь приливает к губам. Блейд сама расстёгивает застёжку. Та находится спереди. Кларк слышит щелчок. Чувствует, как Лекса собирается снять лифчик. Но останавливается. Разгибается. Сидит сверху, сжимая бедра Кларк своими. И смотрит сверху вниз. А потом... берёт её ладонь. «БЛЯЯЯЯЯЯЯ». Лекса её рукой стягивает сначала правую чашечку, потом левую. Грудь. Кларк видит её обнаженную грудь. ГОЛУЮ. Идеальную. Тёмные ореолы и аккуратные, вставшие соски. Кожа бледная, почти светящаяся в полумраке — как фарфор, как молоко, как что-то запретное и бесконечно желанное. Лифчик летит на пол. Звук падения кажется Кларк оглушительным в этой тишине. Лекса обхватывает одну свою грудь чужой ладонью, сминает. Говорит на тактильном языке: «Можно. Я твоя. Ну же, трогай меня». Кларк чувствует под пальцами тяжесть, тепло, твёрдый сосок, который упирается в ладонь. Она не знает, куда смотреть — в глаза Лексе, которые потемнели и смотрят на неё с вызовом, или туда, где её рука лежит на груди, и это такой... такой... ПИЗДЕЦ. Пальцы подрагивают будто она держит не грудь любимой женщины, а бомбу с часовым механизмом. — Почему ты так дрожишь, будто в первый раз? — шепчет Лекса, склоняясь к уху Гриффин. Горячее дыхание обжигает кожу, заставляя мурашки бежать по шее, по плечам, по рукам. И тут Кларк не сдерживается. Внутри что-то щёлкает. Страх отступает на секунду, уступая место неуместной гордости — глупой, но такой её. — Я? В первый? Нет, я профессионал! Понятно? «Зачем я это сказала? ЗАЧЕМ? Профессионал, блять. В ЧЁМ? В том, чтобы мастурбировать в своей комнате? В том, чтобы рисовать её портреты и плакать в подушку? Это не профессионализм. Это клиника». — Серьёзно? В первый? — лицо Лексы резко становится серьёзным. Без прежней доминантности и страсти. В зелёных глазах — удивление, смешанное с нежностью. — Кларк... а... эм... — Лекса в замешательстве. Она явно не ожидала такого поворота. — А что, это плохо, да? — тут же сдаётся Кларк. Голос ломается, становится тонким, почти детским. Бровки сдвигаются домиком. И ей очень грустно. Ей стыдно. Ей страшно. — Я это... Я не... просто ну... я... я... Внутри всё сворачивается в тугой комок. Она хочет закрыть лицо ладонями и спрятаться от этого взгляда. От этой правды. От того, что сейчас Лекса поймёт — перед ней не опытная соблазнительница, а перепуганная девчонка, которая первый раз в жизни увидела грудь. — Тише, — Лекса затыкает её пальцем у губ. Подушечка касается нижней губы, проводит по ней — медленно, дразняще. — Всё в порядке, ладно? Кларк кивает. В порядке. Всё в порядке. Но Лекса полуголая сидит-лежит на ней. И ВСЁ НИХРЕНА НЕ В ПОРЯДКЕ. Её сердце колотится так, что, кажется, Лекса чувствует этот ритм через кожу. В горле пересыхает. Ладони потеют. Она даже дышать разучивается — вдох, выдох, снова вдох, и каждый раз кажется, что воздух застревает где-то на пути. Господи. Она не профессионал. Она вообще никто. Она дрожит как осиновый лист, даже не знает, куда девать руки. Брюнетка наклоняется к лицу Кларк. Целует подбородок — мягко, слегка кусает, зализывает языком. И эти маленькие, почти невесомые прикосновения действуют сильнее, чем любой поцелуй. — Дыши, — шепчет она и тянет чёрный топ вверх. — Не могу... Я не могу дышать, когда ты рядом. Лекса оголяет чужую грудь. Ткань скользит по животу, по рёбрам — Кларк выгибается, помогая снять. Топ летит куда-то в сторону, присоединяясь к лифчику Лексы на полу. — О боже... О боже, — судорожно шепчет блондинка, когда пальцы Лексы обхватывают её сосок и тянут, прокручивают. Медленно. С чувством. Нежно и властно одновременно. Это не как во сне. Во сне всё было размытым, приглушённым, как картинка под водой. Это... в тысячу раз лучше! Острее. Ярче. Громче. Каждый нерв оживает, каждая клетка кричит — «ДА! ЕЩЁ! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!» По телу Кларк проходит электрический разряд — от груди прямо между ног. Там уже влажно. По-любому. Очень давно. Ещё с того момента в парке два месяца назад. Она чувствует, как трусы намокают насквозь, как ткань прилипает к телу. Это стыдно. Это так, блять, хорошо, что стыд отступает на второй план, сворачивается в углу и делает вид, что его нет. — Ты такая горячая, Гриффин, — томно выдыхает Лекса в её губы, — и красивая. Я хочу... тебя. Дыхание Кларк становится громче. Потому что невозможно держаться. Потому что страшно, потому что хочется ещё больше. Пальцы впиваются в плечи Лексы — в тёплую, пахнущую хвоей и виски кожу. Она оставляет следы — наверное, будут синяки. Наверное, ей будет жаль завтра. Но сейчас — плевать. Дышит прямо в лицо Лексы. Тяжело. Рвано. — Ле... Лекса... — Я здесь, Кларк. Резко Блейд куда-то пропадает. На пару безумно длинных секунд. А потом — тепло на груди. Слюна. Язык на соске. Лекса берёт сосок в рот. Медленно. Сначала просто касается — самым кончиком языка, едва-едва. Обводит по кругу — раз, другой, третий. Кларк выгибается дугой, когда Лекса наконец втягивает его глубже. По-настоящему. Влажно. С присвистом. Голова Кларк запрокидывается назад. Рот приоткрыт. Глаза сомкнуты. И закатываются под веками от удовольствия и безумия. Она дышит прерывисто. Потому что забывает. Потому что сконцентрирована только на мокром языке, собственном соске и ощущениях. Дышать — второстепенно. Лекса сосёт. Не торопится. Смакует. Язык работает — то надавливает, то отступает, то снова втягивает, не давая Кларк привыкнуть. И каждый раз, когда Лекса сжимает зубки вокруг соска, Гриффин чувствует, как откликается низ живота пульсирующей волной. Как влага уже стекает вниз. Как она достигает между ягодиц, делая трусы абсолютно мокрыми на всей площади. Кларк протяжно стонет — или скулит, неважно. И, кажется, это только подстёгивает Лексу — она втягивает сосок сильнее, почти грубо, с лёгким прикусом, и Кларк чувствует, как новый разряд пронзает тело. — Смелее, Кларк. Громче, — шепчет Лекса, отрываясь от груди. Губы влажные. Глаза блестят — там, в глубине, что-то дикое, первобытное, голодное. Она переключается на второй сосок — и повторяет всё сначала. Медленно. Лаская языком, посасывая, покусывая. И Кларк кажется, что она сейчас сойдёт с ума. Но Лекса медлит. Специально. Она наслаждается этой «болью» Кларк — тем, как та выгибается под ней, как хватает ртом воздух, как её бёдра непроизвольно трутся друг о друга, пытаясь найти хоть какое-то прикосновение. Брюнетка дразнит — языком, губами, зубами — заставляя Кларк задыхаться от удовольствия, которое никак не может стать полноценным. Кларк не затыкается. Она уже не может. Стон за стоном срываются с губ — громкие, отчаянные, без прежней сдержанности. А Лекса тем временем опускает руку. Трёт между ног блондинки. Поверх джинсов. Сильно. Настойчиво. И каждое движение отдаётся внутри — там, где уже всё готово, ждёт, плавится. Ткань джинсов намокает ещё больше, и Кларк чувствует, как влага проступает сквозь два слоя ткани. Кларк ощущает каждое движение — через плотную ткань, через швы, которые давят именно там, где нужно. Лекса водит ладонью вверх-вниз — и от каждого прикосновения Гриффин подбрасывает на диване. Ноги сжимаются сами собой. Бёдра напрягаются до предела. Ещё немного — и Кларк забудет, как её зовут. Лекса замедляется. Специально. Убирает руку с джинсов. Слишком рано. Кларк умоляюще скулит. Этот звук вырывается из самой глубины, из того места, где больше нет гордости, нет страха, нет ничего, кроме чистого, животного: — Не останавливайся... Пожалуйста... Лекса смотрит на неё. В глазах — тёмный омут. Она целует грудь Кларк, потом ниже, по рёбрам, по животу. Оставляет мокрую дорожку слюны — холодную на воздухе, обжигающую на коже. Кларк выгибается, вцепляется пальцами в волосы брюнетки — не отталкивает, тянет ближе, ближе, ещё ближе, туда, где кончается она и начинается Лекса. — Пожалуйста... Лекса стягивает джинсы. Медленно. Сначала свои. Пуговица, молния, ткань скользит по бёдрам, открывая кружевные трусы в тон лифчику. Кларк смотрит, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд. Не в силах вновь закрыть глаза. Потом — джинсы Кларк. Лекса расстёгивает пуговицу, тянет молнию вниз. Кларк приподнимает бёдра, помогая стянуть ткань. Джинсы летят на пол — к лифчику, к топу, к футболке Лексы. Кларк остаётся в чёрных трусах. Насквозь мокрых — тёмное пятно расползлось посередине, выдавая всё, что она пыталась скрыть. Лекса смотрит. Долго. Слишком долго. Глаза становятся цвета леса в сумерках, когда уже ничего не видно, но чувствуешь — там, в глубине, что-то есть. — Ты так хочешь, чтобы я прикоснулась к тебе... — говорит она хрипло. Это не вопрос. Это констатация факта, от которой Кларк становится одновременно стыдно и безумно, невыносимо хорошо. — Я... да... — шепчет Кларк, и голос её ломается где-то на полуслове. Она чувствует, как влага продолжает стекать вниз. «Она знает. Она всё видит. И ей это нравится». Лекса ложится сверху, прижимается всем телом — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Кларк чувствует её жар, её влажность своим телом — Лекса тоже мокрая, тоже готова. — Не трогай себя, пока я не разрешу. Кларк кивает. Потому что голос Лексы — это закон. Потому что она сейчас на всё согласна. На унижение, на боль, на счастье — на всё, что скажет эта женщина с зелёными глазами и властными пальцами. Лекса накрывает ладонью промежность Кларк поверх трусов. Чувствует липкую влагу. Проводит пальцами по влажной ткани — от входа до клитора медленно, дразняще, так, что каждый миллиметр пути отдаётся внутри спазмом. Ткань трусов настолько мокрая, что пальцы скользят по ней почти так же легко, как по коже. Это до безумного хорошо! Это, блять, что-то по-настоящему «ненормальное». Кларк выгибается. Стон разрывает тишину — громкий, отчаянный, похожий на крик. — Лекса... пожалуйста... коснись меня... я не выдержу, я... — тараторит она, слова путаются, теряются, превращаются в сплошной всхлип. — Терпи, — шепчет Лекса, и в её голосе — сталь и нежность одновременно, два этих чувства сплетаются в тугой узел, от которого у Кларк перехватывает дыхание. Она убирает руку. Ткань трусов остаётся влажной — видно, как набух клитор, как очерчивается каждая складка. Лекса наклоняется. Целует грудь Кларк — снова. Язык на соске. Обводит, втягивает, покусывает. Потом — ключицы. Шею. Мочку уха. Шепчет на ухо — так близко, что каждое слово отдаётся внутри, как удар: — Хочу научить тебя быть терпеливой. Кларк хочет взорваться. Руки Лексы путешествуют по её телу — бёдра, живот, грудь, снова живот. Дразнят. Не дают главного. Касаются всего, кроме того места, которое пульсирует в такт сердцу и просит. МОЛИТ. Кларк сжимает ноги. Сильно. Потому что трение — единственное, что сейчас может уменьшить это напряжение. Она чувствует, как мышцы сокращаются, как клитор пульсирует в такт сердцу — и ещё немного, ещё пара движений, и она кончит. Прямо так, без прикосновения. Просто от собственных сжатых бёдер, просто от того, что Лекса смотрит на неё этим голодным взглядом. Лекса замечает. Не нравится. Она сжимает бедро Кларк сильными пальцами, оставляя следы и отводит его в сторону. Раздвигает ноги. Не грубо, но твёрдо. Не оставляя выбора. Как будто говорит: «Я здесь главная. Я решаю, когда и сколько». — Терпи, Кларк, — голос низкий, хриплый. И в нём — власть. И желание. И что-то ещё — тёмное, голодное, то, что Кларк никогда раньше в ней не видела. Лекса сдерживалась. Всё это время — сдерживалась. А теперь не хочет больше. Кларк стонет. Громче, чем хотела. — Я не могу... я сейчас... ах... Господи... Боже... пожалуйста... Слёзы выступают на глазах — не от боли, от перенапряжения, от того, как сильно она хочет, и как Лекса медлит, специально. От того, что внутри неё всё сжимается в тугую пружину, которая вот-вот разорвётся. — Я сейчас!.. если ты не... Лекса, пожалуйста, прикоснись ко мне... Сделай что-нибудь... я прошу... Лекса нависает над ней. Смотрит сверху вниз — властная, прекрасная, невозможная. В её глазах — торжество. Она довела Кларк до предела. Она победила в этой битве. — Попроси красиво, — шепчет она, касаясь губами уголка губ Кларк. — И я сделаю с тобой всё, что ты захочешь. Кларк судорожно вдыхает. Воздух застревает где-то в горле. Она хочет сказать что-то умное, сексуальное, но мозг плавится. Он превращается в кисель, в кашу, в пустоту, где есть только одно слово: — Пожалуйста, — выдыхает она. Голос ломается на середине. Слишком тихо. Слишком жалобно. Слишком по-настоящему. Лекса ждёт. Её пальцы замирают на трусах Кларк — просто лежат, согревают, давят ровно настолько, чтобы чувствовать пульсацию. Это пытка. Это самая сладкая пытка в жизни Кларк. — Пожалуйста, Лекса... коснись меня... я хочу тебя... очень хочу... я сейчас сойду с ума, если ты не... — Вот так, — Лекса целует её в уголок губ. Нежно. Контраст с тем, что происходит между их телами, сводит с ума окончательно. — Хорошая девочка. «ХОРОШАЯ ДЕВОЧКА. ОНА НАЗВАЛА МЕНЯ ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКОЙ. Я УМРУ. Я ТОЧНО УМРУ». «НЕТ. Я УЖЕ УМЕРЛА, И ЭТО ВСЁ — СОН». И пальцы наконец скользят под ткань трусов. Кларк издаёт звук — не то стон, не то всхлип. Слишком много. Слишком долго ждала. Лекса касается её там. Впервые по-настоящему. Не через джинсы, не через ткань — а кожей к коже. Пальцы скользят по набухшим, полным складкам, собирая обильную влагу, и Кларк чувствует, как её собственное тело отзывается на каждое движение — сокращается, пульсирует, просит ещё. «Она трогает меня. ЛЕКСА ТРОГАЕТ МЕНЯ ТАМ. Это не сон. Это реальность». — О боже... — скулит Кларк и жмурится до звёзд в глазах. Голова откинута назад. Она не видит Лексу, но чувствует — каждым нервом, каждой клеткой. Лекса изучает её. Медленно. Внимательно. Проводит пальцами от входа до клитора — и обратно, и снова. Кларк чувствует, как клитор напрягается под подушечками — требующий. Ему не нужно много, чтобы кончить... Но Лекса не разрешает. — Посмотри на меня, — командует она. Кларк открывает глаза. Зелёные смотрят на неё в упор. Лекса не выглядит спокойной. Она выглядит так, будто сама на грани. Будто ей тоже трудно держать себя в руках. Будто она тоже хочет — так же сильно, как Кларк, — но не позволяет себе сорваться. — Сильно хочешь? — Блейд проводит пальцами по складкам. Кларк кивает. ДА. Да, боже, ДА. Она хочет. Так сильно, что сводит мышцы. Так сильно, что готова умолять на коленях. Готова на всё. На то, чтобы Лекса делала с ней что захочет. На то, чтобы потерять контроль. На то, чтобы разбиться вдребезги и собраться заново — уже другой. Пальцы на клиторе начинают круговые движения. Они не торопятся. Смакуют каждое движение, каждую дрожь Кларк, каждый её сдавленный стон. — Ле... Лекса... — Кларк выгибается. Бёдра сами поднимаются навстречу руке. Надо больше. Быстрее. Глубже. Лекса не ускоряется. Она дразнит — то сжимает клитор между двумя пальцами, то отпускает, гладит, то надавливает сильнее, заставляя Кларк выгибаться дугой и хватать ртом воздух. Она держит Кларк на грани — не давая упасть, но и не отпуская. — Так хорошо? — спрашивает Лекса почти шёпотом, в губы. — Д-да... да... ещё... — Хочешь больше? — Да... да. Да! Лекса улыбается — той самой улыбкой, от которой у Кларк подкашиваются колени. И вводит палец. Так медленно, что Кларк чувствует каждый миллиметр — как стенки сжимаются, как палец скользит внутрь, растягивает, заполняет. «Она внутри меня. ЛЕКСА ВНУТРИ МЕНЯ». — Ты вся моя, — шепчет Лекса. Палец двигается. Легко. Глубоко. Брюнетка ждёт, когда Кларк привыкнет к ощущению наполненности, к тому, как тело принимает её. Водит им внутри — чувствует каждый миллиметр, каждое сокращение, каждую дрожь. — Ещё... пожалуйста... — Кларк не контролирует себя. Бёдра двигаются в такт руке Лексы. Она насаживается на палец, просит больше, не стесняясь, не думая — только чувствуя. Лекса добавляет второй. Кларк вскрикивает. Громко, отчаянно, не в силах сдержаться. Лекса, не вынимая пальцев, накрывает её рот поцелуем — заглушает, всасывает язык. Дышать можно только через нос. Тяжело. И горячо. И так, блять, правильно. Пальцы внутри двигаются быстрее. Лекса находит ту самую точку, от которой мир перестаёт существовать, — и давит на неё. Кларк выгибается так сильно, что отрывается от дивана. Всё тело становится натянутой струной. — Там... да... там... не останавливайся... — шепчет она в губы Лексе, и слёзы снова наворачиваются на глаза — от остроты ощущений, от того, что это реально, от того, что Блейд слушается. Лекса не останавливается. Она ускоряется. Ритм становится жёстче, глубже, почти грубым. Пальцы жмут куда нужно, с каждым разом заставляя Кларк чувствовать себя наполненной. И каждый раз, Кларк кажется, что она сейчас разорвётся на части. От счастья. От того, как хорошо. От того, что это — Лекса. Кларк чувствует, как оргазм подступает. Тугой волной, которая собирается где-то внизу живота — горячая, пульсирующая, неизбежная. Она накатывает медленно, но верно, как цунами, которое уже видно на горизонте — и не остановить. — Я сейчас... я сейчас... о боже... Кларк напрягается и задерживает дыхание. Большой палец Лексы находит клитор и давит на него одновременно с проникновением. Кларк взрывается. Крик разрывается где-то в горле — Лекса снова накрывает её рот поцелуем, вбирает в себя каждый звук. Тело Кларк сводит судорогой — волна за волной. Плечи трясутся. Ноги сводит. Она сжимает бёдра вокруг руки Лексы так сильно, что, наверное, ей больно — но девушка не убирает руку. Она ждёт. Она даёт Кларк прочувствовать каждую секунду. Кларк чувствует, как пульсирует внутри на пальцах Лексы — сильно, ритмично, как сердце, как прибой, как конец и начало чего-то нового. Лекса не вынимает пальцы. Ждёт, пока схлынет волна. Потом медленно, очень медленно вынимает — и Кларк чувствует пустоту, такую же острую, как наполненность. Кларк лежит с закрытыми глазами, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. Руки и ноги не слушаются. Мир вокруг неё — размытое пятно, в котором есть только тепло тела рядом и запах хвои. Лекса смотрит на неё. На то, как раскраснелась Кларк — вся, от щёк до груди. На то, как всё её тело ещё подрагивает — последними отголосками оргазма, которые никак не могут уняться. — Ты так красиво кончаешь, — шепчет Лекса, целуя её в висок. Нежно. Почти благоговейно. Кларк открывает глаза. Оргазм проходит. Проходит, оставляя после себя пустоту и немые ноги. Теперь снова стыдно и страшно. И что делать... дальше? Куда бежать? Где спрятаться? А как смотреть Лексе в глаза?! «Нужно теперь сделать приятно ей... а как?... нет... это страшно. Я не умею. Я ничего не знаю. У меня не получится. Что, если она разочаруется?» Страх парализует. Она даже не может пошевелиться, не может протянуть руку, не может предложить — «а теперь я». Кларк просто лежит. Тяжело дышит и смотрит в потолок. В голове — тишина. Такая звонкая, что хочется заткнуть уши. Лекса сидит сверху. Явно слезать не собирается. Смотрит на Кларк. Долго. Кларк чувствует себя ужасно. Эгоисткой. Плохой девушкой. — Мне без тебя было тяжело, — признаётся Лекса спустя долгое молчание. Голос тихий. И в этой тишине — столько правды, что Кларк становится больно. — Правда? — В раковине даже две грязные тарелки стоят. Кларк замирает. — ОГО. Лекса, ты была в депрессии?! — В тяжёлой и затяжной, — улыбается она. — Скучала по твоему шуму. — Блин. Я тоже, — Кларк пытается шутить. — Позвала бы. Вместе бы грустили. Это так странно... Это пиздец как странно — лежать полностью голой под сидящей на тебе девушкой и говорить о... да о чём угодно. Лишь бы говорить. Почему они вообще говорят? Почему Лекса не слезает? Кларк должна действовать? Лекса хочет? Но Кларк не может! — Хорошо. В следующий раз позову. — Не надо следующих разов... — Я шучу, — шепчет Лекса — коротко, почти невесомо. — Ты хреново шутишь. — Я пьяна. Мне всё можно. После этих слов Лекса начинает слегка тереться о Кларк. И та чувствует её влагу на своём животе и мечтает задохнуться. — Д-да... Тебе всё можно, — выдыхает Гриффин и обхватывает её ягодицы. О завершении думать ещё слишком рано. И Кларк не знает, радоваться или плакать, что даже сейчас Лекса всё делает сама. Она начинает двигаться вперёд. Ещё и ещё. И Кларк готова Сатане душу отдать. Лексе мало. Конечно, ей этого очень мало. Несложно догадаться, к чему она клонит. «Нужно взять себя в руки! Точнее, взять её в руки и...» Кларк сильнее впивается пальцами в ягодицы. Тянет на себя. Лекса как самая послушная в этом мире женщина поддаётся. Но перед тем как продолжить — делает паузу. Медленно, глядя прямо в голубые глаза, она стягивает с себя трусы — последнюю преграду. Кружево скользит по бёдрам, и Лекса остаётся полностью обнажённой — влажная, горячая, готовая. Трусы падают на пол к остальной одежде. Одно движение — и Лекса на лице Кларк. Губы Гриффин между её ног. Пальцы на ягодицах сжимают чуть ли не со всей дури, заставляя Лексу даже прошипеть от смеси боли и удовольствия. «АХУЕТЬ». Лекса опирается на стену напротив, когда девушка под ней начинает работать ртом и языком. Кларк чувствует её вкус... боже. Это просто нереально. Это всё сон. И вот бы никогда не просыпаться. Кларк проводит языком по всей длине — от самого низа до клитора, собирая влагу, которая уже смачивает её подбородок. «ЕБАТЬ». Лекса пахнет хвоей и чем-то терпким, возбуждающим, от чего у Кларк кружится голова сильнее, чем от любого алкоголя. Она обхватывает клитор губами — медленно, не торопясь, дразня так же, как дразнили её саму. И Лекса почти стонет. Почти. А Кларк ТАК хочет услышать звуки её удовольствия. Хочет убедиться, что всё именно так, как нужно. И ради её стона она готова постараться усерднее. «ПИЗДЕЦ». Она начинает посасывать клитор. С чувством и диким желанием. Язык работает — то надавливает, то отпускает, то выписывает круги вокруг самого чувствительного места. Не проходит и пары секунд, как Лекса выдыхает со звуком — почти срывается на стон. Или это и есть стон? Ей хорошо? Хоть бы ей было хорошо... Кларк чувствует, как мышцы под пальцами напрягаются. Ещё секунда — и Лекса начинает тереться о её язык. Сама. Находит нужный ритм, нужную силу. Двигает бёдрами, прижимается сильнее, почти заставляя Кларк задыхаться. «БЛЯТЬ». Кларк даёт ей это право. Держит её бёдра, помогает не упасть. Даёт язык — то плоский и широкий, то острый, точечный, то снова втягивает клитор в рот и сосёт, чередуя с нежными поцелуями. И так — до тех пор, пока Лекса не начинает стонать не прекращая. — О боже, Кларк... бля... Боже... Кларк не отвечает. Не может. Она занята. Очень упорно занята. Лишь пальцы на ягодицах то сминают, то разминают напряжённые мышцы. Проходит ещё пара мгновений. Ещё. И ещё. Лекса кончает. Всё тело напрягается. Лекса опирается о стену впереди — руками и лбом. Кларк не останавливается. Собирает языком всю выступающую смазку, пока Лекса не начинает мелко подрагивать от перенасыщения. Когда сокращения заканчиваются, Лекса аккуратно слезает с Кларк. Та тут же принимает сидячее положение с взволнованным видом. — Всё было хорошо?! Тебе понравилось? Лекса, скажи что— Лекса не даёт договорить. Она страстно целует её, забирая весь свой вкус с чужого рта. Язык действует грязно, глубоко — с желанием, благодарностью, всем сразу. Кларк чувствует себя на грани обморока, когда брюнетка наконец отстраняется. — Я люблю тебя, Кларк. И наконец Гриффин спокойно выдыхает. Лекса тянет её на себя. На свою грудь. На подушки. Кларк не может спокойно лежать на Лексе. Она буквально расцеловывает всё её лицо. Просто резкие, быстрые чмоки в абсолютно рандомные места — нос, скула, щека, другая щека, ухо, другое ухо, бровь, веко, снова нос, подбородок — и по кругу. Лекса перестала сопротивляться где-то после... скулы. Ей всё равно. Алкоголь и оргазм смешались в приятный коктейль под названием «отъебитесь, королева вырубается». — ПО-НАСТОЯЩЕМУ — ЭТО ТАК КРУТО! — Что значит «по-настоящему»? — хрипит сонная Лекса. Гриффин краснеет. Лучше она не будет объяснять. — Лекса, я хочу так каждый день. — Угу, — тянет Блейд, отключаясь. — Правда?? Так будет каждый день? — Угу. — Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. — Угу. Комната уходит в туман. Из-за пара, который сейчас летит из ушей Кларк. И Лекса засыпает. Кларк не засыпает. Ей теперь предстоит долго приходить в себя.