I'm slowly starting to forget his face

«Тоска по оставленному или покинувшему нас человеку как бы украшает ореолом того,

кто приходит потом»

Э. М. Ремарк, «Триумфальная арка»

Олимпиада пронеслась, словно беспощадная снегоуборочная машина и каждый, кто оказался на пути пострадал — в большей или меньшей степени — не столь важно. Они уж точно не собирались мериться шрамами. По крайней мере свой Илья собирался скрывать как можно дольше. Свой уродливый, отвратительный шрам на полдуши выставлять на всеобщее обозрение никогда не входило в его планы. Но, когда Петя исчез — буквально пропал с каждого блядского радара — что-то в нём опасно пошатнулось. Никто — кроме тренера и близких — не знал, куда тот пропал. И главное — почему. Это «почему» крутилось в сознании Ильи заведённой юлой, оглушительным набатом выбивало каждую другую мысль, которая хотя бы осмеливалась забраться ему в голову. Это блядское «почему» вырезалось новым шрамом на нежной коже души — и было самым большим. Илья почти был готов поклясться. Если бы не существовало другого, повисшего в воздухе вопроса… Петя вернётся? Ведь вернётся? Он же не может исчезнуть навсегда? У него осталось ещё столько всего: дом, семья, друзья, этот дурацкий спорт. И Илья. Илья, который больше не осмелится подойти, но ему лишь бы смотреть — прикасаться не обязательно. Да и неправильно, почти омерзительно. В какой-то степени греховно, едва ли не кощунственно для каждого из них. Но для Пети особенно. Может именно поэтому тот сбежал: заглянул в глаза своему отцу — проводнику между ним и богом — и понял, что не выдержит. А может мама ласково прижала его к своей душе и сказала, что молилась за него пока он закатывал глаза в удовольствии от того, как хорошо его трахают. Да ещё и кто! Сам Илья Малинин снизошёл. Чем не Господь Бог? Петя ведь променял и Сына, и Отца, и Святого Духа, раскрошил каждый свой принцип в пыль и стонал стонал стонал. До саднящего горла с утра, до боли в ногах и всём теле, до умопомрачительных звёзд под закрытыми веками. И ради кого? Ради человека, который потом с нарочитым отвращением забывался в каждой встречной с тёмными волосами и зеленью глаз, в которую вкрапливались карие частички. Ради человека, который даже не дождался грёбаного утра, чтобы сбежать. Ради человека, который даже не обернулся на тихое: —Ты так и уйдёшь, ничего не сказав? Ведь о чём им говорить? Что обсуждать? Как Илья сквозь вой собственного разума поддался поцелую? Как сплетал свой язык с чужим и не мог ничего с собой подделать потому что против собственной воли ему нравился поцелуй с мужчиной? Он молчал до секса, он молчал во время секса, он молчал после секса. Он молчал даже, когда отошёл от произошедшего и почувствовал, как по лицу катятся горячие слёзы. Потому что он — Илья, а рядом — Петя. Блять, да верь Малинин в Бога он бы скуля, днями вымаливал прощение под тяжким взглядом Лика. Но у него не было даже этого. Даже эфемерного дядьки на облаках, который бы отпустил ему это прегрешение и простил — потому что не может быть по-другому. Петя однажды сказал ему, что Господь любит каждого как своё дитя и величина греха не важна если раскаяние идёт от чистого сердца и процитировал ему какие-то строки писания. Ему, Илье — самому воплощению одного из смертных грехов, самому падшему из ангелов — зачитал Священное Писание. Малинин тогда подумал, что это почти может сойти за богохульство. Может потому Петя исчез? Тяжесть греха была настолько велика, что прощение нужно было вымаливать. День за днём. День за днём. Пока разум не очистится от этого яда, пока душа не исцелится, оставив в ней единственного Бога, пока уста не станут наконец говорить то, что по-настоящему думает голова. И среди этих слов не будет «Илья» — просто не найдётся места, не сможет затесаться даже где-то между Тогда Петя обретёт покой. И Илья ненавидел эту мысль. Готов был отхаркивать её каждый раз, когда она всплывала в сознании. Петя найдёт покой, он вымолит его, выбьет мягкими прикосновениями губ к кресту — такому простенькому, деревянному. А Илья останется тлеть, чувствуя, что у этого пламени есть шанс разгореться вновь. Даже если он не хочет. Даже если сознание противится каждому воспоминанию, в котором эти искусанные губы выбрали целовать его вместо креста. Илья ненавидел, но вспоминал, ощущая, как член наливается кровью от каждой вспыхнувшей под веками картинки той ночи. Он ненавидел потому что знал, что это противоестественно, потому что видел, как однажды двух держащихся за руки парней на его глазах избили. Потому что друзья в старшей школе кривили лица в отвращении, когда обсуждали таких. Потому что faggot навсегда выбилось в его сознании одним из худших оскорблений, которым могли окрестить мальчишки: в школе, раздевалке, на улице за углом. Илья пидорасом не был, но ему бы только знать, что с Петей всё хорошо. Только бы увидеть. Илья таким не был. Не был! потому что та ночь — помутнение сознания. Он её уже отплакал. А Петя наверняка отмолил, даже, наверное, за двоих. И он ненавидел Петю за это. У Пети был Бог, а у Ильи ничего кроме ощущения того, что Петя в ту ночь что-то в нём сломал. Может даже задолго до той ночи. Ведь, когда они лежали на одной кровати, смотря какую-то дурацкую документалку — содержание которой Илья даже не помнит — у него внутри что-то поднималось. Он никогда прежде не чувствовал такого убийственного желания прикоснуться к другому человеку. Он никогда не ощущал такого всепоглощающего счастья, пробирающего до костей, до каждой жилки — от простого присутствия. В тот вечер Илья не услышал ни одного слова из глупого фильма, он только сосчитал, что у Пети на лице четыре родинки и разглядел маленькую горбинку на носу. Он высматривал микродвижения искусанных губ, а когда поднял взгляд понял, что глаза у него отдают зеленью, с карими вкраплениями. В тот вечер он подумал, что нашёл настоящего друга раз испытывал такое счастье просто находясь рядом с ним. А потом он увидел, как Петя мягко общался с какой-то сноубордисткой: они пили кофе и болтали. Она строила глазки, Петя свои ненавязчиво отводил. И тогда Илья впервые почувствовал почти звериное желание выдернуть его из-за стола и божеблятьзачто. Поцеловать. Поцеловать прямо на глазах этой блондинистой суки. Чтобы эти блядские ресницы захлопали уже не в попытке соблазнить, а от понимания. Петя не для неё. Не для них. Петя для Ильи. Эгоистично, нахально, без единого права на это, но он его. Даже если это мерзко. Даже если это против всех принципов Ильи. Но он ничего не сделал. Даже не сел рядом хотя был уверен, что Петя бы только обрадовался. Илья воспринял это как личную обиду. Но вечером того же дня пришёл под дверь его номера, словно верная собачонка. Даже если Петя не звал. Особенно, если Петя не звал. Ему казалось, что если он не придёт, то Петя обязательно проведёт эту ночь с той сукой. А эта мысль выжигала ему мозг. Может быть, именно эта мысль и заставила его ответить на Петин поцелуй. Хватало лишь одной короткой вспышки сознания, в которой эта сука изгибается под Петей — как его крыло. Он представлял, как они стонут в унисон, как Петя вдалбливается в её тело, как нежно припадает губами к нему. И Илье хотелось блевать. От осознания того, что это вообще его волновало. От отвращения к самому себе. Такого липкого, что он решил запачкать им и Петю. Ведь именно поэтому поддался? Ведь поэтому ответил на поцелуй? Ведь если поделиться, это бремя перестанет быть столь тяжким и его наконец блять, отпустит. А Петя целовал отчаянно. Словно, ему тоже было больно. Больно, ведь Илья закатил на ночь глядя скандал из-за того какого-то завтрака. Больно, ведь Илье должно быть плевать на то, с кем вообще общается Петя. Больно, ведь им обоим было не плевать. Больше нет. Ведь у той девчонки были голубые глаза и блондинистые волосы. И она оказалась сборницей США. Петя был грешником, а Илья — величайшим из грехов. И пачкая своего святого, ему не стало легче. Илья чувствовал, как головку члена обхватили эти блядские губы и ему наконец стало легче. Как чужие руки надрачивали ему — в голове наконец-то было пусто. Как в него сделали мягкий толчок и стенки слизистой сжались, заставляя их застонать в унисон. С Ильёй, а не этой мерзкой сукой. Как Петя старался не сорваться и держать мягкий, почти безболезненный темп, но выходило дерьмово. Потому что Илья обвил руками его шею и подмахивал бёдрами навстречу. Петя стонал и целовал его. А Илья шептал: —We'll do it and the obsession will pass Он даже не знал слышал ли его Петя. Наверное, нет. Наверное, нет потому что Петя бы пресёк это на корню. Потому что Петя не терпел вранья. А это была самая настоящая концентрированная ложь. Квинтэссенция всех надежд Ильи, которые бы он хотел претворить в реальность. Может, тогда бы стало легче. Может, тогда бы он смог смотреть на своё отражение. Стало легче, когда он сцеловал свой вкус с чужих губ и обессиленно рухнул на кровать. Петя отвернулся, а он заплакал. Так глупо, так по-детски. Впору было бы себя пожалеть, но Илья чувствовал, как этот сгусток подобрался к горлу, и он больше не мог дышать. Не мог даже вдохнуть последний раз. Его затошнило, желудок свернулся в бесформенный комок требуя выпустить всю эту желчь наружу. Потому что Илья больше не мог. Совсем. Он бесшумно плакал и прислушивался к чужому дыханию. Они молчали так, словно никогда не были знакомы. Словно, это не они две минуты назад трахались до белых звёзд под глазами. Конечно не они. То были богоотступник и faggot. Сейчас, очнувшись от этого наваждения их накрыло волной осознания. Они оба стали теми, кого презирали. И Илья не мог этого выдержать. Он словно вор и преступник нацепил на себя одежду и вылетел из номера, услышав в спину короткое, отчаянное: —Ты так и уйдёшь, ничего не сказав? И он ушёл, так ничего и не сказав. Убежал, озираясь по сторонам словно стены могли что-то заподозрить и выдать его грязную тайну. Он почти видел эти кричащие заголовки в желтушных газетах и осуждающие реплики людей «мы не думали, что ты такой». Нет. Нет. Нет. Он только в номере обнаружил, что толстовка висела на нём слишком сильно. Она была Петиной. И это было единственным, что осталось у него кроме искромсанных воспоминаний. А затем Петя исчез. Ушёл из спорта, переехал из своей столицы куда-то в город потише, говорят, даже за границу. И Илья хотел бы случайно наткнуться на него в какой-нибудь из улочек Праги, например. Хоть блять, где-нибудь. Потому что у него в груди осталась зияющая дыра и он не знал, чем её залатать. Где искать мастера с нужным чертежом. Почему ему казалось, что он поступал правильно, когда встретил хорошую девушку и решил жениться на ней. Почему ему казалось, что он наконец нашёл своего мастера, а это оказался его личный палач и каждое касание, каждое объятие и стон — словно всход на персональный эшафот. Гильотина, которая никогда не ржавела, не тупела и не прекращала своей работы. Он смотрел в её голубые глаза, так сильно напоминающие его собственные и так сильно не похожие на его. Она не кусала губы, и не умела улыбаться так чтобы у Ильи болезненно сжималось сердце. Она не вызывала мурашек, её не хотелось — да и не получалось — ревновать. Она была идеальна: добра, мила, мягка с его родителями и всеми окружающими, но она была не для Ильи. Он чувствовал будто выкрал чей-то шанс на счастливую жизнь: она могла встретить кого-то благороднее, кого-то, кто полюбил бы её по-настоящему, кого-то, кого бы не сворачивало от отвращения после каждого секса. Но их беда была в том, что она любила Илью, а он великолепно умел играть нужные роли и носить маски. Они разошлись, когда с той ночи прошло двадцать лет. Она плакала и проклинала его за уничтоженные годы, но впервые за много лет он почувствовал облегчение. В конце концов, Илья тысячи раз предлагал ей уйти и даже если она не знала, что за эти годы он так и не смог её полюбить по-настоящему, то наверняка чувствовала. Но самообман — это сладкий опьяняющий наркотик — Илья знает не понаслышке. Но у него больше не осталось живого места чтобы вкалывать его вновь. Он весь покрыт открытыми ранами. —Ilya, — напомнил о себе голос журналистки. Она выговаривала его имя на американский манер. Никто и никогда больше не произносил его имя так, как он. —Have you ever really loved?— Он почувствовал, как немеют губы. —Yes, there was such a person in my life,—кивнул Илья и с ужасом выдавил осознание: —But I'm slowly starting to forget his face— Это интервью было дано в честь пятнадцатилетия его тренерской карьеры. Но ни одна живая душа так и не узнала имя того, чьи черты начали постепенно стираться временем в его сознании. Никто так и не узнал насколько он был любим. От Пети остались лишь воспоминания, отдающие горечью в душе, дурацкая толстовка с надписью: «Металлика!!!» и вечная тоска.