Час, когда тьма породила свет

‎В тот день, когда рухнуло государство Сяньлэ, небо над столицей было цвета запекшейся крови. ‎ ‎Безликий Бай, кукловод, стоящий за троном, не любил оставлять незавершенных дел. Когда поветрие Ликов — его величайшее творение и величайшее проклятие — прокатилось по землям бывшего наследного принца, он контролировал каждую крупицу темной ци с ювелирной точностью скорпиона, выбирающего жертву. Энергия смерти, гнева и отчаяния послушно вилась вокруг его пальцев, превращая людей в одержимых чудовищ и разнося заразу по городам. ‎ ‎Но даже такой мастер, как он, не мог предусмотреть всего. ‎ ‎После того как волна проклятий опала, и пепел Сяньлэ осел на руинах дворцов, Бай Усянь неожиданно почувствовал странную пульсацию. Часть высвобожденной им темной ци — ничтожный остаток, который не стоил его внимания, — не рассеялась в небытие, как это происходило обычно. Она зависла в воздухе, словно принюхиваясь, а затем, подобно стае голодных псов, почуявших добычу, устремилась на северо-запад. ‎ ‎Бай нахмурился под своей белой маской. Его воля была абсолютной в этом царстве хаоса, но сейчас часть силы вела себя так, будто ей что-то приказывал кто-то другой. ‎ ‎— Что там? — спросил он у пустоты, наблюдая, как черные нити энергии срываются с мест казней и полей сражений, уходя за горизонт. ‎ ‎Ему не ответили. Но если бы он обладал зрением, способным видеть сквозь пространство, он бы увидел, как эфемерные струйки тьмы стекаются к одной точке — к мрачному силуэту горы Луанцзан. ‎ ‎Гора Трупов. ‎ ‎Даже для Безликого Бая это место было окутано дурной славой еще до того, как он начал свою игру. Луанцзан был естественной воронкой, геологической аномалией, где тонкая грань между миром живых и миром мертвых была истончена настолько, что сама земля была покрыта плотью, скрывающей кости. Здесь темная ци не просто скапливалась — она жила. ‎ ‎Бай не стал препятствовать этому оттоку. В конце концов, гора была далеко, а его цель стояла на пороге падения. «Пусть, — подумал он тогда с легким презрением. — Мертвецам на Луанцзане будет немного уютнее». ‎ ‎Но он не знал, что его сила не просто растворится в недрах проклятой горы. ‎ ‎Первые потоки темной ци, упавшие на склоны Луаньцзан, не были поглощены землей, как это случалось с обычной энергией смерти. Здесь, на этой древней земле, пропитанной тысячелетней скорбью и гнилью, тьма обрела форму. ‎ ‎Она клубилась у подножия горы, сворачиваясь в тугие спирали, поднимаясь по склонам, оплетая голые ветви деревьев, что росли здесь испокон веков. Энергия сплеталась сама с собой, уплотнялась, пульсировала, словно огромное сердце, бьющееся в такт чему-то древнему и забытому. ‎ ‎Проходили годы. Десятилетия. ‎ ‎Тьма на Луаньцзан больше не была бесформенной. Она обретала очертания. ‎ ‎Сначала это был лишь силуэт — смутный, расплывчатый, похожий на тень, брошенную гигантским зверем на скалы. Но с каждым новым потоком ци, приносимым ветром с полей, где Безликий Бай продолжал свои игры, очертания становились четче. Плоть этой твари не была плотью в привычном понимании — она состояла из сгустков черной энергии, переплетенных с тем, что гора щедро предлагала: человеческими останками. ‎ ‎Через триста лет после падения Сяньлэ на вершине Луаньцзан уже не было сомнений — там обитал дракон. ‎ ‎Его тело было соткано из чистого мрака, но вдоль хребта тянулись шипы, от которых кровь стыла в жилах даже у самых отчаянных культиваторов. Это были не просто костяные наросты — это были человеческие позвоночники, сросшиеся воедино, грудные клетки, сплющенные и заостренные, фаланги пальцев, ставшие смертоносными иглами. Каждый шип хранил память о том, чьей костью был когда-то. Каждый шип тихо звенел, когда дракон двигался, издавая звук, похожий на далекий погребальный плач. ‎ ‎Дракон не спал. Он ждал. ‎ ‎Он стал стражем горы — не потому, что кто-то приказал ему это, а потому что сама суть Луаньцзан требовала защиты. Это место было хранилищем тьмы, накопленной за столетия, и любое живое существо, приближавшееся к нему, воспринималось как угроза. ‎ ‎Первыми погибли любопытные заклинатели, что пришли проверить слухи о нечисти на заброшенной горе. Дракон не дал им сделать и десятка шагов по склону. Он вынырнул из земли, словно сама гора разверзлась, и проглотил их вместе с мечами и талисманами, даже не дав понять, что произошло. Их ци впиталась в его тело, став еще одним слоем тьмы. ‎ ‎Затем были крестьяне из ближайших деревень, которые забрели слишком далеко в поисках дров или заблудившейся скотины. Дракон убивал их быстро, без наслаждения — они были слишком ничтожны, чтобы доставить удовольствие. Просто щелчок хвостом, и от человека остается лишь мокрое пятно на камнях. ‎ ‎Но были и другие. ‎ ‎Те, кого приносила на гору человеческая злоба. ‎ ‎На протяжении веков Луаньцзан стала излюбленным местом для расправ. Тех, кого ненавидели, кого желали уничтожить так, чтобы никто не нашел и следа, сбрасывали с обрыва в земли горы. Связанных по рукам и ногам, часто еще живых. И каждый такой человек падал вниз, пропитанный чужой ненавистью, которая обволакивала его ауру липким, ядовитым коконом. ‎ ‎Дракон чувствовал эту ненависть за версту. ‎ ‎Она была сладкой. Она была вкусной. ‎ ‎Ненависть, которой не принадлежала жертве, но которая горела вокруг нее, была для стража Луаньцзан лучшей приправой. Он не торопился с этими смертями. Он выползал из тени медленно, позволяя обреченному увидеть черную чешую, шипы из человеческих костей, горящие алым глаза, в которых не было ни капли пощады. Он давал им время на крик. На мольбы. На осознание того, что их последние мгновения будут принадлежать ему. ‎ ‎И когда ненависть в ауре жертвы достигала пика, смешиваясь с животным страхом, дракон смыкал пасть. ‎ ‎Это наслаждение длилось мгновение, но он помнил каждый такой миг. Каждую каплю чужой злобы, ставшей его пищей. ‎ ‎Проходили века. Безликий Бай, поглощенный своими грандиозными планами и интригами, которые плел на Небесах и под ними, постепенно перестал замечать, куда уходят остатки его темной ци. Сначала он изредка бросал взгляд в сторону Луаньцзан, но гора вела себя тихо, не проявляя никакой активности, которая могла бы нарушить его замыслы. ‎ ‎«Мертвые остаются мертвыми», — думал Бай, отворачиваясь. ‎ ‎Потом он забыл о горе вовсе. ‎ ‎Столетия стирали память. То, что когда-то казалось странной аномалией, теперь воспринималось как нечто должное. Темная ци рассеивалась — ну и пусть. Ее было много. Ее не жалко. Бай использовал свою силу так же щедро, как игрок, выигравший состояние, разбрасывает монеты — не считая, не заботясь, куда упадет каждая. ‎ ‎Он не знал, что каждая упавшая монета летит на Луаньцзан. ‎ ‎Он не знал, что там, в глубине горы, под слоями вековой тьмы и костяными шипами стража, его сила не рассеивалась. Она накапливалась. Она ждала. Она питала то, что должно было пробудиться. ‎ ‎Восемьсот лет Безликий Бай, сам того не зная, не проклинал государства и не мучил богов. Он кормил мертвеца, который когда-то изобрел искусство управления мертвыми. ‎ ‎И дракон на вершине горы, страж, сотканный из тьмы и костей, ждал этого пробуждения так же терпеливо, как ждал своих жертв.