Слабо?

Адель не любила слово «тихо». Тишина была врагом, потому что в тишине её собственные мысли начинали звучать слишком громко, а Адель предпочитала, чтобы громко звучала она. Сейчас, вонзив зубы в пластиковую вилку, которой она пыталась отделить кусок резиновой куриной котлеты от подгоревшей картошки, Адель слушала привычный шум школьной столовой. — ...я говорю ему: «Слушай, твой «Пассат» на механике — это, конечно, круто, но если ты не научишься чувствовать сцепление, мы въебёмся в столб на первом же светофоре», — разглагольствовал Макс, откинувшись на спинку стула и поправляя козырёк бейсболки. Он был главным рупором компании, но Адель знала, что стоит ей только захотеть, и она перекричит его, не напрягаясь. — Макс, у тебя проблемы с чувствительностью не только в сцеплении, — протянула Адель, не поднимая глаз от тарелки. Её карие глаза, один из которых скрывала голубая линза, следили за тем, как крошатся панировочные сухари. Голубая линза была фишкой. Маленькой деталью пазла, из которого складывался образ Адель. Компания захихикала. Здесь были свои: вечно поддакивающая ей Аня с каре, которую Адель держала при себе скорее по привычке, чем из симпатии, молчаливый и вечно сосредоточенный на телефоне Коля и пара ребят помладше, которые смотрели на Адель с таким обожанием, будто она была рок-звездой. — Ой, иди ты, — отмахнулся Макс, но осаживать её не стал. — Ты бы лучше за своей тачкой следил, — добавила Адель, ковыряя картошку. — А то въебешься не на светофоре, а на первой же кочке, когда твоя подвеска развалится. — Подвеска у меня в порядке, — обиженно сказал Макс. — Я вообще не пойму, чё ты придралась. — Я не придираюсь, я констатирую факт, — Адель наконец подняла голову и одарила его своей фирменной полуулыбкой — той, которая заставляла парней чувствовать себя идиотами, а девчонок — завидовать. — Ты три месяца говоришь про этот «Пассат», а я его так и не видела. Где он, Макс? На эвакуаторе? Коля хмыкнул, не отрываясь от телефона, а Макс покраснел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент Адель перестала его слушать. Её взгляд зацепился за то, что выбивало её из привычной колеи. За соседним столом, в компании девчонок из параллельного класса, сидела Вика. Адель видела её в школе уже третью неделю. Переводная. Обычно Адель было плевать на новеньких — они либо начинали бегать за ней, пытаясь втереться в доверие, либо тупо сливались в серую массу. Но эта была другой, бельмом на глазу, занозой, которую хотелось выковырять. Чёрные длинные волосы, завязанные в тугой пучок, из-под которого на висках выступали аккуратно выбритые узоры, делали её похожей то ли на воина из фэнтези, то ли на участницу подпольных бойцовских клубов. Она сидела в идеально чистом спортивном костюме Адидас, с прямой спиной, и слушала что-то, что говорила ей на ухо соседка — Ритка Соболева, которую Адель терпеть не могла за её вечное кислое выражение лица. Вика слушала не просто внимательно, а с какой-то скучающей вежливостью. Она не смеялась, не пыталась вписаться в общий разговор, просто кивала, будто одобряя чью-то глупую тираду, как старшая сестра, снисходящая до младшего брата. И именно это бесило Адель больше всего. — Что она там забыла? — громко, так, чтобы соседний стол услышал, спросила Адель, кивнув в сторону Вики. — Соболева, ты теперь в секции по боулингу? Или это твоя телохранительница? Ритка вздрогнула и бросила быстрый взгляд на Вику. Адель ждала реакции. Ждала, что та дёрнется, посмотрит на неё, вступится за свою новую подружку, однако Вика даже не повернула головы. Она лишь чуть заметно приподняла левую бровь, продолжая смотреть прямо перед собой, и что-то коротко сказала Ритке. Та хихикнула. Это было как пощёчина. Раздражение на того, кто посмел не заметить её присутствия. Адель привыкла, что мир вращается вокруг её дерзких выходок, ярких линз и громкого голоса, а тут какая-то «спортивная сектантка» в три полоски делает вид, что она — пустое место. — Слышишь, мрачная! — крикнул Макс, уловив настроение Адель и решив подыграть. — Тебя Адель спросила! Вика с ленцой повернула голову. Её абсолютно равнодушный взгляд прошелся по Максу, словно тот был предметом мебели, и остановился на Адель. В нём не было вызова, страха и даже интереса. — Совет на будущее, — Вика понизила голос, заставляя собеседницу прислушаться. — Следи за своей едой так же внимательно, как за чужими взглядами. Твоя компания растащит всё подчистую, пока ты тут старательно будешь производить впечатление. Адель моргнула. Она опустила взгляд на свою тарелку, и правда — котлета куда-то исчезла. Пацаньё, которое сидело рядом, замерло с виноватыми лицами. Обычно это был момент, когда Адель взрывалась, начиная скандал, ставя всех на место, но сейчас она опоздала с реакцией, и этот провал в её образе идеального контролёра был на руку Вике. — Ах ты... — Адель подалась вперёд, но Вика уже отвернулась, демонстративно доставая телефон и начиная в нём что-то листать. Это было унизительно. Не сам факт кражи котлеты, а то, как легко и незаметно эта новая подрезала ей крылья. —Адель, — тихо сказал Макс, наклоняясь к ней. — Ты чё, реально не заметила, как они стырили? Я думал, ты специально. — Заткнись, — процедила Адель, не отрывая взгляда от Вики. Весь оставшийся урок литературы Адель просидела, уставившись в одну точку. Она рисовала в тетради чёрные завитушки, превращая их в волосы, собранные в пучок, а затем яростно зачёркивала рисунок ручкой, прорывая бумагу. Макс, сидевший сзади, то и дело пинал её ногой, пытаясь выведать, когда она устроит разнос «этой сучке». — Забей, — шепнул он на большой перемене, когда они вышли на крыльцо школы. — Тронь её, и сразу станет ясно, что она тебя зацепила. А ей только этого и надо. — Да кому она нужна, — фыркнула Адель, закуривая электронку, хотя внутри всё кипело. — Просто бесит, что ходит тут с видом, будто ей все должны. — Слышал, её из прошлой школы попёрли, — встрял в разговор Коля, наконец оторвавшись от телефона. У него был талант выуживать сплетни. — За то, что она там... ну, это... с девочками мутила. Одноклассницы её зажали в туалете, а она двоим носы разбила. — А она реально... ну, того? — спросила одна из девчонок помладше, косясь на Адель, чтобы понять, можно ли говорить на эту тему. — Лесбиянка? Адель скривилась. «Лесбиянка». Слово было скользким и липким. В их компании оно было чем-то вроде шутки, способом подколоть друг друга, но за пределами шуток оно вызывало неловкость. — А какая разница? — неожиданно резко сказала Адель. Все обернулись к ней. Она сама не ожидала от себя этой резкости. — Пусть хоть с козлами, хоть с кем. Мне плевать. — Ты же сама говоришь, что она бесит тебя, — заметил Макс. — Она бесит меня своим поведением, а не тем, кого она... — Адель запнулась, подбирая слово. — Не тем, что у неё в постели. В компании повисла неловкая тишина. Аня переглянулась с Максом, Коля снова уткнулся в телефон. — Говорят, у неё мотоцикл, — добавил Коля, понизив голос. — Старый «Ямаха». Сама ремонтирует. Может, она не такая и тухлая... — Ого, какая крутая, — саркастично протянула Адель. — Механик-лесбиянка. Прям мисс Вселенная. Она представила себе Вику с длинными волосами, собранными в пучок, в её дурацком спортивном костюме, склонившуюся над двигателем. Представила, как её пальцы, испачканные в масле, крутят гайки, как она хмурится, когда что-то не получается, как она вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя чёрную полосу. Почему-то эта картина вызвала не презрение, а странное, пульсирующее любопытство. Ей захотелось увидеть это. Увидеть, как Вика возится с железом, как ругается, когда ключ соскальзывает, как улыбается, когда двигатель наконец заводится. /// Следующие три дня Адель не оставляла попыток задеть Вику, но та вела себя как стена. Она не искала компанию, не вписывалась в общую тусовку, но и не была изгоем. С ней здоровались, она отвечала, иногда даже улыбалась, но этой своей «взрослой» улыбкой. Она была сама по себе, и это одиночество казалось не слабостью, а осознанным выбором. И это бесило Адель до зубовного скрежета. Перелом наступил в пятницу, в раздевалке после физры. Компания Адель собралась у её шкафчика, обсуждая, где взять алкоголь на вечеринку у Макса. Адель, полураздетая, в одних спортивных штанах и майке, поправляла свою голубую линзу, глядя в маленькое зеркальце. — Я слышала, ты на новую нацелилась, — хихикнула Полина из параллели, кивая в сторону двери спортзала, где всё ещё тренировалась Вика. — Может, ты ей нравишься? Поэтому она так смотрит? — Она смотрит как баран на новые ворота, — отрезала Адель. — И вообще, мне плевать. — А мне кажется, она просто играет в неприступность, — вставила одна из девчонок помладше. — Адель, ну правда, ты можешь любую охмурить. Даже её. — Охмурить? — Макс, который уже выходил из мужской раздевалки, услышал последние слова. — О, это идея! Адель, а слабо? Говорят, она вообще на парней не ведётся. Если ты сможешь вскружить голову этой "механике", то я... я угощаю всех пивом. В воздухе повисло напряжение. Адель представила лицо Вики, когда она разобьёт ей сердце или, что ещё лучше, влюбит в себя, а потом при всех расхохочется, сказав: «Ты реально поверила, что я буду встречаться с лесбой?» Это будет идеальное унижение. Искупление за ту неловкость в столовой. — Да легко, — Адель щёлкнула замком шкафчика и накинула на плечи рубашку. — Даже напрягаться не буду. Через две недели она будет таскаться за мной хвостом. — На слабо? — подначил Макс, протягивая ей смятую купюру в пять тысяч рублей. — Закрепи. — На спор, — холодно ответила Адель, забирая деньги. — Но условие: никто не лезет. Я сама решу, когда и как это закончить. И когда я её брошу, вы все будете смотреть и аплодировать. Она говорила громко, уверенно, чувствуя на себе восхищённые взгляды своей свиты. И уже начала продумывать план. Нужно было подойти к Вике, извиниться за ту сцену в столовой, проявить интерес. Девушка уже вышла из раздевалки, когда её окликнула Ритка Соболева. Та стояла в углу, нервно теребя лямку рюкзака. — Адель, — тихо сказала она. — Не надо. Оставь Вику в покое. Адель замерла, развернулась и посмотрела на Ритку сверху вниз. Соболева была тихой и неприметной. Обычно Адель не обращала на неё внимания. — Что-что? — переспросила Адель, наклонив голову. — Я слышала ваш спор, — Ритка побледнела, но не отвела взгляд. — Она не игрушка. И если ты сделаешь ей больно... — Что ты сделаешь, Соболева? — Адель сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Пожалуешься классной? Или приведешь свою подружку, чтобы она мне нос разбила? Слышала, у неё хорошо получается. — Она просто человек, который заслуживает, чтобы к нему относились честно, — прошептала Ритка. — А ты... ты даже не знаешь, что такое быть честной.  — Иди отсюда, Соболева, — холодно бросила Адель. — Иди, предупреди свою Вику, если хочешь. Это ничего не изменит. Но Ритка не пошла предупреждать. Она лишь покачала головой и вышла, оставив после себя тяжелый осадок. На секунду Адель почувствовала укол чего-то похожего на стыд, но тут же задавила это чувство.  В понедельник Шайбакова подошла к Вике. Вика, как обычно, сидела на подоконнике в холле второго этажа, с наушником в одном ухе, и читала что-то в телефоне. Рядом с ней лежала потёртая мотоциклетная перчатка. Адель подошла, встала напротив, заслоняя ей свет, и выдернула наушник. — Эй, — сказала Адель, стараясь, чтобы голос звучал не вызывающе, а… мягко. Это было непривычно и тяжело. — Надо поговорить. Николаева подняла на неё глаза. Она молчала, давая Адель пространство для манёвра. — Короче... — Адель вздохнула, делая вид, что ей действительно трудно это говорить. — Я была дурой в столовой. И вообще была. Просто... не знаю. Ты новенькая, я привыкла быть главной, а тут... ну, не важно. В общем, я хочу извиниться. Она замолчала, изучая реакцию. Вика никак не реагировала. — Мне не нужны твои извинения, — наконец спокойно сказала Вика. — Ты делаешь это не для меня. — Что? — Адель опешила. — С чего ты взяла? — Если бы ты извинялась для меня, ты бы не смотрела на Макса, который стоит за углом и кидает тебе одобрительные жесты, — усмехнулась Вика, кивая куда-то в сторону. — И у тебя был бы нормальный повод, а не «я привыкла быть главной». Это детский сад. Адель покраснела впервые за долгое время. Её план рушился на первой минуте. — Ладно, — сказала Шайбакова, внезапно переходя на правду, потому что врать этой девушке, которая видела людей насквозь, было бесполезно. — Я реально была дурой. Меня бесит, что ты на меня не смотришь. Бесит, что ты такая... спокойная. Я хочу... — она запнулась, чувствуя, как слова сами вылетают. — Я хочу понять, что у тебя в голове. Давай просто... проведем время вместе? Без всей этой школьной фигни. Вика долго смотрела на неё. Так долго, что Адель захотелось провалиться сквозь пол. А затем Вика сделала то, чего Адель никак не ожидала. Она улыбнулась. Не снисходительно, а как-то по-настоящему тепло, и от этой улыбки у Адель внутри всё перевернулось. — Ладно, — сказала Вика. — В среду после уроков я меняю резину на мотоцикле. Если хочешь понять, что у меня в голове, — придется испачкать руки. //// Среда наступила. Небо было серым, пасмурным, и к трём часам дня, когда прозвенел последний звонок, запахло дождём. Адель стояла у крыльца, засунув руки в карманы широких джинсов, и делала вид, что проверяет сообщения в телефоне. На самом деле она уже двадцать минут тупо смотрела на список контактов и перебирала пальцами, чувствуя, как под ногтями скапливается нервная энергия. Вся её компания разбрелась по домам, но перед этим Макс подошёл, хлопнул по плечу и многозначительно подмигнул. Адель едва сдержалась, чтобы не послать его куда подальше. Вчера, когда она объявила, что Вика согласилась на «тусовку» все восприняли это как должное.  А она не спала последние две ночи. Вернее, спала, но сны были спутаными, а просыпалась она с одним и тем же чувством, будто стоит на краю батута, зная, что сейчас прыгнет, но не понимая, взлетит или сломает шею. — Долго стоять будешь? Адель дёрнулась. Вика возникла из-за угла школы бесшумно, как тень. На ней был тот же спортивный костюм, но чёрный с белыми полосками, и лёгкая ветровка, накинутая сверху. Волосы снова были собраны в высокий пучок, выбритые виски подчеркивали линию скул. В одной руке она держала шлем, в другой — пакет, из которого торчала какая-то железяка. — Я не стою, я жду, — буркнула Адель, пряча телефон. — Ты сказала в три. — Я сказала «после уроков», — спокойно поправила Вика, проходя мимо. — Иди за мной. Стоянка за гаражами. Адель пошла следом, чувствуя себя щенком на поводке. Вообще-то, она должна была вести, задавать тон, контролировать ситуацию. Вместо этого ловила себя на том, что рассматривает спину Вики — прямую, собранную, с идеальной осанкой, которой у Шайбаковой никогда не было. Она всегда сутулилась, прячась за своей дерзостью. Вика же, казалось, не пряталась. — Слушай, — сказала Адель, чтобы нарушить тягостное молчание. — А зачем тебе менять резину, если сейчас сентябрь? Ещё тепло. — Потому что резина летняя, а я в прошлом году на ней чуть не убилась, когда в октябре дождь пошёл, — ответила Вика, не оборачиваясь. — И вообще, лучше переобуться, когда не накосячил, чем ждать, пока накосячишь. Логика тебе знакома? — Очень смешно, — Адель скривилась. — Ты всегда такая умная? — Нет, иногда я бываю ещё и терпеливой. Они свернули за гаражи. Здесь была импровизированная стоянка — пара ям, куча мусора и три стареньких автомобиля, которые, судя по виду, не ездили уже лет десять. А среди этого убожества стоял мотоцикл. Адель замерла. Это был не тот новенький блестящий спортбайк, который она ожидала увидеть. Мотоцикл выглядел старым, даже древним. Тёмно-синий, почти чёрный, с облезшей краской на баке и потёртым сиденьем, обмотанным изолентой в одном месте. Это был Ямаха, модель, которую Шайбакова не смогла бы определить, даже если бы очень захотела. Но в нем было что-то... живое. Он не стоял мертвым грузом, как эти ржавые автомобили. Он ждал. В каждой царапине, в каждом болте чувствовалась рука, которая его касалась, чинила и заботилась. — Вот это да, — выдохнула Адель, и это вырвалось искренне. — Он... старый. — Ему двадцать три года, — Вика опустилась на корточки рядом с передним колесом, доставая из пакета ключ и домкрат. — Он старше нас с тобой, но надежнее любого нового пластикового ведра. — И ты на нем гоняешь? — Я на нем езжу, — поправила Николаева, надевая перчатку. — Гоняют те, кому не жалко своей шкуры, а я хочу дожить до выпускного. Адель присела рядом на корточки, чувствуя, как джинсы натягиваются на бёдрах. Она смотрела, как Вика ловко, без лишних движений, поддомкрачивает переднюю часть мотоцикла. Её пальцы уверенно работали с ключами, и в этом было что-то завораживающее — не сексуальное, ни в коем случае. — Ты сама всему научилась? — спросила Шайбакова, протягивая руку к колесу. — Не трогай, — резко крикнула Вика, и Адель отдернула руку, как от огня. — Прости, — уже мягче добавила девушка. — Просто если неправильно держать, можно пальцы отдавить. Дай я покажу. Она взяла руку Адель своей — рука была тёплой, пальцы длинные — и медленно подвела ладонь Адель к спице колеса, показывая, как нужно держать, чтобы не пораниться. — Чувствуешь? Здесь нужно фиксировать вот так, а ключ идёт сюда. Адель не чувствовала ничего, кроме бешеного пульса в висках. Касание Вики обжигало, и в голове пронеслась паническая мысль: «Ты должна думать, как её потом унизить, а не о том, какие у неё пальцы». — Поняла, — выдохнула Адель, отдергивая руку. Вика посмотрела на неё с лёгким недоумением, но ничего не сказала.  — Возвращаясь к твоему вопросу, – меня отец учил. У него была своя мастерская. Он говорил: «Девочка должна уметь всё, чтобы никогда не зависеть от мужика, который ключ не в ту сторону крутит». — А где он сейчас? — Умер, — сказала Вика без эмоций. — Два года назад. У него был рак. Адель не знала, что сказать. В её мире люди не умирали. В её мире были споры, гулянки, разборки, но не смерть. Она смотрела на Вику, которая спокойно накачивала новую покрышку, и чувствовала, как что-то внутри неё неприятно жжёт. — Мне жаль, — сказала она, и это было искренне. — Не надо, — Вика пожала плечами. — Он научил меня главному, а остальное я сама. Они работали молча следующие полчаса. Адель подавала инструменты, путаясь в названиях, пару раз уронила гайку, и каждый раз Вика терпеливо объясняла заново. К тому моменту, когда первое колесо сняли, Адель вымазалась в масле по локоть, разодрала ноготь и чувствовала себя так, будто пробежала кросс. — Ты медленная, — беззлобно заметила Вика, откручивая старую покрышку. — Но не ноешь. Это плюс. — Я не умею ныть, — фыркнула Адель, вытирая лоб тыльной стороной ладони и размазывая грязь по лицу. — Это для слабаков. — А для кого тогда твоя голубая линза? — неожиданно спросила Вика, не поднимая головы. — Для слабаков или для себя? Адель застыла. Никто никогда не задавал ей этот вопрос. Никто. Все просто принимали как данность — ну, линза, ну, прикольно, Адель такая Адель. — А что с ней не так? — Адель старалась, чтобы голос звучал равнодушно. — Просто цвет. Мне нравится. — Тебе нравится выделяться, — поправила Вика. — Но выделяться и быть собой — это разные вещи. Люди надевают что-то яркое, чтобы никто не заметил, что внутри темно. Шайбакова почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Ей захотелось встать, пнуть мотоцикл, наорать и послать собеседницу к чёрту на куличики, но она не сделала из этого ничего. Просто сидела и смотрела, как Вика ловко натягивает новую покрышку на диск, и думала о том, что эта девушка, которую она должна была унизить, только что раздела её догола одним предложением. — А ты? — тихо спросила Адель. — Ты выделяешься? — Я нет, — Вика пожала плечами. — Мне лень. Выделяться — это тратить энергию на то, чтобы другим было что обо мне думать. А мне плевать, что они думают. — И тебе не страшно? — вопрос вырвался раньше, чем Адель успела его проглотить. — Что они говорят... ну, там... про тебя. Вика наконец подняла голову. Их взгляды встретились, и в серых глазах не было ни вызова, ни жалости. Только спокойная, немного усталая правда. — Ты про лесбиянку? — спросила Вика прямо. Адель дёрнулась, будто её ударили. Слово прозвучало грубо, громко и неуместно. Она не знала, куда деть глаза. — Я не... — Не надо, — Николаева вернулась к колесу. — Я знаю, что говорят. Говорили и в прошлой школе. Будут говорить и в этой, пока не перестанет быть интересно. А когда перестанет — найдут кого-то другого. Так всегда работает. — И тебе правда всё равно? — Мне не всё равно, когда мне угрожают в туалете, — голос Вики стал жёстче. — Мне не всё равно, когда моей маме звонят и говорят, что её дочь — позор. А на слова... на слова мне плевать. Слова не убивают. Адель замолчала. Она вдруг остро, до физической боли, осознала, что все эти дни, все эти подколы, всё её бешенство из-за того, что Вика на неё не смотрит — это было частью того самого шума. Она сама была тем шумом, от которого Вика устала, но терпела. И сейчас Вика сидела здесь, в грязи, с маслом на руках, учила её менять колесо, потому что... почему? — Почему ты согласилась? — спросила Адель. — Ну, со мной провести время. Ты же понимаешь, что я... — Что ты? — Вика усмехнулась. — Хочешь сказать, что ты такая же, как они? Нет. Ты другая. Ты не из тех, кто говорит за спиной. Ты говоришь в лицо. Это редкость. И ещё... — она сделала паузу, откручивая последний болт, — у тебя глаза живые. За всей этой линзой и кудрями видно, что ты ещё не сломалась. А таких, как ты, я уважаю. Они закончили с колёсами, когда начало темнеть. Адель была грязная, уставшая, но впервые за долгое время чувствовала себя не пустотой, а наполненной чем-то тяжелым и важным. — Могу подвезти, — предложила Вика, кивая на мотоцикл. — Если не боишься. — Я ничего не боюсь. Вика достала второй шлем из кейса, пристегнутого к баку. — Надевай. Адель натянула шлем на голову, и он тут же съехал на глаза, закрывая половину обзора. Размер явно был мужской, или просто голова у Вики была больше. Шайбакова попыталась поправить ремешок сама, но пальцы запутались в нейлоновых ремешках, и она только сильнее затянула узел, который теперь давил на горло. - Стой, - Вика шагнула ближе. - Ты сейчас себя задушишь. Она встала вплотную. Так близко, что Адель чувствовала тепло её тела через тонкую ткань своей футболки. Вика подняла руки к её лицу, и Адель инстинктивно замерла. Девушка расстегнула ремешок, поправила шлем, сдвинув его чуть назад, чтобы край не давил на лоб, и застегнула снова, плотно, но не слишком. - Так лучше? - спросила Вика в сантиметре от лица Адель. Адель смотрела в карие глаза, чувствуя запах масла, кожи и ещё чего-то сладкого, может шампунь. Карие. Она раньше не замечала, что у Вики карие глаза. Думала, серые. Но сейчас, в сумерках, под тусклым светом фонаря, который едва пробивался сквозь ветки, они были тёплыми, шоколадными. И в них не было привычного холода. — Держись за меня, — сказала Вика, надевая свой шлем. — Крепко. Если упадешь - убьёшь нас обеих. Адель села сзади, и первое, что она почувствовала — это неуверенность. Ее ноги не знали, куда деться, руки повисли вдоль тела, и она поняла, что понятия не имеет, как правильно сидеть на мотоцикле. Она видела это только в кино, там всё выглядело легко и сексуально. Сейчас же она чувствовала себя неуклюжим мешком картошки, который вот-вот свалится. — Обхвати меня, — сказала Вика, не оборачиваясь. В шлеме её голос звучал приглушенно, но командирские нотки пробивались сквозь пластик. — Не стесняйся. Если будешь висеть, как тряпка, нас размажет по асфальту на первом же повороте. — Я не стесняюсь, — огрызнулась Адель. Она положила руки на талию Вики. Под тонкой тканью спортивной кофты чувствовались твердые мышцы, и это почему-то сбивало с толку. Адель ожидала, что девушка будет мягкой, податливой, как все, кого она обнимала раньше, но Вика была другой. — Крепче, — скомандовала Вика. — Обними меня так, будто я твоя единственная надежда не сдохнуть сегодня. Потому что так и есть. Адель стиснула зубы и прижалась. Ее руки сомкнулись вокруг талии Вики, грудь прижалась к спине, и она почувствовала, как через ткань передаётся тепло. Вика была горячей, несмотря на холодный вечер, и этот жар проникал сквозь одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. — Готова? — спросила Николаева. — Да, — выдохнула Адель. Вика нажала на стартер, и двигатель ожил. Это был рык. Звук прошел через тело Адель, заставив её внутренности сжаться, а сердце пропустить удар. Она почувствовала вибрацию двигателя в бедрах, в позвоночнике, в кончиках пальцев, которыми вцепилась в компаньонку. Мотоцикл дёрнулся, и Адель вскрикнула, но ветер тут же украл её крик. Они вылетели из-за гаражей. Шайбакова зажмурилась. Первые несколько секунд она ничего не видела — только вспышки фонарей сквозь закрытые веки. Ветер бил в лицо с такой силой, что казалось, он срывает кожу. Её короткие кудри хлестали по щекам, выбиваясь из-под шлема, и она пожалела, что не собрала их, как Вика. Но было уже поздно. — Открой глаза, трусиха! — крикнула Вика, и голос её пробился сквозь рёв двигателя и свист ветра. Адель открыла, мир ударил её по глазам. Они летели по ночному городу, и всё вокруг превратилось в размытые пятна. Фонари растягивались в светящиеся линии, как на замедленной съёмке, и проносились мимо, оставляя за собой шлейфы оранжевого и белого. Машины казались призраками — они появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, и Адель не могла понять, как Вика умудряется лавировать между ними на такой скорости. Она смотрела на выбритый затылок Вики. Свет фонарей скользил по гладкой коже, по краю шлема, по тонкой линии шеи, уходящей под воротник кофты. Мотоцикл накренился на повороте, и Адель почувствовала, как её тело подчиняется центробежной силе. Она инстинктивно прижалась к Вике сильнее вцепившись в неё так, что костяшки пальцев побелели. Ей казалось, что если она ослабит хватку, хоть на секунду, её сбросит, и она останется лежать на холодном асфальте где-то позади. — Дыши! — крикнула Вика, и Адель поняла, что не дышала последние несколько секунд. Она судорожно вдохнула, а холодный воздух обжег лёгкие. В нём смешивались запахи бензина, нагретого асфальта, осенних листьев, и когда она прижималась лицом к спине Вики, — тот самый запах, который она уловила, когда девушка поправляла ей шлем. Адель не знала, сколько они ехали. Она чувствовала, как бёдра Вики двигаются в такт поворотам, как напрягаются и расслабляются мышцы живота под её руками, и это было слишком интимно, слишком близко для того, что должно было быть просто поездкой. Шайбакова поймала себя на том, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Это открытие ударило её сильнее, чем ветер.  Они проехали через мост. Внизу текла река, и ветер стал резче, холоднее. Адель поёжилась, и Вика, будто почувствовав это, чуть откинулась назад, прижимая её к себе сильнее. Жест был незаметным — может, случайным, может, нет, но Адель почувствовала это тепло, и ей стало легче. Шайбакова посмотрела вниз, на чёрную воду, в которой отражались огни, и ей показалось, что они летят над пропастью. Сердце ушло куда-то в живот, а она вцепилась в Вику так, что та, кажется, что-то сказала — то ли ругнулась, то ли рассмеялась. Ветер унес и это. — Почти приехали! — донеслось до Адель сквозь шум. И её кольнула паника. Нет. Не сейчас. Пусть ещё немного. Мотоцикл замедлился, и Адель почувствовала, как реальность возвращается. Звук двигателя сменил тон с агрессивного рыка на спокойное урчание, ветер ослаб, и мир снова обрёл чёткость. Они въехали во двор её дома, Вика остановилась у подъезда, заглушив двигатель. Тишина, которая наступила после, оглушила больше, чем рёв мотоцикла. Адель сидела, не двигаясь, продолжая обнимать Вику, хотя в этом уже не было необходимости. — Приехали, — сказала Вика, снимая шлем. Её волосы рассыпались по плечам, выбившись из пучка, и в свете фонаря Адель увидела, что её лицо раскраснелось, а в глазах пляшут искры. — Ты как? Адель не могла ответить. Она сняла шлем трясущимися руками, не попадая в ремешок, и уставилась на Вику. В голове был хаос. Ей хотелось сказать что-то привычное, вроде «нормально, бывало и быстрее», но слова не шли. Вместо этого она сказала то, о чем пожалела сразу же, как только звук сорвался с губ: — Я никогда не чувствовала ничего подобного. Вика посмотрела на неё долгим взглядом, в котором смешивались удивление и любопытство. — Ничего подобного? — переспросила Николаева. — В смысле — скорость? — В смысле — всё, — выдохнула Адель. Вика молчала несколько секунд. Потом медленно протянула руку и убрала выбившуюся кудряшку с лица Адель. Кончики пальцев задержались на щеке, и Адель замерла, чувствуя, как этот простой жест прожигает её насквозь. — Это только начало, — тихо сказала девушка. — Если захочешь продолжения. Адель смотрела в её глаза, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Что ты делаешь? Ты должна помнить, зачем всё это». Но мысль утонула в карем взгляде, в тепле пальцев на щеке, в запахе масла и цветов, который теперь навсегда въелся в память. — Хочу, — сказала Адель.  И это было самое честное слово, которое она произнесла за последние три года.  — А отпускать меня будешь? Адель разжала пальцы. Они затекли, и она с трудом разогнула их. Слезла с мотоцикла, и ноги оказались ватными — колени дрожали, и не от холода. — Спасибо, - сказала она, отводя глаза. - За... ну, за всё. — В пятницу у нас с ребятами выезд за город, — Вика завела двигатель, но не тронулась с места. — Костёр, музыка, глупости всякие. Если хочешь — приезжай. Без своей свиты. Только ты. Адель кивнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Вика кивнула в ответ, развернулась и уехала, оставив после себя запах бензина и гул в ушах. В кармане завибрировал телефон.  Макс: «Ну чё, как успехи? Обработала эту?». Адель посмотрела на экран, на это сообщение, и ей стало физически тошно. Она зашла в подъезд, поднялась к себе, скинула грязную одежду прямо на пол в коридоре и встала под душ. Вода была обжигающе горячей, но она не чувствовала ничего, кроме дрожи, которая била изнутри. Шайбакова выключила воду, вытерлась, подошла к зеркалу. На неё смотрела девушка с короткими мокрыми кудрями, с карим глазом и голубой линзой на другом.  «Выделяться и быть собой — это разные вещи», — всплыли слова Вики. Адель медленно поднесла пальцы к глазу и, зажмурившись, вытащила линзу. Глаза защипало. Она открыла их и посмотрела на свое отражение. — Что ты делаешь? — прошептала она своему отражению. Зеркало не ответило. Оно лишь показало ей правду, от которой она бежала все эти годы: она не хотела унижать Вику. Она вообще никогда и никого не хотела унижать.