Н(в)аш единственный шанс

Петя цепляется руками за трубу обогревателя. Плитка в ванной расплывается перед глазами, и горячее, почти обжигающее под ладонями — единственное, что держит в сознании. Он пытается сосредоточиться на своём отражении в зеркале, но не может, не понимает как. Колени касаются пола, разбиваются уже который раз за последние дни. Его выворачивает наружу. Красивые белоснежные лепестки перемазаны кровью, они падают в унитаз, на пол, на колени. Петя уже не понимает, это их так много или у него двоится в глазах. Вытирает рот тыльной стороной ладони, сливает воду и садится на пол, опирается спиной на холодную стену. Так он и умрёт, думает. В холоде собственной ванны, под шум набирающегося бака и собственного сбитого, поверхностного дыхания. Под стук сердца где-то в горле, под урчание живота, под тихие слёзы, которые предательски катятся из глаз. Он хватается руками за голову, пачкает длинные волосы и плачет, всхлипывает так надрывно, что у самого ёкает сердце. Дурак, дурак, дурак. Влюбиться в человека, который не помнит, кто ты? Как можно было!.. Но Петя влюбился. В русые, позже высветленные, но всё такие же красивые волосы; в голубые глаза, смотрящие прямо в душу из каждого интервью; в улыбку настолько беспечную и в эмоции настолько яркие, что Петя ослеп и оглох. Притупились все чувства: радость от первого места, от золота; вкус маминых котлет и братовых стейков; смех друзей и сокомандников. Все, кроме откусывающей по кусочку от сердца и души влюблённости. Любви? Петя не знает. Он съезжает по стене вниз, ложится, обхватывает себя руками и зажмуривается. Кто-то сказал ему когда-то, что ему не идёт плакать, и больше он не плакал: ни после прокатов, ни после неудач, ни после смертей. К сожалению, их в мире было предостаточно. Будет ли он следующим? Закроет глаза и больше никогда не проснётся? Не увидит солнце, лёд, не увидит его… Петя широко распахивает глаза. Сон правда подбирается опасно близко, и он не может позволить себе уснуть, не может и не хочет. Потому что во сне станет ещё хуже; потому что бодрствуя, Петя может отвлечься на молитву — во сне Илья не позволяет. Во сне Илья забирает его волю, его желание, его душу. Илья забирает его всего, прижимает к себе близко-близко и что-то шепчет в волосы. И Петя не хочет просыпаться. Вылет на олимпиаду через два дня. Вероника Анатольевна наверняка звонила сегодня уже не раз, чтобы напомнить, чтобы он ничего не забыл взять, но телефон давно оставлен, потерян где-то в комнате. Чтобы не видеть, не слышать, не загонять себя в могилу ещё глубже и быстрее каждой фотографией, каждым видео. Петя знал, что умрёт когда-нибудь. Конечно, знал, читал, что тело умирает, а душа попадает на небо, на суд Божий. Апостол Пётр — его тёзка, какая ирония — пропускает в Рай праведников, молившихся, чистых и невинных. Был ли он теперь невинным? После такой грешной любви? От которой и умрёт, которая задушит его белыми розами прямо в собственной квартире, разрежет шипами все внутренности и превратит в красивую клумбу. Петя чувствует, как цветы живут в нём. Помнит, как в один день выкашлял лепесток и сразу всё понял. Гадать не пришлось — Илья был везде, говорил из каждого утюга, который был Пете доступен. Влад шутил, что друг уж слишком увлёкся «первоклассным фигуристом», что, возможно, было что-то ещё, кроме духа соперничества и уважения. Дошутился. Тип болезни у Пети оказался какой-то медленный. Почти год ушёл лишь на то, чтобы это начало приносить хоть минимальный дискомфорт, ещё полгода чтобы получать по лепестку в день, пару месяцев — и Петя ощутил, как тяжело стало дышать. Теперь стебли подбирались практически к горлу, целые бутоны прорывались наружу. Петя продолжал давить себя, продолжал кататься и, несмотря на ситуацию, всё ещё был заявленным участником олимпиады в Милане. Ехать не хотелось от слова совсем; хотелось только… Что ему вообще хотелось? Маму увидеть хотелось, папу тоже. Но к родителям в таком состоянии заявляться нельзя было категорически — сердце не выдержит. Старший сын, в конце концов, и если узнают, что довёл себя до такого состояния, даже отец-священник на пропуск в Рай не намолится. К братьям хотелось, к сестре, к их летним поездкам куда-то к морю. Чтобы тёплый ветер в лицо, чтобы вода солёная на коже высыхала и чтобы видео смешные на память остались. Но сейчас была зима, холодная, Питерская, а дожить до весны Петя мог лишь в мечтах. На лёд хотелось. Он попросил пару дней отдыха у Дайнеко, чтобы морально на олимпиаду настроиться, но на лёд приходил, катал прыжки и дорожки каждый день. Каждый, но не сегодня. Розы щекотали гортань, каждый вдох давался ещё тяжелее предыдущего. Петя сгибается ещё сильнее, прячет лицо в ладонях. К Владу хотелось. Чтобы вместе на Байкал снова, чтобы обниматься после прокатов, чтобы лучший друг похлопал по плечу и улыбнулся искренне. Но… Влад читает мысли, не иначе. Входная дверь хлопает, тихое «Петь, ты дома?» разносится по квартире. Петя отдал Владу ключ сразу же, как переехал — на всякий случай. Случай был, увы, не всякий, а крайне критический. Дикиджи разувается, ставит на пол, кажется, пакет с продуктами и идёт по комнатам. Заглядывает в кухню, потом в спальню, потом направляется в гостиную, но видит открытую в ванную дверь. Его глаза округляются, когда он видит в каком состоянии Петя на самом деле. — Петя! Господи, Петя, ты почему на полу? — Влад падает рядом, касается плеча, слегка трясёт. — Тебе плохо? Скорую, Петь? Не молчи! — Нет, — хрипит Петя, поднимает взгляд. Глаза у Влада карие, тёмные, сейчас такие напуганные и отчаянные. — Не надо. — Поднимайся! Отморозишь себе всё на плитке, — Влад подхватывает его под локоть, тянет наверх. Осторожно касается щеки, пытается заглянуть прямо в душу, когда Петя всё-таки садится. — Что с тобой? Ты же писал, что всё путём. — Путём. — Это ты называешь «путём»? Боюсь спрашивать, что тогда не путём, — Влад хмыкает, но смотрит всё ещё обеспокоенно. — Ты почему в ванной? Пойдём на диван, а? Давай, я помогу. Петя опирается на Влада, потому что собственные ноги уже не держат, обхватывает его за шею. Влад ничего не говорит; тянет лучшего друга на себе и сажает на диван, потом приносит стакан с водой и тот самый пакет. Он оказывается с продуктами. — Подумал, что не помешает, — будто оправдывается Влад. Выкладывает на низкий журнальный столик мандарины и лимоны, бананы и немного чая. Крупнолистового, чёрного, вкусно пахнущего, но Петю ведёт даже от запаха обычной воды. Когда он последний раз ел? Ответа в голове не находится. — Что с тобой? Петя, наконец, поднимает голову. Волосы у Влада взъерошены ветром, брови нахмурены, губы сжаты в тонкую полоску. Пальцы сосредоточенно перебирают ручку от пакета, плечи он горбит сильнее обычного. Пете так хочется его обнять, так хочется сказать, что всё в порядке, что переживать не нужно. Что он выкарабкается и что они ещё поедут летом в Сириус. Что Влад преувеличивает, и что лежание в ванной часть какой-нибудь глупой стратегии. Но из Пети снова рвётся кашель. Его выворачивает так внезапно, что он не успевает отвернуться — пару лепестков ловит Влад. — Петя… — Прости, — выдавливает из себя Петя и отворачивается только теперь. Ему стыдно и обидно, очень-очень совестно, что он не сказал, что не предупредил. Слёзы сами капают из глаз прямо на колени. — Прости, я должен был написать. — Кто? — голос Влада ломается, как не ломался никогда. Петя почти чувствует чужой страх, горечь, такую же разъедающую вину, когда Влад сжимает кровавые лепестки в кулак. — Петя, говори, пожалуйста. — Илья, — выдыхает Петя. Он закрывает себе рот рукой, чтобы сдержать всхлипы, но не может — ладонь Влада сжимает плечо. — Малинин, да? Я так и знал, — это не звучит как оскорбление, просто факт. Влад снова смотрит на лепестки, нервно усмехается: — Белые розы, Петя? Чистота и искренность, серьёзно? — Безответность, — давит из себя Петя. Он наклоняется вперёд и утыкается головой Владу в колени. Всхлипывает, вздрагивает всем телом, пока лучший друг гладит по волосам, наклоняется следом и невесомо касается губами затылка. Петя признаётся во всём, чём только может; всём, что душит внутри не хуже проклятых цветочков. Что смотрел на фото слишком долго, что позволял себе засыпать под голос Ильи, что никому не говорил и к врачам не ходил до последнего. Что хотел нести этот груз сам, но, кажется, не смог. Влад молчит. Пальцы пробираются между прядями, касаются кожи; он ложится щекой на голову Пети, сгибается в три погибели и зажмуривается. Нога начинает дрожать, он закусывает губу. — Малинин же едет на олимпиаду. Вы встретитесь, и ты сможешь… — Нет, — прерывает его Петя. Поднимается, кладёт руки на колени, пытается глубоко вздохнуть, но выходит лишь кашель. — Я не хочу ему говорить. — Что? Почему? — Влад зеркалит его движение, лишь двумя пальцами касается чужих широких штанин и зажимает их между подушечками. — Петь, это же буквально единственный шанс… — Я не хочу, чтобы он жил с осознанием, что лишил меня жизни. — Не неси чушь, Петь, он ведь может и… — Не может, — Петя улыбается грустно, почти безысходно. — Сам подумай, где Илюша, а где я. Не может, Владос, мы даже не общались никогда. — Тебе это не помешало, — Влад правда не понимает, подсаживается ближе, тянется к Пете. Ладони обхватывают лицо, приподнимают, большие пальцы стирают слёзы. — Петь, — голос дрожит, спускается до шёпота. — Поезжай и расскажи ему обо всём. Пожалуйста, я… — Влад замолкает. Взгляд скользит по чужому лицу, останавливается на губах и возвращается к зелёным глазам. Мысль в голове давно сформулирована, но озвучить её почему-то тяжело. — Я не смогу без тебя. — Влад, не надо. — Надо! Петь, надо. Я не хочу, чтобы ты… Влад замолкает на полуслове, вздрагивает, видимо, представляя как это будет. Петя и сам представлял: венки, слёзы, гроб. Копать могилу зимой, наверное, не очень, родителям придётся отдать много денег, чтобы могильщики согласились рыть промёрзшую землю. Строгий костюм, возможно, один из тех, в которых он катал программы, коньки, которые обязательно положат вместе с ним. И белые розы, везде эти проклятые белые розы. Пальцы Влада больно впиваются в щёки — все мысли наверняка ярко отражаются у Пети на лице. Друг качает головой и подсаживается ещё ближе, притягивает в объятия. — Пожалуйста, это твой единственный шанс. Наш единственный шанс, Петь. Я хочу ещё с тобой кататься. Петя обнимает в ответ, чувствует, что очень пожалеет, если не обнимет. Утыкается лицом в чужое плечо, зажмуривается и всхлипывает. Лепестки колышатся внутри, шипы задевают лёгкие. — Позвони мне перед этим, — продолжает говорить Влад. — Я расскажу тебе анекдот, настрою. Тебе будет легко, я обещаю, просто… Поезжай. Найди его там до короткой, попроси пару минут наедине. Он же говорит по-русски, и вы же спортсмены, нет тут ничего такого, — ладонь ложится на затылок, поглаживает, прижимает к себе ещё ближе. Влад рвано вдыхает. — Не забудь позвонить, Петь. Петя кивает один раз, два, три. Петя втягивает воздух носом и отстраняется, чтобы первый раз по-настоящему посмотреть лучшему другу в глаза. Петя отвечает просто, но у Влада губы расползаются в глупой улыбке: — Хорошо. Они обнимаются снова. Влад чистит Пете банан, кормит из своих рук, потому что Петины ужасно дрожат. Потом приносит из спальни одеяло, подушку, укладывает спать прямо на диване в гостиной. Держит за руку, шёпотом рассказывает что-то с тренировки, и Петя проваливается в сон. В этом сне Илья забирает его розы, сажает их в землю у врат Рая и поливает святой водой.

***

Влад сжимает телефон в руках, прикрывает глаза и молится. Как Петя перед прокатами, тихонько себе под нос, читает свою молитву, потому что не знает больше никакой. Просит у Бога, в которого не верит, чтобы всё получилось; чтобы Илья Малинин оказался таким же влюбчивым, как Петя, чтобы ответил положительно. Молится, чтобы Петя был жив. Они говорили несколько часов назад, и он обещал позвонить, если сможет. Когда сможет, поправил его Влад, искренне веря, что всё будет хорошо. Всё обязано быть хорошо, потому что Петя заслужил это. Заслужил всё золото мира, все овации, всю любовь; заслужил взаимность после стольких страданий. Телефон начинает вибрировать, и Влад отвечает до того, как начинает играть мелодия. — Влад! — Петя… Они дышат в трубку, и Влад чувствует, как глаза наполняются слезами. Всё равно, что скажет сейчас Петя, так всё равно, что будет дальше, потому что Петя позвонил. Значит, всё хорошо. Значит, Петя будет жить. — Илья сказал, что я ему тоже нравлюсь, — выдыхает Петя, и выдыхает легко. Влад больше не слышит хрипения, чужой голос больше не ломается, не пытается пробиться через заросли белых роз. — А цветы?.. — осторожно спрашивает Влад. — Я чувствую, что их стало меньше. Не пропали, но уходят. Постепенно, — Петя точно улыбается, лучезарно и волшебно, и Влад бы отдал всё, чтобы увидеть его таким сейчас. — Я рад, Петь, я так рад, Господи… — Влад закрывает рукой глаза и рвано втягивает воздух ртом. Голова наполняется чем-то вязким, мысли уплывают. — Я правда рад, Петь… — Hi-i, Влад! — вдруг доносится из динамика. Илья, кажется, отбирает у Пети телефон. — You landed a quad axel once, I want to see it in person, will you… Он не успевает спросить, потому что Петя забирает свой гаджет обратно. Влад слышит, как они ласково дерутся за возможность с ним поговорить, и не дышит. Не дышит, не моргает, не двигается. Слушает, как Петя возвращает себе привилегию и рассказывает подробно о всех своих чувствах, которые пережил за последние несколько часов. О страхе, о неловкости, о маленьком невесомом поцелуе в щёку, на который осмелился Илья и который ослабил цветы. — Как проклятье снял, знаешь, — говорит Петя. — Знаю, — шёпотом отвечает Влад. Петя смеётся, когда Илья шутит о чём-то, чего Влад не улавливает, и говорит, что им пора возвращаться. Влад кивает, потом отвечает голосом, когда понимает, что Петя его не видит: — Хорошо, Петь. Береги себя. И звони чаще. Он до последнего слушает, не завершает звонок, не хочет отрываться от мира Пети ни на секунду. Но отрывается, и вместе с этим внутри что-то рушится. Петя в Милане. Петя счастлив и, самое главное, жив. А Влад мелко дрожит тут, в Питере, совсем не понимает, почему не может просто порадоваться за лучшего друга. А потом понимает. Грудную клетку сдавливает гидравлическим прессом, лёгкие обжигает синим пламенем; Влад складывается пополам, роняет телефон на пол; кашляет. На руку ложится лепесток фиолетовой анемоны.