Омоется латунью вдовье сердце

Три месяца спустя. Сентябрь позолотил листья в этом году даже слишком рано. Евгений забежал домой, вымокнув под дождем, обладавшим уже вполне ноябрьским настроем. Осень ранняя, холодная, мрачная, точно вторила атмосфере, царившей в Петербурге. От пожара, устроенного драконом, пострадала внушительная часть города: выгорели богатые доходные дома на Миллионной улице и часть особняков на Мойке. Обрушился корпус музея, пострадал собор, и еще немалая (а может, и большая) часть была разгромлена военными в попытках подстрелить зверя, всячески гулявшего по городу в своих каких-то делах. Евгений ежедневно штудировал все газетные издания, взявшиеся наперебой сообщать новости «драконьего царства» и раскапывать сведения, слухи и документы касаемо того, как же могло общество быть не в курсе относительно спящей веками под городом угрозы. Возможно, это лето стало первым в истории, когда буквально каждый житель, умевший хоть сколько-то читать или слушать, вполне мог идти сдавать экзамен в академию пламенных наук. Никогда еще не было времени, когда люди столько знали о драконах. Ах да. Да вот только с лета 1899 года высочайшим указом императора академия пламенных наук была упразднена за ненадобностью. Гибридные не выродились, но одичали. Стали новым каким-то видом, доселе невиданным. И основали свое маленькое общество, оккупировав часть простора Губерлинских гор на Южном Урале. Евгений пробежался по первым заголовкам основных столичных изданий. И выдохнул в сто двенадцатый раз и сегодня, не обнаружив вестей об убитом драконе. Он хоть и ожидал по началу июня, что явятся за ним с арестом, но никто так и не стал его разыскивать. Наоборот, выяснилось, что Крамской подал в отставку и, получив дозволение от императора, удалился вновь в свое удаленное от столицы имение на почетную пенсию. Аязов, как и Красов, без вести пропали в пожарище и панике, случившейся в городе в тот день. Лугину изловили уже в августе и, признав невменяемой, сослали в лечебницу под присмотр, а сынишку определили ее сестрам. Судьба, конечно, не самая завидная. Евгений уставился на стенку, за которой жила его чванливая тетушка. «Но то, как распорядится дальше, только в его руках». Он собирал вещи уже который день, готовясь к отъезду. Даже закупил новое походное (гражданское) обмундирование и не поскупился на неожиданные туристические приспособления, и вовсе без пламенной энергии, но вполне себе удобные в использовании. «Умники всегда найдут дорожку к прогрессу. Не мясом, так рыбой», — раздумывал Евгений над тем, что, несмотря на смуту и очень даже пострадавшие знатные семьи, для простого люда жизнь, в общем-то, и не поменялась. Электрические фонари уже вовсю светили на улицах, в районах победней мерцали газовые. Сложно было пережить лето без прошлых привычных удобств в виде горячей воды, подававшейся в каждый доходный дом отдельным пламенным нагревателем и таким же насосом. Но и эту проблему обещались решить в течение нескольких лет бравые инженеры общества «Гелиос». Знатные дамы так и продолжили носить украшения с инкрустациями, кажется, влюбившись в них еще сильнее и считая мгновения до «выгорания» чешуек, срок жизни которых часто исчислялся несколькими десятилетиями, но все равно был конечен. А дальше тускнели, теряли пламенные свойства и становились непригодны для украшательства. Зато в цене взлетели до небес обычные до того бриллианты, навязывая богатейшим персонам новый курс и моду на статусные украшения. Ангелок, вытребованный Евгением у Ольги, взлетел в цене, возможно, десятикратно, но продавать его он не планировал никогда. Носил на цепочке под одеждой у самого сердца и жаловался ему вечерами на жизнь и обстоятельства в надеждах, что хозяйка его никогда не прознает о его таких мелочных обидах и тревогах. Зато впервые в жизни перестал беспокоиться о капиталах. Феликс, как и обещал, рассчитался с ним, но даже не в двойном, а в пятикратном размере, плюс все те средства и перстни Вересова, которые Ольга всучила ему в момент их театрального представления. Он не успел вернуть, а теперь возвращать вовсе и некому. Имение Вересовых обратили в доход государства, частично наследство досталось матери Ольги и Паскевичу по найденному завещанию Платона Илларионовича, в котором, к всеобщему ужасу, был предусмотрен и подобный исход событий. В общем, Евгений Огнинский теперь вполне мог причислять себя к состоятельным горожанам, не обремененным ни службой, ни необходимостью работать. Но, как и сказал Феликс, это оказалось весьма специфичным удовольствием. Он отправил большую часть денег в имение отцу в надежде, что тот сохранит или преумножит, частично сложил в банк с надеждами получать ежемесячные проценты, а на остальное самостоятельно собрался в экспедицию. Так и стоял среди упакованных вещей и вычитывал из газет, где же видели дракона, заодно припоминая, ничего ли не забыл перед отправлением, намеченным на завтра после полудня, как вдруг в дверь постучали. Он отворил, не задумываясь, и горько пожалел на мгновение, уткнувшись в лицо человека, которого и вовсе не ожидал увидеть. Июньские тревоги об аресте воротились все разом, только лишь он увидел красный мундир. И даже глянул быстро на полку, где так и лежал единственный надежный его друг — абордажный револьвер. Но незваный гость вдруг выдал: — Да успокойтесь вы, бога ради! Хоть бы поздоровались для начала. Честное слово, на лице же все написано. Я не по вашу душу прибыл, — задрал руки Литке в примирительном жесте. — Тогда лучше бы и вовсе не приходили, — огрызнулся Евгений, сам не зная, отчего так злобно, ведь к бывшему подчиненному питал скорее теплые чувства и даже зауважал после инцидента с великим князем, хоть и считал, что юноше есть над чем еще стараться. — Да вот, прошел слушок, что город завтра покидаете, так и решил зайти попрощаться с товарищем, сами-то вы бы до такого не догадались. — Знаете вы, где все мои товарищи. — Знаю, конечно, в земле да в Подвале. Но, как видите, одному повезло даже в люди выбиться. — Постучал он рукой в скошенной, без двух пальцев, перчатке. — Повысили. Поздравляйте. И впустите уже, пожалуйста, с порога, а то даже и неловко в коридоре дифирамбы выслушивать. — Этого уж точно не будет! — развеселился Евгений, запуская Литке в комнату. — Тогда, может, чая хоть нальете? Они сидели за чаем, обсуждая пролетевшее лето со всеми его тяготами и событиями. Евгений рассказывал о тех частях расследования, что в свое время умалчивал, а Литке делился новостями и тем, как теперь все планируют устроить в драконоборческом корпусе. — Расформировывать не будут, конечно, тут дело не как с Академией. Дикие-то никуда не делись. Их мало, верно, но появилась еще и новая эта порода… Кстати, решено было так и называть — Одичалыми. В общем, нас теперь скорее егерями сделают, нежели охотниками. Будем отслеживать популяцию да следить, чтобы люди не селились рядом с драконьими угодьями, и выдворять их с территорий, коли человеческие поселения будет не сдвинуть. В общем, новый век и новая эра. Еще к нам приписали «переговорческое отделение», поручили Шаргородскому и части ученого состава академии подобным заниматься. Даже смешно, конечно, но будут контакты налаживать. — А чего же тут смешного? Наверное, так и надо было уже давно поступить, — вздохнул Евгений. — Так, может, воротитесь на службу? — вдруг невзначай выпалил Литке, выдав улыбкой основную цель своего визита. — Заявление ваше мы придержали, подоложим задним числом, коли определенно откажитесь. Но и дядя ваш, и многие в корпусе к переговорщикам этим ученым с большей охотой отнесутся, коли вы, например, их возглавите. — Я в Петербурге не останусь. Уезжаю завтра, знаете же. — И даже знаю куда и зачем. Вот и решился предложить. — Пока не в силах дать ответ. — Но пообещайте хотя бы подумать. Чирканите строчечку из Оренбуржья, коли соберетесь с пользой гулять по холмам. Евгений ему ничего не ответил, но мысль о том, что, возможно, и стоит более как-то конструктивно подойти к новой реальности и новым обязанностям, его очень порадовала, тепло стало на душе. — А что с Шаталовым? — решил развеять он последнюю свою темную мысль перед отправлением. Литке вдруг погрустнел. — А что с ним? Да кто ж знает, запивает где-то все грешки, что понавытворял. Дурной мальчишка. Предателей, как знаете, не любят нигде, и в канцелярию его, конечно, не приняли, пользовались да выкинули. Сам дурак бесчестный, вот и расплачивается. — Может, и по заслугам, кто знает, а может, и просто нужен ему второй шанс, как и многим. — Вот коли согласитесь на службу воротиться, мы, может, и его обратно позовем да вам в подчинение направим, дабы научили уму-разуму. Евгений рассмеялся. — В вас, я смотрю, проснулись поистине управленческие таланты, где же вы их до этого прятали? — В вине и женщинах, и собираюсь продолжить, конечно, так что не раскрывайте, прошу вас, никому мою самую страшную тайну о наличии чести и достоинства, — рассмеялся Литке. — Хотя матери моей можете черкнуть по секрету, пусть порадуется. Кстати о письмах. Он вытащил стопку, перевязанную лентой. — Она, конечно, не для вас их писала, но все же. Важные документы из этого расследования уничтожены, а эти к делу вроде и отношения не имели, так вот решил вам передать, уж вы и решайте, куда их дальше. — Спасибо, — только и сказал Евгений, забирая письма, и сразу упрятал их во внутренний карман. Они проговорили еще около часа, и Литке, сердечно попрощавшись, убежал, как он сказал, в места поинтереснее, где заждались его уже прекрасные барышни. А Евгений отправился пораньше спать, дабы поутру успеть с оставшимися делами. Дело же осталось всего одно. Евгений все старался посетить выставку, открывшуюся в середине августа в павильоне художественной академии. Один знаменитый художник, имени которого никак не удавалось Евгению запомнить, написал картину, как говорят, в популярнейшей сейчас стилистике, эмоциональных штрихах и мягких пастельных тонах, но вот сюжет всех поразил, говорят, «переосмысление трагедии в чувственности». Он вроде как и повторял картину Сурикова, а вроде придавал ей новых форм и смыслов, вызвав разнотолки художественного сообщества и несколько заголовков на первых полосах газет, из которых Огнинский и вызнал о выставке. Но с подготовкой к экспедиции все никак не успевал. Решил отправиться с самого утра, дабы миновать скопление народа. Но даже в столь ранний час желающих увидеть полотно собралось немало. Он бродил по залу, смотря то с одного угла, то с другого, потом уселся на пухлую скамейку, установленную поодаль у картины, чтобы рассмотреть издалека, и никак не мог понять, красиво или нет. Не смыслил он в искусстве. — Ей бы не понравилось. Раздался юношеский голос со спины, и сердце пропустило удар, а Тиша перешагнул скамейку и уселся рядом, протянул руку, которую Евгений радостно пожал. — Думаешь, что некрасивая картина? — спросил он серьезно. — Не знаю, не разбираюсь я пока в подобном. Хотя мне кажется, что и красивая, если сравнивать вон с той или вот с этой, — потыкал он пальцем в соседние полотна, за что сразу получил осуждающий взгляд какой-то явно смыслящей в искусстве барышни. — Но точно чувствую, что ей бы не понравилось. — Ну, тогда мы ей об этой картине просто не расскажем. — Да, пожалуй, лучше пусть не знает. Город уже достаточно погорел от ее веселья. — А ты как? Какими судьбами здесь? Тиша посмотрел на него собранно и серьезно. — Я вас искал еще тогда, но все никак не находил, хотел отплатить за совет, и за рубль тот, и за то, что отнеслись по-доброму, хотя и не обязаны были. Я тогда не очень понимал, а сейчас понимаю. Но вот встретиться никак не получалось. А сейчас мне Феликс объяснил, как пользоваться тем, что осталось во мне от того, кем был прежде. И в общем, я уже какое-то время знал, что встречу вас сегодня здесь, и вот решил… Залепетал юноша в волнении, и Евгений, рассмеявшись, лишь потрепал его по голове. — Тебе не надо мне ничем платить, и уж тем более за то, что я почти и не помню. Феликса слушай, он столько лет среди людей вполне достойно пожил, что и тебя научит всему, что нужно. — С ним сложно. Но он хотя бы признал, что мы родня. За это спасибо Ольге Павловне, но ей уже никак мне не отплатить, а вот вам, возможно. — Ну хорошо, коль это так тебя терзает, можешь возвратить мне рубль, и сочтемся, — рассмеялся Евгений. А Тиша только удивленно заморгал. — И это тоже, да, коль нужно, возвращу. Но я хотел другим помочь. — И чем же? — Сказать вам, как избавиться от шрама. Евгений уставился на него удивленно. Ведь на нем самом все еще красовался черный изломанный шрам на добрую половину лица. — Так отчего же ты со своего не начал, коли знаешь как? — Мой дорог мне как память о «себе». И я готов терпеть. А вам терпеть не нужно. Тут дело в слове. В положенной в него мысли. Вы коли выслушаете и примете ее, то и не будет вас Зов терзать. Сам шрам с кожи, может, и не уйдет, но и не будет жизни вашей сложности доставлять. И тут Евгений призадумался, за все лето он чуял Зов ее более двух раз, да и то как-то уж совсем легко, и не видел больше Ольгу Павловну, разгуливавшую за ним в драных красных одеждах. С того самого дня не видел, как снял Безглавого с груди. — Я как-то самолично, похоже, уже с этим разобрался. — Да? — удивился Тиша и точно погрустнел. — Тогда я просто возвращу вам рубль. И будем квиты. — Давай, быть может, по-другому? — И как же? — Писать ты научился? — мальчик кивнул. — Ну вот и славно. Пиши мне раз в год письма о своих успехах, неудачах и в общем о том, как живешь. Вот. Будет и достаточно. Оставлю тебе адрес, куда отправиться решил. — Неужто вы за ней собрались?! — удивился Тиша. — Да не совсем за ней. Скорее даже ради нее. Всегда на них охотился, сколько себя помню. А вот теперь пойду следить, дабы бывшие товарищи не тронули. Тиша вдруг обнял его крепко. И Евгений еще раз потрепал его по волосам. — А ты сам-то чем собираешься заняться? Что ей рассказать, когда найду? — Мы с Феликсом поедем к морю скоро, потом, он говорит, отправимся в какую-то страну свобод на корабле. Он много знает, да и много чует, считает, что нечего нам делать в Петербурге в ближайшую сотню лет. А в той стране никогда не видели драконов. И нас не распознают. Тихон проводил его от галереи до квартиры и настоял забрать обратно рубль, хоть Евгений и всячески отпирался, что пошутил и деньги эти теперь ему без надобности. Но все же забрал, усмотрев несгибаемую решительность в светлом Тишином взгляде. Они пожали руки и пожелали друг другу удачи в предстоящих сложных путешествиях. На том и разошлись. Конец. Послесловие от автора: Ребята! Спасибо большое всем, кто дочитал до конца! Это были лютые четыре месяца, но вот сижу над дописанным текстом и просто счастлива от того, что получился он таким, как и задумывала. Скажу по секрету: не со всеми моими текстами удается такое провернуть, но сейчас я искренне довольна, что получилось привести все к той концовке, которую придумала изначально. И хоть многое поменялось в мелких деталях, но суть той истории, которую хотелось вам рассказать, смогла передать! Чуть про дальнейшую жизнь этого текста: Здесь и на Литресе я публиковала его как черновик, по главам, в процессе написания. Дальше забираю в активную работу по вычитке, правкам мелких всяких огрехов и потом отдам уже на серьезные правки литературному редактору. После чего залью на Литрес финальный прекрасный текст. Здесь оставлю черновик. Так же буду рассылаться в издательства, но тут никаких гарантий нет и большой шанс, что этот текст, как и остальные мои произведения, в бумажном варианте можно будет заказать только через маркетплейсы. Там дорого из-за того, что печать по требованию, но это единственный вариант, когда тебя не печатают большими тиражами. В любом случае, если вдруг кому интересно, подписывайтесь на ТГК («В. Лукьянова»), там будут все новости по процессу подготовки к печати. Буду ныть, рисовать иллюстрации и рассказывать о следующих своих текстах. Следующий, кстати, уже в работе, но пока в зачаточной стадии, так что встретимся здесь же ближе к Новому году! Не теряемся и еще раз огромное вам спасибо, что читали и были со мной все эти тревожные месяцы! Крепко обняла, ваша Вика Лукьянова 💜 P. S. Планировала чуть позже написать небольшой рассказ про Феликса, а еще коллеги-писатели позвали меня в сборник, и в него тоже нужен рассказ, но запланированный туда никак не полезет, так как возрастной ценз сборника будет 16+, поэтому рассказов будет два: один про Феликса (ближе к НГ), а второй (уже совсем скоро) про Литке, про то, как он докатился до жизни такой, что вступил в Первый Драконоборческий. Их тоже сюда притащу по готовности.