Пять сердечек на полях.

Старшая школа делилась на два типа людей: те, кто смотрит на Дженну Ортегу, и те, кто на неё дышит. Она была идеальна той пугающей, выверенной идеальностью, от которой хочется прикрыть глаза ладонью, как от слишком яркого солнца. Одиннадцатый класс. Золотая медаль уже лежала у неё в кармане, президентство в школьном совете было формальностью, а каждый её выход на люди — от академической олимпиады до благотворительной ярмарки — напоминал тщательно выверенную театральную постановку. Дженна улыбалась ровно настолько, насколько нужно; её волосы всегда лежали идеально, а в безупречно чистых кроссовках отражалось небо. Эмма Майерс была единственным пятном на этом идеальном небосводе. Или, скорее, ярким, неудобным пятном, которое никак не желало стираться. Их парты стояли рядом только потому, что миссис Харрисон, старая и близорукая, рассаживала класс по алфавиту. «O» и «M» оказались соседями. Эмма не вписывалась ни в одну из школьных категорий. Она не была ни готом, ни спортсменкой, ни зубрилкой. Она просто существовала в своем собственном мире, куда остальным вход был заказан. В то время как все девочки в классе уже вовсю красили волосы в блонд и носили облегающие платья, Эмма носила мешковатые джинсы, свисающие с бедер на несколько размеров больше, и огромные футболки с принтами, смысл которых никто не мог разгадать. Сегодня это была какая-то абстрактная диаграмма, похожая на карту звездного неба, вчера — старый логотип неизвестной панк-группы. На переменах она не болтала по телефону, а рисовала что-то в потрепанном блокноте или тихо рассказывала подруге о том, что её кот Сократ сегодня освоил новый лоток. Дженна считала её милой. В том смысле, в каком считают милыми диковинные растения — интересно, необычно, но далеко. Экстравагантной, не от мира сего, но абсолютно безобидной. Пока в один вторник Эмма не пришла в школу в футболке с принтом, изображающим анатомически точное строение женской репродуктивной системы, приправленное цветами. Директор вызвал её на ковёр. Эмма вернулась через пятнадцать минут, пожала плечами и сказала: «Это искусство, мисс Дэвис просто не готова к диалогу с телом». Дженна тогда поперхнулась водой. С этого момента она начала замечать детали. Как длинные пальцы Эммы постоянно играют с торчащими нитками на её слишком широких джинсах. Как та всегда жуёт кончик своей ручки, испачканный зелёной краской. Как её огромные футболки иногда сползают с плеча, обнажая ключицу и лямку майки, и Эмма никогда не поправляет их, словно ей плевать, кто что увидит. Идеальная Дженна начала сбиваться. — Ты пялишься на меня уже пятнадцать минут, — вдруг сказала Эмма, не отрывая взгляда от тетради по биологии. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, спокойный, как у человека, который разговаривает с котами чаще, чем с людьми. — Я смотрела на доску, — соврала Дженна, чувствуя, как предательски теплеет шея. — Доска с другой стороны, — Эмма повернула голову, и её огромные голубые глаза, светлые, как северное небо в ясный день, встретились с идеально подведёнными стрелками Дженны. Ни тени смущения, ни желания понравиться. Только спокойное, немного насмешливое любопытство, которое в этом холодном свете казалось ещё более пронзительным. — Но если хочешь, можем обменяться тетрадями. У меня там конспект про митоз, тоже довольно зрелищно. Это было не остроумие. Это было равнодушие к иерархии. Эмме было плевать на репутацию Дженны, на её корону, на её идеальность. Для Эммы она была просто девочкой, которая странно на неё смотрит. Дженна поняла, что это её заводит больше всего на свете.

***

Всё случилось в библиотеке. Не в той главной, где всегда полно народу, а в «архивной», в подвальном помещении, куда ученикам вход был запрещён, но Дженна как президент совета имела ключи. Она спустилась, чтобы взять старые подшивки для исследовательской работы, и обнаружила её сидящей на полу в окружении разваленных стеллажей. Эмма читала книгу в кожаном переплёте, её ноги в тяжелых ботинках были вытянуты, а огромные джинсы собрались гармошкой на бедрах. — Ты знаешь, что здесь нельзя находиться? — спросила Дженна, прислоняясь к стеллажу. Эмма подняла на неё взгляд, и в полумраке подвала её лицо казалось высеченным из тёплого камня, а ее глаза светились неожиданно ярко, словно в них отражался свет, которого в комнате не было. Футболка с принтом старой рок-группы сползла с плеча, открывая длинную линию шеи и лямку майки под ней. — Здесь уютнее, чем в столовой, — спокойно ответила она. — Там слишком громко. Люди кричат. А здесь пахнет пылью и тишиной. Дженна должна была сказать что-то про устав, про правила, про то, что она — образцовая ученица и не может потворствовать нарушителям. Вместо этого она закрыла за собой дверь на щеколду. — А если я скажу учителям? — Не скажешь, — Эмма отложила книгу. Она не торопилась вставать, но в её позе появилось что-то новое, текучее, опасное. Она вдруг перестала быть просто «странной девочкой в мешковатой одежде». В уголках её губ залегла тень усмешки, а глаза сузились. — Ты же Дженна Ортега. Тебе нужна тайна, чтобы не сойти с ума от собственного совершенства. Дженна замерла. Её сердце пропустило удар. — Откуда ты… — Я наблюдаю, — Эмма медленно поднялась с пола. Движения у неё были плавные, неторопливые, как у крупного хищника, которому некуда спешить. — Ты носишь этот образ, как… скафандр. Но сегодня на алгебре ты рисовала на полях сердечки. Пять штук. Я посчитала. По телу Дженны прошла волна жара. Её всегда отличал железный самоконтроль, но сейчас что-то трещало по швам. Эмма видела её. По-настоящему. Не значок отличницы, не улыбку для фото, а ту, кто от скуки рисует сердечки на полях. — И что ты хочешь? — тихо спросила Дженна, делая шаг вперёд. — Чтобы я призналась, что я не идеальна? — Нет, — Эмма сделала шаг навстречу. Она была выше Дженны, и в этом скрытом пространстве её фигура в мешковатой одежде казалась обманчиво расслабленной, но голубые глаза смотрели с холодной решимостью. — Я хочу посмотреть, что будет, если ты перестанешь притворяться. Хотя бы на пять минут. Дженна никогда не целовала девушек. Она вообще редко кого целовала, потому что это было «неэффективно» и «слишком рискованно для репутации». Но сейчас, глядя на губы Эммы, слегка припухлые, без помады, она поняла, что её скафандр треснул. Она шагнула первой, потянулась к Эмме, но на этом её контроль закончился. Эмма перехватила инициативу мгновенно. Её рука легла на талию Дженны с уверенностью, которая не оставляла пространства для сомнений. Не спрашивая, не колеблясь. Просто взяв то, что ей протянули, и развернув это в свою сторону. Поцелуй был не нежным. Он был властным, медленным и настолько глубоким, что у Дженны подкосились колени. Эмма целовала так, будто у неё было всё время мира, и при этом ни одна деталь не ускользала от её внимания. Она прикусила нижнюю губу Дженны ровно настолько, чтобы та ахнула, и тут же сгладила боль языком. — Твоя репутация, — прошептала Эмма ей прямо в губы, не отстраняясь, когда Дженна попыталась перехватить дыхание. — Твоя идеальная жизнь… — К чёрту, — выдохнула Дженна, но голос сорвался, потому что Эмма в этот момент толкнула её назад. Спина Дженны ударилась о край массивного библиотечного стола, стоявшего в углу. Эмма не остановилась. Она надвигалась медленно, с той же ленивой грацией, с какой поднималась с пола минуту назад. Каждое её движение говорило: «Я здесь главная». Её глаза в полумраке казались почти прозрачными, в них отражалась влага, блестел холодный огонь желания. — Ты даже не представляешь, — Эмма наклонилась, упираясь руками в стол по обе стороны от Дженны, заключая её в ловушку, — как долго я смотрела на тебя. Дженна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эмма не дала ей этого сделать. Она снова поцеловала её, одновременно подхватывая под бедра и одним плавным движением усаживая на край стола. Старые деревянные доски скрипнули под весом. — Эмма… — имя вырвалось у Дженны как мольба. — Молчи, — тихо сказала Эмма, проводя кончиками пальцев по щеке Дженны, от виска к подбородку. В её голосе не было жестокости, была абсолютная, непоколебимая уверенность. Её голубые глаза впивались в лицо Дженны, не отпуская, гипнотизируя. — Сегодня ты ни за что не отвечаешь. Поняла? Дженна кивнула, чувствуя, как от этого тона и этого ледяного, пронзительного взгляда всё внутри переворачивается. Она привыкла всё контролировать, всё решать, всё планировать. А сейчас её просто… взяли. И это было страшнее и слаще всего, что она когда-либо пробовала. Эмма стояла между её раздвинутых коленей, широкие джинсы касались бёдер Дженны. Она не торопилась. Её длинные пальцы скользнули под идеально отглаженную рубашку Дженны, нащупывая горячую кожу живота. Дженна выгнулась, вцепившись в края стола, но Эмма остановила её движение, прижав ладонью к пояснице. — Не спеши, — голос Эммы был низким и спокойным, как дальний гром. — Я хочу запомнить каждую секунду. Она медленно, пуговица за пуговицей, расстегнула рубашку Дженны. С каждым щелчком пластика дыхание Дженны становилось всё более прерывистым. Эмма не смотрела ей в глаза — она смотрела на то, что открывалось перед ней, с благоговейным вниманием коллекционера, изучающего редкий экземпляр. И только когда рубашка полностью распахнулась, она подняла взгляд — голубые глаза встретились с карими, и в них не было ни капли сомнения. — Ты даже не представляешь, — повторила Эмма, проводя кончиком носа по ключице Дженны, вдыхая запах её духов, смешанный с легкой солоноватостью разгоряченной кожи, — как сложно было сидеть рядом с тобой каждый день и не трогать тебя. Дженна всхлипнула, когда губы Эммы коснулись её шеи, а руки одновременно скользнули под лифчик, накрывая грудь. Это было слишком много и слишком мало одновременно. Она потянулась к подолу огромной футболки Эммы, пытаясь стянуть её, но Эмма перехватила её запястья. — Я сказала, сегодня ты ни за что не отвечаешь, — Эмма прижала её руки к столу, нависая сверху. В тусклом свете подвальной лампы её голубые глаза казались почти белыми, выцветшими до льда, и в них горело что-то первобытное, от чего у Дженны перехватывало дыхание. — Просто чувствуй. Позволь мне. Она отпустила запястья, зная, что Дженна больше не будет пытаться перехватить контроль. И Дженна не стала. Она откинулась назад, опираясь на локти, полностью открытая, и смотрела, как Эмма тянет через голову свою дурацкую футболку с принтом, отбрасывая её на пол, следом за ней летят чьи-то старые подшивки. Под футболкой оказалась простая белая майка, обтягивающая тело настолько, что Дженна могла видеть каждый изгиб. Эмма не стала снимать её — она просто осталась в майке, и это почему-то действовало ещё более интимно, чем полная нагота. Тонкая ткань натягивалась на её плечах, сползала с ключицы, открывая кожу там, где вырез был слишком широким. Глаза блестели в полутьме, когда она смотрела на Дженну сверху вниз. Эмма наклонилась, снова захватывая губы Дженны в поцелуй, и одновременно провела рукой вниз по её животу, пальцами находя резинку школьных брюк. Дженна дернулась, когда пальцы Эммы скользнули внутрь, но Эмма не позволила ей закрыться — её бедро удерживало ноги Дженны разведенными, а другая рука лежала на её груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Смотри на меня, — приказала Эмма, и Дженна послушно открыла глаза, которые уже заволокло влагой. Их взгляды встретились — карий и голубой, жар и лёд. И в этот момент пальцы Эммы нашли то самое место, от которого мир перед глазами Дженны пошел белыми кругами. Эмма двигалась медленно, с пугающей точностью, наблюдая за каждой реакцией, за тем, как меняется выражение лица идеальной девочки, когда та теряет последние крохи самообладания. Сквозь тонкую ткань своей майки она чувствовала, как бешено колотится сердце Дженны, когда прижималась к ней всем телом. Её голубые глаза не отрывались от лица Дженны, впитывая каждую гримасу боли и удовольствия, каждую дрожь ресниц. Дженна закусила губу до крови, пытаясь сдержать звуки, но когда Эмма надавила большим пальцем туда, где нервы были оголены, она выгнулась дугой и закричала, не в силах сдержаться. Эмма накрыла её рот ладонью в последний момент, чувствуя, как влажные губы Дженны целуют её руку в агонии удовольствия. — Тише, — прошептала Эмма ей на ухо, не прекращая движений, растягивая оргазм, не давая Дженне упасть обратно в реальность. В её голубых глазах плясали блики настольной лампы, и они больше не были холодными — они горели. — Здесь же библиотека. А ты — образцовая ученица. Дженна не могла ответить. Она кончала долго, судорожно, вцепившись в плечи Эммы, оставляя алые следы ногтями. Когда спазмы наконец начали затихать, она обмякла, сползая по столу, но Эмма подхватила её, прижимая к себе, позволяя тяжело дышать в изгиб своей шеи. Майка Эммы намокла от пота и дыхания Дженны, но она не обращала на это внимания. Они стояли так несколько минут. Дождь барабанил по маленькому окошку под потолком, заглушая всё. Дженна чувствовала, как дрожат её собственные колени, и как при этом абсолютно тверды и спокойны руки Эммы, обнимающие её. Пальцы Дженны непроизвольно сжимали край майки на спине Эммы, цепляясь за неё как за спасательный круг. — Ты… — прошептала Дженна, когда к ней вернулся голос. — Откуда ты… умеешь? — У меня было много времени, чтобы представить, — спокойно ответила Эмма, убирая влажную прядь с лица Дженны. Её пальцы были всё ещё внутри, и она медленно, нежно выскользнула, вызывая последнюю дрожь. — Я же говорила. Я наблюдаю. И я всегда получаю то, чего хочу. Дженна подняла голову, встречаясь с её взглядом. В голубых глазах Эммы не было ни капли сомнения или смущения. Только удовлетворение хищницы, которая наконец-то получила свою добычу, и нежность, которую она, возможно, не показывала больше никому. Тонкая ткань майки прилипла к её коже, и Дженна смотрела на это с каким-то болезненным восхищением. — У тебя теперь нет секретов от меня, — сказала Эмма, поправляя рубашку на плечах Дженны, возвращая ей внешний вид, но не иллюзию контроля. — Я видела тебя настоящую. — Ты видела меня только наполовину, — выдохнула Дженна, всё ещё пытаясь отдышаться. Она провела пальцами по плечу Эммы, где сквозь майку проступали следы её ногтей. — Я ещё много чего умею. — О, я знаю, — Эмма усмехнулась, легко поцеловав уголок её губ. Её глаза смотрели тепло, почти ласково, но в глубине всё ещё тлел тот самый холодный огонь, который заставил Дженну потерять контроль. — Но в этот раз была моя очередь. Завтра — твоя. У меня дома. Познакомишься с котами. Дженна кивнула, чувствуя, как её пальцы всё ещё дрожат, когда она пытается застегнуть пуговицы. Эмма мягко отодвинула её руки и застегнула сама, неторопливо, пуговица за пуговицей, словно натягивая на неё обратно доспехи, которые уже не нужны. — Сократ тебя укусит, — сказала Эмма, подбирая с пола свою футболку и натягивая её обратно поверх майки. — Он ревнивый. — Я умею находить общий язык с теми, кто не хочет меня слушать, — ответила Дженна, спрыгивая со стола. Ноги всё ещё подкашивались. — Я же уговорила тебя… — она запнулась, понимая, что это она не уговаривала. Это Эмма взяла её. — Ты просто перестала притворяться, — закончила за неё Эмма. Она смотрела на Дженну с ленивой улыбкой сытого кота, и её голубые глаза светились в полумраке мягким, почти кошачьим светом. — А это единственное, на что я всегда ведусь. Они выбрались из школы, когда уже стемнело. Дженна держала Эмму за руку, и на её безупречных белых кроссовках остались рыжие пыльные разводы со стола, на котором она лежала. Впервые за долгое время она не собиралась их чистить. В понедельник в школе шептались. Дженна Ортега пришла с волосами, не уложенными в идеальный пробор, а на её запястье, поверх дорогих часов, был повязан потрёпанный кожаный шнурок, который раньше болтался в кармане джинсов Эммы Майерс. А Эмма Майерс сидела на своём месте в своей дурацкой широкой футболке, из-под ворота которой виднелся край белой майки, жевала ручку и улыбалась в окно, и её улыбка была похожа на то самое запретное, сокровенное знание, которое не купишь ни за какие медали. Когда она повернулась к Дженне, глаза блеснули знакомым холодным огнем, и Дженна почувствовала, как сердце пропустило удар. Под партой их пальцы были переплетены, и большой палец Эммы медленно гладил костяшки Дженны, напоминая, кто на самом деле держит всё под контролем. И Дженна, впервые в жизни, была совершенно счастлива не быть главной. Миссис Харрисон только покачала головой, глядя на них, но ничего не сказала. Потому что иногда самые громкие вещи в этой жизни происходят в полной тишине.