Lexicon of Thorns

Джисон ненавидел запах старых книг. По крайней мере, он убеждал себя в этом каждый вечер, когда спускался в подвальное хранилище библиотеки Университета Святого Кассиана. Воздух здесь был плотным, спрессованным из пыли веков, плесени и выцветших чернил. Он пробирался в легкие, оставляя на языке вкус меди и тлена. Но именно здесь, в секции Rariora (редких книг), хранились источники для его диссертации о герметических культах раннего Возрождения. Была глубокая ночь. В кампусе за окнами, за толстыми стенами из серого камня, выл ноябрьский ветер, срывая с плюща последние листья. Джисон сидел за дубовым столом, сгорбившись над фолиантом, который, казалось, помнил еще прикосновения рук самого Козимо Медичи. Его пальцы, перепачканные типографской краской и сажей от свечи — электричество в этом крыле отключали после полуночи для «сохранения аутентичности», — дрожали от усталости. — Ты знаешь, что если просидишь так до рассвета, твои глаза начнут светиться зеленым в темноте? У сов, например, есть такой рефлекс. Джисон вздрогнул так сильно, что едва не опрокинул чернильницу. Голос раздался из-за его спины — низкий, с хрипотцой, обволакивающий, как дым дорогого табака. Он резко обернулся. В проходе между стеллажами стоял Ли Минхо. Студенты в университете ходили в строгой форме — темные твидовые пиджаки, белые рубашки, галстуки с гербом. Но Минхо словно издевался над уставом. Его галстук был ослаблен, воротник расстегнут, обнажая резкую линию шеи и ключицы, а пиджак небрежно переброшен через плечо. В одной руке он держал связку старых ключей на массивном медном кольце, в другой — дымящуюся кружку кофе. В полумраке свечей его лицо казалось вырезанным из слоновой кости: острые скулы, длинные глаза, в которых плясали блики пламени, и губы, изогнутые в вечной, чуть насмешливой улыбке. Минхо был хранителем. Custos. Не библиотекарем в обычном смысле, а чем-то вроде смотрителя тайн. Поговаривали, что он появился в университете два года назад, никому не представившись, и ректор, словно загипнотизированный, лично вручил ему ключи от всех запертых дверей. Говорили, он живет где-то в северной башне, которая официально считалась закрытой на реконструкцию. — Я не сплю, — сухо ответил Джисон, возвращая взгляд к книге. Сердце колотилось где-то в горле, и он ненавидел себя за эту реакцию. — Я работаю. — Ты грызешь грань реальности, котенок, — Минхо бесшумно переместился и сел напротив, положив ключи на стол. Металл глухо звякнул о дерево. — Уже третью ночь подряд я вижу свет в хранилище. Это навязчивая идея или самобичевание? — Это подготовка к семинару профессора Ким. — Джисон машинально поправил очки в тонкой оправе. — И если ты пришел сказать мне, что я не должен здесь находиться, то у меня есть письменное разрешение. Минхо усмехнулся. Этот звук — низкий, вибрирующий — заставил мурашки пробежать по позвоночнику Джисона. — О, я знаю. Я сам пропускал твое разрешение через реестр. Профессор Ким… он интересуется герметикой? — Минхо взял книгу со стола Джисона, перевернув ее к себе. Джисон дернулся, но не успел помешать. Минхо читал латынь так же легко, как родной корейский, водя пальцем по строкам. — «Quod est superius, sicut quod inferius». Классика. «Что вверху, то и внизу». Скучно. — Это не скучно, это основа, — огрызнулся Джисон, пытаясь вернуть книгу. Их пальцы соприкоснулись. Пальцы Минхо были холодными, несмотря на горячий кофе, и от этого прикосновения в груди Джисона словно разлилась ледяная колющая искра. Минхо не убрал руку. Он посмотрел на Джисона поверх страницы. — Ты ищешь не в том разделе, Хан. Ким — сухой педант, он учит тебя истории записей о магии. Но настоящая магия не выдерживает бумаги. Она прячется. — Я не ищу «настоящую магию», — Джисон выдернул книгу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я пишу научную работу. Я филолог, а не оккультист. — Правда? — Минхо откинулся на спинку стула, и свет свечи выхватил из полумрака блеск его зрачков. — А зачем ты тогда каждый вечер останавливаешься у закрытой секции Reservata и прикасаешься пальцами к дверной ручке, словно проверяя, не открылась ли она сегодня? Джисон замер. Он никогда не говорил об этом. Никому. Это было его маленькое, стыдное ритуальное действие. Каждый вечер, проходя мимо тяжелой дубовой двери с табличкой Reservata — Access Denied, он на секунду прикасался к медной ручке, чувствуя под пальцами странное, едва уловимое тепло, как будто за дверью кто-то дышал. — Откуда ты… — Я Custos, — мягко сказал Минхо, наклоняясь вперед. Теперь разделяющее их пространство сократилось до неприлично близкого. Джисон чувствовал запах кофе, старой кожи и чего-то еще — острого, как гвоздика, и сладкого, как разложение. — Я знаю всё, что происходит в этих стенах после заката. Я знаю, что ты читаешь. Я знаю, о чем ты думаешь, когда не можешь уснуть. Ты хочешь попасть туда, Джисон. В Reservata. Не ради диссертации. Ради того чувства, которое появляется у тебя под ложечкой, когда ты стоишь у этой двери. Джисон должен был это отрицать. Он должен был встать, собрать свои тетради, холодно попрощаться и уйти. Но вместо этого он сидел, парализованный, глядя в глаза напротив. В них не было насмешки. Там был голод. Такой же точно голод, который он каждую ночь пытался запихнуть на дно сознания, завалив цитатами и сносками. — Я не знаю, о чем ты говоришь, — прошептал Джисон. — Лжешь. — Минхо протянул руку и снял с его лица очки, аккуратно сложив их на столе. Мир тут же потерял резкость, превратив лицо Минхо в размытый акварельный портрет, но Джисон чувствовал его присутствие кожей. — Ты приходишь сюда не учиться. Ты приходишь сюда тосковать. Ты чувствуешь, что где-то в этом здании есть дверь, которая откроется только для тебя, но ты боишься в нее войти. — Хватит, — голос Джисона сел. Он попытался встать, но Минхо вдруг резко положил ладонь ему на запястье, припечатывая к столу. Книги вокруг вздрогнули, и одна из свечей погасла, окутав их плотным полумраком. — Ты прав, — выдохнул Минхо ему прямо в губы. Джисон мог поклясться, что чувствует исходящий от его слов жар, хотя они не касались друг друга. — Там нет ничего, что могло бы помочь твоей диссертации. Там есть то, что изменит тебя. И ты этого хочешь. Я вижу это по твоим зрачкам каждую ночь. — Зачем ты… зачем ты со мной говоришь? — еле слышно спросил Джисон. Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки и упадет на пыльный пол. — Ты никогда ни с кем не говоришь. Ты… ты как призрак. — Призраки не хранят ключи, — Минхо отпустил его руку так же внезапно, как и схватил. Он встал, подхватил связку ключей, и Джисон услышал, как тот подошел к его стулу со спины. Теплые ладони легли на плечи Джисона. Минхо наклонился, и Джисон почувствовал его дыхание на своей шее, на том участке, где кожа была особенно тонкой, прямо под ухом. Минхо не целовал, он просто дышал, водя носом по краю ворота рубашки, словно зверь, пробующий след. — Ты пахнешь бумагой и страхом, — прошептал Минхо. — Но под этим — горечь. Горечь одиночества и… желание. Острое, как лезвие старого ритуального ножа. Я знаю этот запах. По спине Джисона пробежала судорога. Это было унизительно. Он был студентом, подающим надежды, аспирантом, который должен был контролировать свои инстинкты. Но сейчас его тело жило своей жизнью: дыхание сбилось, в паху налилась тянущая тяжесть, а голова отказывалась соображать. Он чувствовал только вес чужих рук на своих плечах и близость запретного. — Покажи мне, — вырвалось у Джисона прежде, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипло, не его. — Покажи мне, что там. Минхо замер. Тишина длилась несколько ударов сердца. Потом он выпрямился, и в голосе его прозвучала улыбка — та самая, вечная, полуночная. — Я ждал этого три ночи, — сказал он просто. --- Коридор, ведущий к Reservata, был длиннее, чем помнил Джисон. Или, может быть, само здание меняло свою геометрию, подчиняясь шагам Минхо. Тот шел впереди, и ключи в его руке не звенели, а тихо перешептывались, как змеи. Единственным источником света был слабый масляный фонарь, который Минхо снял с крюка у входа в хранилище. Каменные стены дышали сыростью. Под ногами хрустело что-то, похожее на мел, и Джисон старался не думать о том, чем именно этот мел мог быть. — Ты знаешь, что такое Reservata? — спросил Минхо, не оборачиваясь. — Секция запрещенных книг. Там хранятся тексты, признанные еретическими Ватиканом, описания черных месс, инструкции по вызыванию… — Нет, — перебил Минхо. — Это то, что написано в каталоге. На самом деле Reservata — это не комната. Это порог. Они остановились перед знакомой дверью. Только сейчас Джисон заметил, что на ней нет ручки с той стороны, где он обычно к ней прикасался. Была только массивная замочная скважина, сложной формы, напоминающая цветок с неправильными лепестками. Минхо опустился на корточки, и, подбирая ключ, бросил: — Ты уверен, Джисон? За этой дверью нет пути назад. Не в прямом смысле. Ты сможешь выйти. Но ты уже не сможешь не знать. Твоя диссертация станет для тебя пылью. Профессор Ким покажется картонной фигурой. Ты перестанешь спать по ночам, потому что услышишь то, что находится под тишиной. — Ты поэтому не спишь? — спросил Джисон, глядя, как длинные пальцы перебирают ключи. Минхо поднял на него взгляд. В тусклом свете его глаза казались черными, бездонными. — Я не сплю потому, что мне снятся сны, которые слишком хороши, чтобы просыпаться. А реальность… реальность я выбираю сам. Ключ щелкнул. Замок внутри стены застонал, как живое существо, и дверь медленно, с неохотой, отворилась внутрь. Из проема пахнуло не пылью. Пахнуло ночью. Пахнуло озоном после грозы и, странно, мокрой землей и цветами, которые цветут только в полнолуние. Джисон сделал шаг. --- Внутри не было книг. По крайней мере, не в том смысле, к которому привык Джисон. Это была круглая комната, без окон, с куполообразным потолком, расписанным фресками, которые, казалось, двигались на периферии зрения. В центре стоял каменный алтарь — древний, покрытый непонятными знаками, которые Джисон мог бы прочесть, если бы присмотрелся, но сейчас он не мог оторвать взгляда от стен. Стены были покрыты не штукатуркой, а чем-то черным и зеркальным. В их глубине, как янтарь в смоле, мерцали призрачные силуэты. Джисон подошел ближе, забыв о Минхо. В черном зеркале он увидел себя — но не в очках, не в университетской форме, а обнаженным, с раскинутыми в стороны руками, и на его груди горел знак, похожий на тот, что был вырезан на алтаре. — Это зеркало показывает не внешность, — голос Минхо прозвучал у самого уха. Джисон не слышал, как тот подошел. — Оно показывает суть. То, что ты есть на самом деле, когда снимаешь с себя все слои — форму, степени, дипломы, комплексы. — Что это за знак? — выдохнул Джисон, не в силах отвести взгляд от отражения. — Ты знаешь. Ты читал об этом сотни раз в своих книгах. Это сигнатура твоей души. У каждого она своя. У большинства людей она серая и спит. У некоторых — горит. У тебя, Джисон… — Минхо приблизился вплотную. Джисон чувствовал его грудью свою спину, его бедра — свои ягодицы. — У тебя она проснулась. Иначе ты не стоял бы здесь. — Я не понимаю… — Джисон попытался повернуться, но Минхо не пустил, положив руки по обе стороны от него, прижав к зеркальной стене. Стекло было теплым. Живым. — Ты умный. Ты все поймешь. Потом, — прошептал Минхо, и на этот раз он коснулся губами уха Джисона. Нежно, едва ощутимо, но по телу Джисона прошла такая волна электричества, что у него подкосились колени. Минхо подхватил его, прижимая сильнее. — Зачем я тебе? — выдохнул Джисон, уткнувшись лбом в зеркало. Сейчас он видел в отражении их двоих: себя — растерянного, с раскрасневшимся лицом, и Минхо — темного, высокого, чьи руки уже расстегивали пуговицы его жилета. — Ты мог привести сюда кого угодно. Ты… ты хранитель, ты… — Я ждал тебя три года, — перебил Минхо, и в его голосе вдруг исчезла вся насмешка. Осталась только правда, обнаженная, как провод под напряжением. — С того дня, как ты вошел в главные ворота с этим дурацким портфелем и этой глупой верой в то, что знание можно найти в книгах. Я ждал, пока твоя сигнатура разгорится достаточно ярко, чтобы ты сам пришел к этой двери. Не по приказу, не из любопытства. А потому, что не мог иначе. — Это безумие, — прошептал Джисон, но его руки, предательски, сами потянулись назад, схватились за воротник рубашки Минхо, притягивая его ближе. — Да, — согласился Минхо, вжимаясь в него бедрами. Джисон почувствовал его возбуждение — твердое, горячее, даже сквозь плотную ткань брюк. — Но ты ведь не за этим пришел, да? Не за санитарной нормой? Руки Минхо были везде одновременно. Он расстегнул жилет, выдернул рубашку из-за пояса брюк, и его ладони, все еще холодные, скользнули по обнаженной коже живота Джисона, поднимаясь выше, к груди. Его пальцы нашли сосок и сжали его, слегка царапая ногтями. Джисон выгнулся дугой, вжимаясь затылком в плечо Минхо. Из его горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. — Тише, — Минхо зажал ему рот ладонью, одновременно второй рукой расстегивая его брюки. — Здесь звуки ведут себя странно. Они могут разбудить то, что спит в других залах. Ширма стыда, которой Джисон так гордился, рухнула в одно мгновение. Минхо спустил его брюки вместе с бельем, и Джисон остался стоять перед зеркалом полностью обнаженным, если не считать небрежно сбитых на лоб волос. Его член был уже твердым, болезненно прижатым к животу, и Джисон чувствовал, как капля предэякулята стекает вниз, оставляя влажный след. Минхо смотрел на их отражение. Его глаза горели. — Посмотри на себя, — приказал он, и голос его был низким, как у органа в соборе. — Посмотри, каким ты должен быть. Не тем пай-мальчиком, который дрожит над латынью. А этим. Он обхватил член Джисона рукой — уверенно, без нежности. Провел большим пальцем по головке, собирая влагу, и начал медленно, ритмично двигать рукой. Джисон закусил губу, впиваясь ногтями в предплечье Минхо, который все еще держал его за лицо. — Ты кончишь быстро, если я продолжу, — констатировал Минхо, слегка сжимая у основания. Джисон дернулся, издав сдавленный стон. — Но я не хочу, чтобы это было быстро. Он убрал руку, игнорируя сдавленный протестующий звук Джисона, и развернул его к себе. Теперь они стояли лицом к лицу. Без очков, в полумраке, Джисон видел только контуры, но чувствовал всё: жар чужого тела, тяжесть дыхания, запах. Минхо смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было что-то первобытное, что-то от хищника, который наконец загнал добычу в угол. — Ты знаешь, что такое настоящая герметика, Джисон? — спросил он, проводя кончиками пальцев по губам Джисона, заставляя их приоткрыться. — Не та, что в книгах. Настоящая. Джисон покачал головой, не в силах говорить. Язык прилип к небу. — Это не алхимия металлов. Это алхимия тел. Превращение одного в другое. Слияние. — Минхо наклонился и, наконец, поцеловал его. Это был не первый поцелуй Джисона, но он стер все предыдущие из памяти, как ластик стирает карандаш. Губы Минхо были прохладными, но язык — обжигающим. Он ворвался в рот Джисона без спроса, властно, исследуя каждый сантиметр, играя с его языком, заставляя подчиниться. Джисон застонал ему в рот, и этот звук вернулся к нему эхом от стен, многократно усиленный, превратившись в хор стонов. Минхо отстранился, потянув Джисона за волосы, запрокидывая его голову назад, открывая шею. — Раздень меня, — приказал он. Дрожащими руками Джисон принялся расстегивать пуговицы его рубашки. Пальцы не слушались, скользили, и Минхо усмехался, глядя на его мучения. Когда рубашка упала на пол, Джисон провел ладонями по его торсу — бледная кожа, поджарый рельеф мышц, темная дорожка волос, уходящая за пояс брюк. Он коснулся пальцами шрама на боку Минхо — старого, похожего на след от когтей. — Что это? — выдохнул Джисон. — Следствие непослушания, — ответил Минхо, перехватывая его руку и прижимаясь к нему всем телом. — Не отвлекайся. Он расстегнул ремень, и брюки тяжело упали вниз. Минхо шагнул из них, и теперь они стояли друг перед другом обнаженные, только ключи так и остались висеть у него на поясе, холодным металлом касаясь бедра Джисона. Минхо толкнул Джисона назад, к алтарю. Камень был холодным, и Джисон вздрогнул, когда лопатки коснулись его поверхности. — Ты боишься? — спросил Минхо, нависая над ним. Он раздвинул коленом бедра Джисона, вставая между ними. — Нет, — солгал Джисон. — Хорошо, — Минхо улыбнулся той самой полуночной улыбкой. — Бояться нужно того, что будет после. Но сейчас… сейчас ты мой. Он потянулся к небольшой нише в алтаре, которую Джисон раньше не заметил, и достал оттуда пузырек с маслом — густым, темным, пахнущим миррой и чем-то еще, неуловимо знакомым. — Что это? — прошептал Джисон, глядя, как Минхо щедро поливает маслом свои пальцы. — Это масло, которым натирали алтари перед ритуалами Великого Делания, — сказал Минхо, опуская взгляд туда, где ноги Джисона были разведены в стороны. — Оно расслабляет. Открывает. И делает боль приятной. Джисон хотел спросить, что значит «боль», но вопрос застрял в горле, когда прохладный палец Минхо коснулся его ануса. Он замер, вцепившись руками в край алтаря. — Расслабься, — голос Минхо звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение. — Я не сделаю тебе больно. Не больше, чем ты сам захочешь. Палец проник внутрь медленно, и Джисон выдохнул, чувствуя непривычное, странное ощущение наполненности. Масло действительно делало свое дело — жжение быстро прошло, сменившись глухим, тянущим давлением. Минхо двигал пальцем, изучая, и Джисон прикусил губу, когда тот нащупал нужную точку, заставив его бедра дернуться вверх. — Здесь, — констатировал Минхо, нажимая снова. Джисон выгнулся дугой, из горла вырвался сдавленный крик. — Да. Он добавил второй палец, растягивая, и Джисон уже не сдерживал стонов. Они отражались от стен, возвращаясь к нему искаженными, многоголосыми, словно в комнате было не двое, а десятки. — Пожалуйста, — прошептал Джисон, сам не зная, о чем просит. — Минхо, пожалуйста. — Чего ты хочешь? — Минхо вынул пальцы, оставляя Джисона пустым и дрожащим. Он поднялся, и его член — большой, внушительный, с влажной головкой — коснулся живота Джисона. — Скажи это. Вслух. Здесь слова имеют вес. — Я хочу тебя, — выдохнул Джисон, глядя ему в глаза. — Внутри. Пожалуйста. Этого было достаточно. Минхо вошел одним долгим, плавным движением. Джисон вскрикнул, вцепившись ногтями в плечи Минхо, чувствуя, как тот раздвигает его изнутри, заполняя полностью. Боль была — острая, на грани, но тут же смешалась с чем-то другим, таким глубоким и всепоглощающим, что у Джисона потемнело в глазах. Минхо замер, давая ему привыкнуть. Его лицо было напряжено, на лбу выступила испарина, а глаза… глаза светились в темноте. Буквально. Радужки горели тусклым золотым огнем. — Ты видишь, — прошептал Минхо, и голос его звучал иначе — глубже, с призвуком, похожим на шелест страниц или шепот множества голосов. — Ты видишь, кто я. — Да, — выдохнул Джисон, чувствуя, как в ответ на этот свет внутри него тоже разгорается что-то. В груди, там, где в зеркале горел знак, стало жарко. — Я вижу. Минхо начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, выходя почти полностью и снова погружаясь до основания. Каждое движение отдавалось в теле Джисона волной чистого, животного наслаждения, смешанного с болью. Он обхватил ногами талию Минхо, притягивая его ближе, глубже, вжимаясь спиной в холодный камень алтаря. Минхо набирал темп. Его бедра били по ягодицам Джисона с влажным, ритмичным звуком. Джисон кричал, не стесняясь, потому что стыд сгорел дотла в том самом зеркале. Он чувствовал себя не человеком — он чувствовал себя сосудом, инструментом, через который проходит что-то огромное, древнее, существовавшее задолго до того, как были написаны первые книги. — Смотри на меня, — приказал Минхо, и Джисон послушно открыл глаза. Они были совсем близко. Лицо Минхо, искаженное усилием и страстью, казалось одновременно и прекрасным, и пугающим. Золотой свет его глаз освещал внутренность комнаты, и в этом свете Джисон увидел, что фрески на потолке действительно движутся: фигуры в старинных одеждах кружились в хороводе, наблюдая за ними. — Они всегда смотрят, — прошептал Минхо, ускоряясь. Его член ходил в Джисоне жестко, глубоко, задевая ту самую точку с каждым толчком. — Ритуал требует свидетелей. — Ка… какой ритуал? — простонал Джисон, чувствуя, как напряжение внизу живота достигает предела. Он был на грани, и Минхо это чувствовал — он сжал рукой его член, двигая в такт своим толчкам. — Я же сказал. Алхимия, — выдохнул Минхо. — Соединение. Ты был разделен. Я был заперт. Теперь… теперь мы станем чем-то единым. Он склонился и поцеловал Джисона, грубо, кусая губы до крови. Вкус металла смешался со вкусом мирры. Джисон кончил первым — его тело выгнулось, из груди вырвался крик, и он излился на свой живот и на руку Минхо, содрогаясь в спазмах, сжимаясь вокруг него. Минхо сделал еще несколько резких толчков, и Джисон почувствовал, как внутри разливается горячее, влажное тепло. Минхо замер, прижавшись к нему всем телом, тяжело дыша, и его сердце билось так же сильно, как и сердце Джисона, в унисон. И в этот момент свет под куполом вспыхнул ослепительно, на секунду залив комнату белизной. Джисон зажмурился, а когда открыл глаза, фрески на потолке замерли. Но знак на его груди, который он видел в зеркале, теперь горел на коже отчетливо, как клеймо. Минхо медленно отстранился, проводя рукой по волосам, откидывая их назад. Его глаза снова были обычными — темными, глубокими, с хитринкой. Но что-то в нем изменилось. Или изменилось в самом Джисоне. Он лежал на алтаре, дрожащий, покрытый потом и спермой, с горящим знаком на груди, и смотрел в черное зеркало на стене. В отражении он видел себя, но теперь рядом с ним стояла не просто тень — рядом стояла суть. И они соприкасались. — Теперь ты тоже Custos, — тихо сказал Минхо, помогая ему сесть. — Второй. Так было задумано. — Я не понимаю, — голос Джисона был сломан, шепотом. — Я просто хотел написать диссертацию. Минхо усмехнулся, и в этой усмешке не было прежней холодной насмешки. Была усталость и… нежность. — Никто не приходит сюда ради диссертации, Джисон. — Он поднял с пола свою рубашку и накинул на плечи Джисона, закутывая его, как ребенка. — Иди. Отдохни. Завтра я покажу тебе остальное. То, что действительно спрятано в Reservata. — Книги? — спросил Джисон. — Нет, — Минхо подал ему очки. Джисон надел их, и мир снова обрел четкость. — Книги — это всего лишь следы. Я покажу тебе то, что оставило эти следы. --- На следующее утро Джисон проснулся в своей комнате в общежитии. Он не помнил, как вернулся. На столе лежала раскрытая тетрадь с конспектами, свеча догорела до конца. Он подумал, что это был сон — странный, эротический, навеянный недосыпом и герметическими текстами. Но когда он подошел к зеркалу в ванной, чтобы умыться, и поднял руку, чтобы поправить волосы, край рубашки приподнялся. На его левом боку, там, где у Минхо был шрам от когтей, теперь красовалась тонкая, изящная татуировка, которой у него никогда не было. Знак. Тот самый, из зеркала в Reservata. А на подушке, рядом с его головой, лежал тяжелый медный ключ.