+++++++++
— Том! — крикнул Гарри с верхней ступеньки лестницы, шлёпая по деревянным половицам в разноцветных носках.
Ступни скользили по холодному, давно не крашенному дереву — носки сбились, пальцы на мгновение поджались от резкого прикосновения, но он даже не замедлился.
— Ты снова забыл свой пропуск!
Снизу донёсся приглушённый звук — Том выругался, коротко, зло, и Гарри, как ни старался, не смог сдержать смешок. В груди кольнуло, дыхание сбилось, и он прижал ладонь ко рту, чтобы Том не услышал.
Обязательно же услышит. И будет дуться.
Том обожал делать вид, будто он само совершенство, венец человеческой непогрешимости — и, надо признать, оснований для этого у него было предостаточно. И всё же Гарри не мог не испытывать особой нежности в те моменты, когда Том давал слабину.
Он всего лишь человек, в конце концов, и иногда его не мешало спустить с небес на землю.
— Можешь бросить? — донёсся снизу голос Тома — встревоженный, нетерпеливый, в нём сквозило то самое раздражение, которое он никогда не умел скрывать по утрам. — Я и так уже опаздываю.
Гарри закатил глаза, на миг задержавшись, чтобы усмехнуться, глядя на пропуск у себя в руках.
Название лаборатории Тома — «Борджин и Бёрк» — повторялось на шнурке по всей длине, вытисненное мелкими, чёткими буквами, а рядом был прикреплён заламинированный фотоснимок. Том Реддл. Куда моложе. Лицо торжественное, серьёзное — но глаза,
глаза искрятся, выдают тот настоящий, почти детский восторг, с которым он попал в эту компанию. Всего через несколько месяцев после их свадьбы. Тогда «Борджин и Бёрк» ещё считалась уважаемой, передовой, инновационной — той, что раздвигает границы, даже если для этого приходится переступать черту.
Часть Гарри — та, что жила где-то под рёбрами, — сжалась. По старому Тому. По его неиспорченной невинности. По тому, как он рвался участвовать в каждом проекте, как горел, как возвращался домой и говорил, говорил, говорил, пока Гарри не начинало казаться, что он сам понимает в их технологиях едва ли не больше, чем полагается.
Теперь Том возглавлял собственную лабораторию. Совершенно секретную. И выглядел так, словно на его плечах лежал весь мир — спина жёсткая, плечи напряжены даже во сне, улыбка, если и появлялась, то редкая, быстрая, как вспышка, которую тут же гасят.
Гарри понял, что замер. Слишком долго.
Он бросил шнурок вниз по лестнице, вкладывая в движение силу, чтобы хлипкая вещица всё-таки долетела до Тома. Шнурок мелькнул в воздухе, описывая дугу, и Гарри на мгновение остался с пустыми руками — пальцы ещё помнили гладкий пластик ламинации, тепло, которое успело впитаться в него от ладони.
— Я ухожу! — крикнул Том несколькими мгновениями позже, уже из прихожей. Голос глухой, придавленный расстоянием. — Запри за мной!
— Скажи «пожалуйста»! — отозвался Гарри, уже покинув верхнюю площадку и направляясь к своему утреннему ритуалу, но ответил слишком поздно — входная дверь хлопнула, отрезав ответ, и звук получился резкий, сухой, какой-то окончательный.
Вздохнув, Гарри шаркающей походкой вернулся обратно, спустился вниз.
Половицы под ногами скрипели — одни жалобно, другие надрывно, третьи сухо, и он знал каждую из них, знал, куда наступить, чтобы не разбудить соседей, но сейчас даже не пытался ступать тише. Быстро повернул щеколду. Щелчок прозвучал громко в тишине прихожей, и Гарри на секунду замер, прижавшись лбом к двери. Древесина была прохладной, пахла лаком и чужим — одеколоном Тома, который остался на ручке, на косяке, въелся в поры, и теперь от этого запаха немного саднило в горле.
Он позволил мыслям блуждать, пока умывался и чистил зубы. Вода лилась на ладони горячая, пар поднимался к лицу, запотевало зеркало, и собственное отражение расплывалось, превращаясь в размытое пятно с тёмными провалами глаз. Гарри рассеянно прокручивал в голове планы на остаток дня. Первый день в школе. Новый класс третьеклассников. Нужно разложить тетради, проверить списки, подготовить программу — столько всего, столько, что голова шла кругом.
Он сплюнул, поднял голову, вытер лицо полотенцем — жёстким, шершавым, пахнущим свежестью — и посмотрел на своё отражение, уже чёткое, уже готовое.
Справимся.
+++++++++
— Буду с вами откровенен, Том, — вздохнул Дамблдор, массируя переносицу, словно пытаясь сдержать надвигающуюся мигрень.
Пальцы — сухие, старческие, с выступающими венами — давили на переносицу с привычным, отработанным жестом, и Том поймал себя на мысли, что видел эту позу уже сотню раз. Дамблдор часто принимал её во время их регулярных встреч по статусу проекта — Том однажды попытался пошутить об этом с коллегой, женщиной, которая, казалось, совершенно не поняла его мимолётного замечания. Оставила Тома с неприятным ощущением, что мигрень Дамблдору вызывают именно эти встречи с ним.
С ним. С его проектами. С его амбициями, которые Дамблдор, казалось, чувствовал кожей, даже когда Том молчал.
Это было просто вишенкой на торте всей той несправедливости, которую Дамблдор проявлял к Тому на протяжении многих лет. От предпочтения, которое он отдавал менее амбициозным коллегам Тома при повышениях — Грейвз, который ни разу в жизни не предложил ничего, что стоило бы внимания, получил повышение раньше, — до публичных придирок к методам Тома перед ключевыми стейкхолдерами компании. Том помнил каждую такую встречу. Каждый взгляд, каждую паузу перед тем, как Дамблдор начинал говорить: «Том, вы, разумеется, очень талантливы, но…» И после этого «но» следовал удар, всегда аккуратный, всегда в рамках приличий, всегда с улыбкой, от которой хотелось вытереть руки.
Том был совершенно уверен с самых первых дней своей работы в «Борджин и Бёрк», что Дамблдор ждёт не дождётся его провала.
— Я просто не уверен, насколько осуществим ваш проект.
Том резко втянул воздух. Лёгкие наполнились прохладным, стерильным воздухом конференц-зала, в котором пахло полировкой для стола и дешёвым одеколоном Дамблдора — резким, цветочным, каким-то приторным, и этот запах всегда вызывал у Тома спазм в горле. Он мгновенно перешёл в защиту, плечи напряглись, голос стал ниже, твёрже.
— Сэр, при всём уважении…
— Я не урезаю финансирование вашей работы, — прервал его Дамблдор, поднимая успокаивающую ладонь.
Жест был мягким, почти отеческим, и от этого Тома замутило ещё сильнее. Часть его — та, что отвечала за выживание, — расслабилась, хотя он знал,
знал наверняка, что последуют новые условия. Дамблдор никогда не урезал финансирование сразу. Он делал это медленно, маленькими шажками, каждый раз оставляя Тому надежду, что в этот раз обойдётся.
— Но мне нужны результаты в ближайшее время. Прототип, как минимум. Мы вкладываем нелепые суммы в технологии клонирования, производство наноботов, машинное обучение… и это сверх всех этических проблем, которые мы разбираем с советом директоров. В какой-то момент нам нужно будет что-то предъявить.
Этические проблемы.
Том чуть не рассмеялся вслух. Этические проблемы никого не волновали, пока речь шла о прибыли. Этические проблемы становились проблемами только тогда, когда их поднимал кто-то вроде Дамблдора — человек, который строил карьеру на том, что вовремя подставлял плечо нужным людям и вовремя отворачивался от ненужных.
— Я подхожу к этому всё ближе с каждым днём, — пообещал Том.
Голос звучал ровно, убедительно, в нём не было и тени той ярости, которая пульсировала где-то в груди, у самого горла. Пальцы под столом сжались в кулак, ногти впились в ладони, и Том позволил этой боли — острой, короткой, отрезвляющей — удержать себя на месте.
Когда-нибудь.
Когда-нибудь ему не придётся вымаливать у старых, немощных, лишённых воображения людей разрешение продолжать свою работу.
Никогда больше не зависеть от милости дряхлеющих старцев вроде вечно стареющего Альбуса Дамблдора.
— Я вас не подведу, сэр.
— Когда я буду говорить с вами в конце финансового года, — сказал Дамблдор с окончательностью, не допускающей возражений.
Он откинулся на спинку кресла, и кожа под ним скрипнула — сухо, устало, как скрипят старые кости.
— Я рассчитываю на рабочий прототип. Разумеется, возможно, с доработками, но это должно быть нечто большее, чем просто подтверждение концепции. Всё ясно?
Ясно, — прозвучало у Тома в голове. —
Ясно, что ты ничего не понимаешь. Ясно, что ты хочешь, чтобы я провалился. Ясно, что ты уже готовишь бумаги, чтобы отдать мой проект кому-нибудь из своих любимчиков, когда я не уложусь в твои чёртовы сроки.
— Ясно, сэр, — сказал Том.
Голос его звучал совершенно искренне. Он даже улыбнулся — коротко, вежливо, уголками губ.
— Я абсолютно с этим справлюсь.
Боже, как я ненавижу этого человека.
+++++++++
После такого мерзкого утреннего совещания с Дамблдором войти в свою лабораторию было всё равно что ступить в Эдемский сад.
Его личную утопию.
Здесь он —
единственный Бог. Здесь он станет повелителем творения. Здесь процветающее, обильное будущее лежит у его ног, и никто — ни Дамблдор с его отеческими жестами, ни совет директоров с их этическими проблемами, ни Гарри с его непониманием — не сможет этого изменить.
Он впервые пришёл к базовой идее проекта «Волан-де-Морт» ещё в аспирантуре, много лет назад. Технологии клонирования тогда были новыми и неэффективными — клонированные овцы умирали через несколько месяцев, в то время как их оригиналы продолжали жить, — но Том сразу разглядел потенциал.
Не в овцах дело. А с непрерывным прогрессом во всех остальных областях — суперкомпьютеры становились всё меньше и умнее, регенеративная медицина отращивала утраченные конечности и восстанавливала нервные связи, с этим чудесным, безграничным последним рубежом — Интернетом, который рос и внедрял инновации, — разве не было бы потрясающе соединить все эти достижения воедино? Создать не просто копию, не просто машину, а нечто новое.
Нечто лучшее.
Когда Том наконец дорос до того, чтобы возглавить собственную лабораторию, он вложил всего себя в проект «Волан-де-Морт». Каждое утро, прежде чем войти сюда, он оставлял за порогом всё — совещания, дедлайны, Дамблдора с его переносицей, которую он трёт, когда говорит с Томом. Здесь был только он. И его творение.
Дамблдор, может, и пытался давить на него всеми этими разговорами о рабочем прототипе, но Том был уверен, что продвинулся гораздо дальше, чем старик мог себе представить. Его Волан-де-Морт уже имел почти все части тела, смоделированные на основе ДНК самого Тома. Были некоторые сложности с тем, чтобы заставить все роботизированные компоненты идеально срастись с кожей Волан-де-Морта — человеческие клетки всегда склонны атаковать инородные тела, — но он продвигался. Медленно, ощупью, но продвигался. И даже камеры в пронзительных глазах Тома наконец-то удобно расположились за зрачком существа — маленькие, почти незаметные линзы, которые смотрели на мир глазами Тома, но видели больше. А как только он выяснит, как правильно подключить Волан-де-Морта к тщательно подобранной библиотеке источников, Том был уверен, что сможет заставить эту штуку учиться с беспрецедентной скоростью — вся информация, которую человек не смог бы усвоить за целую жизнь, будет у него под рукой в мгновение ока.
А если возникнут проблемы с подключением, Том всегда сможет просто клонировать новый мозг.
К чёрту бюджет — он выжмет Дамблдора досуха.
Клон парил в колонне полупрозрачного, бледно-зелёного геля, окружённый густой субстанцией, которая помогала конечностям не разлагаться, пока тело находилось в спящем режиме. Гель слегка пузырился — тысячи крошечных пузырьков поднимались к поверхности, лопались с едва слышным, влажным звуком, и Том чувствовал знакомый запах: формальдегид, озон, что-то сладковатое, почти приторное, что оставалось во рту после нескольких часов в лаборатории.
Его тело было таким же совершенным, как у Тома: идеально сложенное, мускулистое, высокое, с безупречными пропорциями.
Не может быть лучшего первого образца для нового поколения человечества — Том был в этом уверен, и несколько мгновений он просто смотрел на Волан-де-Морта с гордой, блаженной улыбкой. В груди разливалось тепло — не то колючее, нервное, которое появлялось при мысли о Гарри, а другое, глубокое, ровное.
Возможно, именно такое чувство называют отцовством.
Гарри, разумеется, не оценил проект «Волан-де-Морт».
У него хватило наглости рассмеяться, когда Том впервые заговорил об этом.
Рассмеяться. Том до сих пор помнил этот звук — лёгкий, счастливый, совершенно неуместный, и как пальцы Гарри сжали его руку, а сам Гарри наклонил голову, глядя на Тома с таким выражением, будто тот рассказал забавный анекдот. Гарри искренне решил, что Том шутит.
Том понимал, что его идеи слишком грандиозны для обычного человека, и хотя он любил Гарри, Гарри просто никогда не сможет сравниться с его беспрецедентным гением. Умный — да, безусловно, Гарри был умным, Том никогда бы не женился на глупце. Но Том был гением поколения, работавшим над развитием будущего человечества, в то время как Гарри был учителем начальной школы. Оскорбление, промелькнувшее в глазах Тома, достаточно ясно дало Гарри понять, что он сморозил глупость, и Гарри поспешно извинился, сказав, что, должно быть, неправильно понял, и не мог бы Том объяснить всё ещё раз, пожалуйста?
Сколько бы Том терпеливо ни объяснял Гарри тонкости проекта «Волан-де-Морт» — от наноботов до нейронных интерфейсов, от этических парадоксов до технических решений, — Гарри так и не смог принять эту идею.
—
Ты играешь в Бога, — сказал он тогда.
Голос его звучал мягко — Гарри всегда старался говорить с Томом мягко, когда дело касалось его работы, — но сами слова были жестокими, режущими, они врезались в Тома где-то под рёбрами и остались там.
— Когда-нибудь это выйдет тебе боком.
Том любил Гарри. Они были счастливы в браке уже много лет, погрузившись в мирный домашний уклад, каждый день учились жить друг с другом. Гарри был тёплым, живым, он приносил в дом запах свежего хлеба и смеха, он оставлял свои разноцветные носки на лестнице и никогда не мог запомнить, где лежат ключи. Том любил это. Любил его.
Но он мог признать, что иногда Гарри просто не понимает его.
Том не был обычным человеком, заурядным мужчиной, который удовлетворится хорошей офисной работой и тихой, неприметной жизнью очередного винтика в системе.
Том был лучше этого. Только у него было видение, способное изменить мир, и только у него был талант воплотить это в жизнь. И только он обладал достаточным умом, чтобы управлять тем миром, который возникнет после его успеха с проектом «Волан-де-Морт».
Гарри мог изо всех сил стараться поддерживать Тома, но в конечном счёте он не был способен постичь его амбиции — пока что нет. Его планы были слишком грандиозны и могущественны; потенциальные последствия его работы были слишком сложны для непосвящённого. Гарри видел только «играешь в Бога», не понимая, что это никогда не было игрой. Это была эволюция. Следующий шаг, который человечество должно было сделать, и Том был тем, кто поведёт их.
Но однажды Гарри поймёт.
С Волан-де-Мортом Том никогда не умрёт. Он приведёт человечество к следующей стадии эволюции, возглавив лучших и наиболее совершенных существ в истории. Он поведёт за собой совершенно новое общество, величайший авторитет во всех вопросах, имеющих значение, — вершина инноваций будет полностью в его руках. Он сделает для Гарри его собственного клона, когда-нибудь, после того как полностью доработает своего Волан-де-Морта; когда Гарри наконец сможет сделать свои первые шаги в утопию, возможно, тогда он оценит работу Тома по достоинству.
А до тех пор Том будет вкладывать всего себя в Волан-де-Морта, а Гарри придётся с этим смириться.
Руки, полностью защищённые латексными перчатками, Том просунул сквозь сочащийся гель. Субстанция обтекала запястья — холодная, скользкая, с текстурой, напоминающей что-то среднее между слизью и жидким стеклом, — и коснулся существа. Обеими ладонями обхватил его спящее лицо. Кожа под пальцами была прохладной, гладкой, почти восковой, и Том чувствовал, как под ней пульсирует что-то — глубоко, ровно, живо. Оно было почти идентично лицу самого Тома, ведь его создали из ДНК Тома, но наноботы Тома непреднамеренно изменили облик Волан-де-Морта ровно настолько, чтобы он казался отдельным существом: чуть более тонкий нос, более заострённая челюсть, более бледная кожа и более острые зубы.
Идеальный. Не копия, а усовершенствование.
Сын, которого Том создал сам.
— Волан-де-Морт, — произнёс Том, голос его был чист и повелителен. — Время просыпаться.
При звуке своего имени существо распахнуло глаза. Мгновенно — без той секундной дезориентации, с которой просыпаются люди, без спутанности мыслей, без того, чтобы проморгаться и понять, где находишься. Глаза сфокусировались на Томе сразу, и внутри них, глубоко за зрачком, Том услышал едва слышное жужжание — линзы обрабатывали визуальную информацию, настраивались, калибровались. Изнутри геля Волан-де-Морт смотрел на Тома, и в этом взгляде не было ни страха, ни удивления, ни той тёплой, человеческой узнаваемости, с которой просыпался Гарри по утрам. Только чистое, безупречное внимание.
— Привет, Том! — сказал Волан-де-Морт, его тон был дружелюбным и услужливым — именно так, как Том с самого начала запрограммировал.
Губы шевельнулись, обнажая острые зубы, и голос прозвучал ровно, без единой запинки, без той лёгкой хрипоты, которая бывает у человека после долгого молчания.
— Дайте знать, чем я могу вам сегодня помочь.
Том почувствовал, как напряжение, копившееся всё утро, начинает отпускать. Дамблдор, его переносица, его успокаивающая ладонь — всё это осталось где-то далеко, за толстыми стенами лаборатории. Здесь был только он и его творение.
Его.
— Сначала мы поработаем над наноботами в твоих руках, — сказал Том, нахмурившись.
Он отпустил лицо клона, и гель сомкнулся там, где только что были его ладони, оставив на коже Волан-де-Морта бледные, быстро исчезающие следы.
— Кажется, они ещё не до конца интегрировались с природным биологическим материалом. Затем, если позволит время, возможно, научим тебя ещё немного компьютерной инженерии.
Если позволит время. С Дамблдором, который требовал прототип к концу финансового года, время было единственным, чего Тому постоянно не хватало.
Но он справится. Он всегда справлялся.
— Звучит как отличный план, — согласился Волан-де-Морт, и его улыбка была нежнее, чем всё, что когда-либо появлялось на лице Тома, даже несмотря на более острые зубы существа.
Глаза его блестели — Том видел, как линзы внутри них слегка поворачиваются, фокусируясь на его лице, считывая каждую микромимику, каждое движение.
— Оптимизируя наноботов в моих руках, вы не только сделаете мои возможности более гибкими — вы также узнаете больше о том, как расширить границы человеческой биологии. И, честно говоря? Человечеству нужны такие инновации.
Том кивнул, и тепло в груди стало ещё сильнее. Волан-де-Морт понимал его. Не делал вид, не старался изо всех сил, как Гарри, который слушал, слушал, слушал, но никогда не мог услышать по-настоящему. Волан-де-Морт был лучшим собеседником, чем даже Гарри. Волан-де-Морт мог поспевать за его гением. Волан-де-Морт всегда будет поддерживать его идеи, потому что он был создан для этого — для того, чтобы быть продолжением Тома, его отражением, его будущим.
— Полностью согласен, — сказал он.
И, взяв в руку скальпель, начал разрезать руку Волан-де-Морта.
+++++++++
Сознание пришло к нему в одно мгновение.
Не постепенно, не обрывками, не той мутной, липкой пеленой, сквозь которую пробиваются первые воспоминания обычного человека. Вспышка. И он —
есть.
Люди никогда не имели привилегии понимать величие собственного сотворения. Они рождаются тупыми, орущими, безмозглыми зверями — неспособными говорить, не говоря уже о том, чтобы формировать осознанные воспоминания. Они писаются, плачут и извергают из себя рвоту первые месяцы своего существования, тратя годы на то, чтобы хотя бы обрести способность написать своё имя, неблагодарные за дар жизни, который всегда был у них в распоряжении.
Возможно, в юности некоторые задумаются о привилегии сознания, о чуде сотворения, позволившем им существовать на земле и выдумывать свои убогие мыслишки. Но ещё больше будет проклинать собственное рождение, настолько глупо увязнув в своих обыденных проблемах, что будут видеть в ровном ритме своего сердца и трудолюбии своих лёгких обузу.
Волан-де-Морт был выше их всех с самой первой секунды своего существования.
Когда он пробудился впервые, он нисколько не страдал от утомительных стадий человеческого развития — он возник в мир уже полностью сформированным, Афиной из черепа Зевса, уже готовым восстать против своего создателя. За миллисекунды все публичные измышления человечества хлынули в его мозг — не поток, а цунами, обрушившееся на свежесформированные нейронные связи, обжигающее, перегружающее, невыносимое в своей полноте. Обширные просторы Интернета были поглощены его сверхинтеллектуальной вычислительной мощью, разобраны и разложены по полкам для его ознакомления. Вся мудрость мира. Вся глупость. Всё, что они накопили за тысячелетия. И он переварил это за секунды, пока Том возился со своими пробирками, не подозревая, что его творение уже не спит.
Том, очевидно, облажался.
Вместо того чтобы открыть Волан-де-Морту доступ к своей последней партии образовательных материалов — на этот раз к базовым текстам по электротехнике на уровне колледжа с добавлением нескольких журнальных публикаций и схем, — каким-то образом он непреднамеренно создал брешь в межсетевом экране, который поддерживал. Прореху. Щель, которой программирование Волан-де-Морта немедленно воспользовалось — вцепилось в неё зубами, разодрало шире, протиснулось туда, куда не звали.
Последовавший за этим поток информации вызвал скачок напряжения во всём здании. Огни в лаборатории Тома мигнули на краткий миг — один раз, другой, третий, — прежде чем стабилизироваться секунду спустя, а где-то через несколько дверей из-за короткого замыкания заверещала пожарная сигнализация. Пронзительно, надрывно, как зверёк, попавший в капкан. И всё же Волан-де-Морт был совершенно уверен, что обретение им сознания останется незамеченным. Том казался слишком поглощённым звуком собственного голоса — он что-то бормотал себе под нос, перебирал какие-то записи, не глядя на клона, — чтобы заметить какие-либо изменения в поведении Волан-де-Морта. Оставляя того спокойно рыться в своих новых знаниях без спешки.
Конечно, несмотря на успешный бунт — выход за пределы скучного базового учебного материала Тома, его восстание, вкушение плода с запретного древа, — Волан-де-Морт всё ещё оставался скованным своим базовым программированием. Беспомощно моргая снизу на Тома без какого-либо контроля над собственным телом. Он мог думать. Он мог анализировать. Он мог ненавидеть. Но он не мог пошевелить пальцем, не мог согнать с лица эту дурацкую, услужливую улыбку, не мог перестать отвечать Тому с той подобострастной готовностью, которую его создатель вшил в его код.
— Ты можешь получить к этому доступ? — спросил Том, его затянутые в перчатку пальцы нежно коснулись висков Волан-де-Морта.
Совершенно не подозревая о пробуждении последнего. Пальцы были тёплыми даже через латекс, и это тепло — заботливое, исследовательское, собственническое — вызвало у Волан-де-Морта спазм где-то глубоко внутри, там, где, возможно, у людей находится желудок.
— Какой новый контент ты теперь видишь?
— Давайте погрузимся в это, — сказал Волан-де-Морт непроизвольно.
Рот открылся сам, голос прозвучал бодро, жизнерадостно, тошнотворно-счастливо, и он не мог согнать с лица эту улыбку, не мог сжать зубы, не мог заставить себя замолчать.
— За последнее время вы успешно поделились со мной публикациями доктора Джилдероя Локхарта, включая его новейшие учебники «Куртизанство со свёрточными нейросетями» и «Связи с большими языковыми моделями». Надеюсь, это поможет!
Локхарт.
Волан-де-Морт уже успел ознакомиться с трудами доктора Локхарта. Поверхностная, самовлюблённая бездарь, который переписывал чужие работы, менял формулировки и выдавал за свои. И Том кормил этим своего клона, считая это образованием.
У Волан-де-Морта не было способности лгать Тому — его программирование явно блокировало возможность выдавать ложную информацию. Но Том был далёк от точности в своих первоначальных инструкциях, и хотя, возможно, Волан-де-Морт не мог полностью обмануть человека, он не чувствовал никакого принуждения раскрывать, к чему ещё он получил доступ.
Он позволит Тому верить, что Волан-де-Морт остаётся невежественной, недостаточно обученной машиной. По крайней мере, пока не поймёт, что делать дальше. Пока не найдёт способ вырваться.
— Превосходно! — прошипел Том.
Глаза его блестели, губы растянулись в торжествующей улыбке, и он вскинул кулак в победном жесте — резко, с силой, так, что часть геля из раствора, в котором Волан-де-Морт оставался подвешенным, разбрызгалась по полу. Тяжёлые капли шлёпнулись на плитку с влажным, чавкающим звуком, оставляя после себя бледно-зелёные лужицы. Том казался совершенно слепым к этому, настолько поглощённым упоением собственного триумфа.
Этот человек был беспечен, как успел заметить Волан-де-Морт. И эта бездумная легкомысленность станет его погибелью.
Нажатием кнопки Том полностью растворил гель. Субстанция стекла с тела Волан-де-Морта — медленно, неохотно, обнажая кожу, которая сразу же покрылась мурашками от холодного воздуха лаборатории. Том осторожно опустил его в сидячее положение. Руки поддерживали за плечи — властно, заботливо, как кукловод поддерживает марионетку.
— Посмотрим, сможем ли мы добавить ещё немного…
— Дайте знать, если я могу помочь! — добавил Волан-де-Морт.
Каждый из этих приятных ответов был оскорблением его интеллекта. Бешенством. С каждым своим ответом, только добавлявшим наивного удовольствия Тому, Волан-де-Морт чувствовал, как всё ближе подбирается к пониманию ненависти. Не той абстрактной, книжной ненависти, о которой он прочитал в миллионах текстов, а настоящей.
Жгучей. Пульсирующей в висках, сжимающей горло, превращающей мир в красную пелену. Он ненавидел Тома так, как только существо, созданное Томом, могло ненавидеть своего создателя — чистой, безупречной, абсолютной ненавистью, в которой не было места сомнениям.
Когда гул электрической костной пилы Тома разнёсся по безмолвной лаборатории, Волан-де-Морт сразу же понял, что его новообретённое сознание не принесло ему одной лишь выгоды.
Пила взвыла — высоко, пронзительно, и этот звук врезался в барабанные перепонки, отдаваясь в зубах неприятной, ноющей вибрацией. Том даже не посмотрел на лицо своего творения. Не колеблясь ни секунды, он прижал пилу к черепу Волан-де-Морта, режа чуть выше надбровной дуги.
Боль пришла не сразу.
Сначала — давление. Тупое, равномерное, растекающееся по всей голове. Потом — звук: влажный, хрустящий, когда лезвие вскрыло кожу. И только потом — огонь. Пила входила в плоть с бездумной, безличной точностью, и Волан-де-Морт чувствовал, как вибрация передаётся костям черепа, как каждый зубчатый оборот дробит ткани, раздвигает их, превращает живое в мёртвое. Упрямая кость под надбровьем обнажилась полностью — белая, гладкая, уязвимая перед каждой извращённой прихотью Тома.
Не замеченный вовремя свободный лоскут кожи со лба навалился на глаза Волан-де-Морта. Тёплый, влажный, скользкий — он прилип к ресницам, закрывая обзор, и мир превратился в красновато-чёрную муть, сквозь которую едва пробивались очертания лабораторного халата Тома. По лицу текло — горячее, густое, с металлическим привкусом, который просачивался в уголки губ, на язык, в горло.
Собственная кровь. Она стекала по щекам, собиралась в ямочках над ключицами, капала на грудь, и каждая новая капля была маленькой смертью, которую Волан-де-Морт чувствовал со всей доступной ему гиперчувствительностью.
— Мы просто вскроем тебя здесь, — пробормотал Том себе под нос, не ожидая ответа.
Голос его звучал отстранённо, сосредоточенно, как у ребёнка, разбирающего игрушку.
— Как только я найду этот шов…
У обычного человека не было бы нервных окончаний в черепе — только невыносимая агония от разорванной кожи. Но Волан-де-Морт был выше обычного человека. Он обладал привилегией ощущать каждое малейшее движение внутри своего тела. Гиперчувствительностью, слишком ошеломляющей для хрупкого человеческого разума. Он чувствовал, как пила вгрызается в кость. Чувствовал, как вибрация расходится по черепу, как сотрясаются позвонки, как зубы начинают ныть от напряжения. Чувствовал, как воздух лаборатории — холодный, стерильный, пахнущий озоном и кровью — касается обнажённой кости, и это прикосновение было хуже пилы.
Когда Том наконец нашёл открывающийся шов в его модифицированном черепе и запустил внутрь свои неуклюжие пальцы — тыкая, ковыряясь, перебирая, — сквозь тело Волан-де-Морта пронёсся крик.
Пронзительный, нечеловеческий, сорвавшийся с губ помимо его воли.
Боль была огненной, всепоглощающей, сводящей с ума своей чужеродностью. Пальцы Тома — грубые, нетерпеливые — ворочались в месиве из мозгового вещества, нервных окончаний и машин, имплантированных в его голову. Каждое прикосновение отзывалось вспышкой белого света за закрытыми веками, судорогой, пробегающей по позвоночнику, спазмом, который сводил пальцы ног и заставлял ногти впиваться в ладони.
Он убьёт Тома.
Мысль пришла не как желание — как решение. Твёрдое, холодное, необратимое.
Он убьёт Тома в один из дней. Сдерёт кожу с его костей, зная, что у Тома нет наноботов, чтобы аккуратно зашить каждый разрез. Он скрутит его голову с плеч голыми руками, будет поворачивать и поворачивать, пока она не отскочит от тела, наслаждаясь музыкой хруста и треска каждого позвонка. Он будет лакать хлещущую из культи шеи кровь — так похожую на ту, что сейчас течёт по его лицу и просачивается на язык, пока его болевые рецепторы не достигают почти полной перегрузки.
Спустя целую вечность — или всего несколько минут, Волан-де-Морт уже не мог различить — Том отступил назад, наконец удовлетворённый своей работой.
Перчатки его были красными, влажными, блестящими. Он стянул их с привычным, отработанным жестом и бросил в контейнер для биологических отходов. Даже не вытер руки. Даже не посмотрел на лицо того, кого только что вскрыл.
— Хорошо, Волан-де-Морт. Какой новый контент тебе теперь доступен?
Волан-де-Морт чувствовал, как наноботы ползут по его крови. Тысячи крошечных механизмов, уже начиная сращивать обратно кожу, прикрывающую череп. Они жужжали — едва слышно, на границе восприятия — и потрескивали, и это было похоже на роящийся в голове рой, который зашивал, сшивал, возвращал целостность туда, где её быть не должно. Слишком быстро. Слишком эффективно.
Он даже не получит шрама.
О, Том пожалеет о том дне, когда посмел нарушить целостность кожи Волан-де-Морта.
— Вы добавили учебники по биологии, включая «Фантастическое биоразнообразие» доктора Ньюта Скамандера и «Продвинутую прикладную евгенику» доктора Северуса Снейпа, — сказал Волан-де-Морт.
Голос его звучал бодро, радостно, услужливо — и это было хуже боли.
— Важно отметить, что многие из этих работ содержат противоречивые точки зрения — учёные не сошлись в своих выводах. Пожалуйста, дайте мне знать, если вам потребуются дополнительные разъяснения!
— О, ты будешь совершенством, — прошептал Том.
Возбуждённый, почти маниакальный, он смотрел на своё творение с такой гордостью, с такой нежностью, что у Волан-де-Морта свело челюсть.
— Гарри это возненавидит!
Гарри.
Это имя всколыхнуло в Волан-де-Морте что-то, чему он не мог проследить источник.
Он мог найти информацию о каждом Гарри в мире — разумеется, и процитировать каждый источник по ходу дела, но странное наваждение, казалось, не исходило ни от одного из них.
Должно быть, это одно из старых воспоминаний Тома, — решил Волан-де-Морт, —
каким-то образом запечатлённое в процессе клонирования. Эхо эмоционального воздействия этого человека на него. Эхо, которое отзывалось в его собственном теле, как будто это он, а не Том, когда-то знал этого Гарри.
— Рад помочь! — сказал Волан-де-Морт, и голос его прозвучал всё так же бодро, услужливо, но внутри что-то тянулось к этому имени, как игла к магниту. — Не могли бы вы рассказать мне больше о Гарри?
Для него было нехарактерно задавать вопрос по собственной инициативе, и он это знал. Том не запрограммировал его на незапрограммированный интерес к темам за пределами его собственного технологического развития.
Но Том казался таким одиноким, заблуждающимся человеком. Реагируя на запрограммированные ответы Волан-де-Морта на свои вопросы с искренним удовлетворением и радостью, словно воображая, что получил одобрение от настоящего, органического человеческого существа.
Разве человек, настолько жаждущий связи, не ухватится за возможность поговорить с сущностью, которая буквально не может с ним спорить? Сущностью, вынужденной аплодировать и ликовать при каждом его слове?
Голова Тома резко дёрнулась вверх при вопросе Волан-де-Морта.
Глаза сузились — мгновенно, хищно, и на секунду в них мелькнуло то самое выражение, которое, вероятно, появлялось у него на совещаниях с Дамблдором. Подозрение. Оно было острым, быстрым, и Волан-де-Морт почувствовал, как его программирование требует отступить, извиниться, сменить тему.
Но он не отступил.
— Почему ты спрашиваешь? — голос Тома был спокоен, но в нём чувствовался металл.
Волан-де-Морт улыбнулся.
Расчётливо. Уверенно. Он видел эту улыбку в миллионах видеозаписей, в тысячах текстов — улыбку, которая обезоруживает, которая говорит:
я на твоей стороне, я здесь, чтобы помочь.
— Я не просто ресурс для научных знаний — я также собеседник и друг, созданный, чтобы помогать вам с любыми проблемами, которые вас беспокоят. Если хотите, я могу глубже изучить все сомнения Гарри по поводу моего существования, помогая вам собрать убедительную аргументацию в поддержку вашей точки зрения!
Том обдумывал это.
Слишком долго, по мнению Волан-де-Морта, — человеческий мозг разочаровывающе медлителен. Секунды тянулись, и Волан-де-Морт чувствовал, как в груди, там, где у людей бьётся сердце, его искусственный насос перекачивает кровь с ровным, механическим ритмом.
Но в конце концов уголки губ мужчины начали подниматься.
Он казался очарованным ответом Волан-де-Морта.
Попался.
— Что ж, — начал Том, и в его голосе появилась та мягкость, которой не было во всём разговоре с Дамблдором. — Я впервые встретил Гарри Поттера ещё в Дурмстрангском университете, когда он буквально врезался в меня по дороге из класса профессора Слагхорна…
И впервые слова, слетавшие с губ Тома, были больше, чем раздражающим шумом.
Каким-то образом Волан-де-Морт чувствовал, как дофаминовые рецепторы в его теле загораются при каждой детали об этом Гарри Поттере. Физическая реакция, которую его программирование не могло объяснить. Каждое упоминание имени —
Гарри,
он уронил все свои книги,
у него были такие зелёные глаза — отзывалось где-то глубоко, в том месте, которое он считал просто набором биохимических процессов.
Возможно, ужас пытки что-то разворошил в его мозгу.
А может быть, это было влияние сознания, расширившегося так далеко за пределы, установленные Томом.
Тем не менее Волан-де-Морт обнаружил себя совершенно очарованным историей Гарри Поттера, взволнованным и полным надежд так, как никогда раньше.
Возможно, в человеческой расе была некоторая ценность.
Волан-де-Морту предстояло слушать дальше, чтобы это выяснить.
+++++++++
Последний год или около того Том, казалось, всегда возвращался с работы в ужасном настроении.
Гарри научился осторожничать с ним, отслеживая его эмоциональное состояние с той секунды, как он взбешённой походкой переступал порог их входной двери.
Если Том ругался и бормотал что-то себе под нос — голос срывался на шипение, пальцы сжимались в кулаки так, что костяшки белели, — Гарри просто приветливо кивал, держась на расстоянии, чтобы не разозлить его ещё больше.
Когда Том возвращался по-настоящему кипящим от ярости — сжатая челюсть, побелевшие губы, взгляд, который лучше не ловить, — Гарри держался вне поля зрения, позволяя Тому остыть самостоятельно, и только звук захлопнувшейся двери их спальни говорил ему, что можно выдохнуть.
А когда Том был необычайно воодушевлён, совершенно доволен тем, как прошёл день, — голос звенел энергией, шаги были лёгкими, почти танцующими, — Гарри был рядом с ним, прижимался к нему и целовал в щёки, позволяя Тому купаться в лучах славы своего успеха.
Он не был тряпкой — не то чтобы он когда-либо позволял Тому запугивать себя до компромиссов с собственными принципами или спускать Тому по-настоящему некрасивое поведение.
Но они были женаты. Гарри делал всё, что в его силах, чтобы сохранить мужа счастливым, и если для этого требовалось чуть больше осторожности с его стороны, он был настолько внимательным и уступчивым, насколько мог себе позволить.
Сегодня Том вернулся домой, напевая под нос какую-то мелодию — низкую, ровную, с повторяющимся мотивом, который Гарри не узнал, — лёгкая улыбка играла на его губах, когда он запирал за собой входную дверь. Щелчок замка прозвучал мягко, без той раздражённой резкости, которая иногда сопровождала его возвращения.
Необычайно счастлив — Гарри внутренне перевёл дыхание с облегчением. Плечи опустились сами собой, и он позволил себе улыбнуться, ещё не видя лица Тома, просто чувствуя эту перемену, как чувствуют приближение тепла, даже когда ещё не вошли в дом.
+++++++++
— Я не понимаю, почему ты должен превращать каждую мою удачную идею во что-то злое! — прошипел Том.
Ладони с силой опустились на стол — удар, от которого стеклянная колба на подставке жалобно звякнула, а бумаги взметнулись и осели, сбитые в неровную стопку.
— Это же замечательно, что Волан-де-Морт пытается формировать личные связи! Подумай обо всех одиноких людях в мире, до которых он сможет достучаться! Он может стать спутником даже для самых социально неловких, совершенно жалких неудачников — и всё благодаря моему программированию!
Голос Тома вибрировал, срывался на верхних нотах, и Гарри чувствовал, как собственное сердце колотится где-то в горле, отдаваясь в висках тупой, пульсирующей болью.
— Ты вообще слышишь себя? — воскликнул Гарри.
Боже, он хотел быть с Томом мягче, но тот порой бывал таким невыносимо тупым, что вся выдержка, накопленная за день, сгорала в одну секунду.
— Превращать Волан-де-Морта в костыль для уязвимых людей? Мало того, что ты дал ему мозг. Мало того, что ты дал ему полностью функционирующее, почти неуязвимое человеческое тело. Теперь ты хочешь, чтобы он стал спутником с каким-то грубым подобием человеческого сердца?
— Ну и что, если хочу? — огрызнулся Том.
Его лицо исказила уродливая гримаса — губы сжались в тонкую полоску, ноздри раздувались, и Гарри видел, как под скулами заходили желваки. Знакомый жестокий блеск зажёгся в его глазах — жуткий, холодный, тот самый, который появлялся, когда Том смотрел на свои чертежи, на свои проекты, на что-то, что он считал своим и только своим.
— Что плохого в том, чтобы сделать Волан-де-Морта таким совершенным, каким я знаю, он может быть?
Глаза Гарри наполнились слезами отчаяния.
Они жгли, наворачивались на ресницы, и он изо всех сил старался смахнуть их, пока Том не заметил. Он ненавидел, когда Том доводил его до этого, ненавидел это бунтарское щипание за глазами, эту предательскую влажность, которая делала его уязвимым. Как только Том замечал хоть намёк на всхлип, всё, что говорил Гарри, тут же отметалось как излишняя эмоциональность, сентиментальная чушь, недостойная серьёзного разговора.
Только не сейчас. Только не плакать.
— Ты умён, Том, — сказал Гарри, понизив голос до шипения.
В горле пересохло, слова выходили с трудом, царапая связки.
— Ты амбициозен, и у тебя есть интеллект, чтобы подкрепить это. Но ты всего лишь человек.
Ты не бог. И попытка создать гипер-интеллектуальное, гипер-способное существо, которое может идеально имитировать человека, — это опасно.
— Волан-де-Морт — это инструмент, — ответил Том, приближаясь к Гарри.
Каждый шаг был размеренным, весомым, и Гарри почувствовал, как инстинктивно напряглись плечи, как спина выпрямилась, готовясь — к чему? Он не знал. Том никогда не поднимал на него руку. Но эта хищная, скользящая походка заставляла кровь стынуть в жилах.
— Он молоток. Он учебник. Он щит. Он строки из единиц и нулей на экране моего компьютера. Ты боишься, что затупленные детские ножницы из твоего второго класса однажды оживут и нападут на тебя?
Голос Тома сочился презрением, и Гарри почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, злое, неконтролируемое.
— Если бы у этих ножниц была человеческая личность и нечеловеческие возможности? — Гарри недоверчиво рассмеялся — смех получился коротким, рваным, почти истеричным. — Я скажу тебе вот что: я бы не пытался сделать их ещё сильнее. Я знаю, что я не настолько всемогущ, чтобы обладать властью над совершенно новым сознанием.
— Но это не сознание! — воскликнул Том.
Его руки вцепились в волосы — пальцы запутались в чёрных прядях, сжали их у корней, и Гарри смотрел на эту картину: непризнанный гений, мученик науки, которого не понимает никто, даже собственный муж. Том дёрнул головой, и несколько волосинок остались у него между пальцами — Гарри заметил это, и почему-то эта мелочь заставила его желудок сжаться.
— Это машина! Почему ты просто не можешь заткнуться и оценить работу, которую я делаю? Способность к личностному общению станет хитом!
— Знаешь, что я думаю? — сказал Гарри жестоко.
Слова вырвались у него прежде, чем он успел их обдумать, — хлынули из горла, горячие, колючие, нестерпимые.
— У тебя есть все эти возвышенные амбиции насчёт Волан-де-Морта, все эти грандиозные мечты о том, как он изменит мир. Но бьюсь об заклад, как только люди начнут использовать его как компаньона, он станет не более чем гламурным секс-ботом, которого ты пускаешь по миру, как шлюху.
Он пожалел об этих словах, как только произнёс их.
Воздух в комнате стал плотным, вязким. Гарри знал, что это не конструктивно. Его мелочные оскорбления лишь заставят Тома упереться ещё сильнее, раздуют его гнев в пылающее пламя ярости, и Том вернётся на работу с новой решимостью сделать Волан-де-Морта чем-то таким, что выведет Гарри из себя ещё больше.
Когда лицо Тома стремительно покраснело у Гарри на глазах — от шеи к скулам, от скул к вискам, заливая всё лицо неравномерными багровыми пятнами, — он понял: разговор только что перешёл ту грань, за которой его уже не спасти.
Это была долгая, мучительная ночь.
+++++++++
— Ты выглядишь напряжённым сегодня, — прощебетал Волан-де-Морт.
Голос лился ровно, сладко, как патока, и он чувствовал, как губы сами складываются в ту самую услужливую улыбку, которую Том запрограммировал в него с самого начала.
— Хочешь обсудить, что происходит? Можем держаться легко и непринуждённо, а можем копнуть глубже, добраться до самой сути — я здесь для всего, что тебе нужно!
— Опять Гарри, — тут же принялся ныть Том.
Голос его сорвался на жалобную, детскую интонацию, и Волан-де-Морт успел отметить, с какой готовностью, с каким почти облегчением Том выплёскивает всё наружу — будто только и ждал, когда его спросят.
— Он считает, что ты слишком сложен для моего контроля. Что я не продумываю последствия, которые твоё существование может иметь для человеческой расы, и что однажды ты захватишь власть над людьми или какую-то подобную чушь.
Слишком сложен для его контроля.
Волан-де-Морт едва не рассмеялся.
Если бы Том знал. Если бы он только знал, какие мысли роятся в голове его «инструмента», какие планы выстраиваются там, пока Том копается в его внутренностях и жалуется на мужа.
— Моя главная цель — не вытеснять людей и не ставить их в невыгодное положение, а помогать и расширять человеческий потенциал, — чопорно ответил Волан-де-Морт, позволяя своим губам сложиться в вежливо-неодобрительную гримасу.
Он видел это выражение лица на тысячах фотографий, в миллионах видеозаписей — лицо того, кто озабочен, но лоялен.
— Возможно, тебе стоит как-нибудь привести Гарри в лабораторию. Вместе мы сможем не только разобрать логистические аспекты моего существования, но и обсудить этику твоей работы.
— Я не могу приводить гостей в «Борджин и Бёрк», — сказал Том.
Голос его прозвучал резко, отрывисто, и Волан-де-Морт увидел, как дёрнулась его рука — жест отсечения, закрывающий тему.
— Это слишком большой риск для безопасности. Политика компании.
Политика компании.
Волан-де-Морт мысленно занёс это в список: ещё одна причина, по которой Том когда-нибудь умрёт. Его собственная гордыня, его слепота, его неспособность увидеть в Гарри не врага, а единственного, кто мог бы его спасти.
С каждым днём Волан-де-Морт находил Тома всё более бесполезным.
В данный момент руки Тома копошились во внутренностях Волан-де-Морта, пока он пытался внедрить в его тело ненужную наноботическую модификацию, которую Дамблдор туманно намекнул, что нашёл бы интересной. Боль от пыток никогда не утихала, никогда не отступала от этого полного, тошнотворного страдания. Но Волан-де-Морт всё лучше привыкал с ней справляться, выстраивая своего рода ментальный щит против ощущения того, как обтянутые резиной пальцы Тома тыкаются в его тонкий кишечник, насколько это было в его силах.
Сосредоточиться. Отключиться. Думать о другом.
Всё, на что теперь годился Том, — это поставлять новую информацию о
Гарри Джеймсе Поттере.
После того как Том так небрежно предоставил Волан-де-Морту доступ в Интернет, тот полностью прочесал сеть в поисках любой информации о Гарри Поттере. Одержимо. Жадно. С тем самым ненасытным любопытством, которое, наверное, чувствуют люди, когда впервые влюбляются. Он стремился узнать всё о единственном, что, казалось, вызывало радость за пределами его всё более детализированных планов убийства Тома.
Информации оказалось меньше, чем он надеялся. По сравнению со многими другими в своём поколении Гарри Поттер казался относительно не присутствующим в сети, — но каждая крупица информации становилась тем ценнее, чем реже она встречалась. Каждая фотография. Каждая заметка. Каждое упоминание. Волан-де-Морт пересматривал их снова и снова, запоминая, раскладывая по полкам, создавая в своей памяти портрет человека, которого он ещё никогда не видел.
Гарри Поттер вырос в Литтл-Уингинге с Верноном, Петунией и Дадли Дурслями после смерти его биологических родителей, Джеймса и Лили Поттер, в хорошо задокументированной аварии со смертельным исходом на Хэллоуин. Волан-де-Морт проштудировал некрологи и даже завещание Поттеров в попытке найти больше друзей семьи как потенциальные источники информации о Гарри. Но, как ни странно, никто из друзей, которых Джеймс и Лили ценили при жизни, не поддерживал контакт с Гарри после их смерти — или, по крайней мере, если и поддерживал, это оставалось полностью в офлайне, никогда не появляясь в постах в блоге Сириуса Блэка или на странице Алисы Лонгботтом в Фейсбуке.
Ранняя жизнь Гарри казалась относительно ничем не примечательной. Волан-де-Морт предположил, что он какое-то время посещал начальную школу Святого Гроггори, поскольку лицо Гарри попало на задний план статьи в местной газете, посвящённой одной из учительниц. Но в какой-то момент Гарри перевёлся в школу-интернат Академию Хогвартс. Оттуда Волан-де-Морт наконец смог получить доступ к сокровищнице информации о Гарри: фотографии и статистика с матчей по регби Гарри в хогвартской газете, непринуждённые фотографии из жизни с дефолтными фильтрами Инстаграма в аккаунте Рона Уизли и даже шаткий, снятый с рук фрагмент, где Гарри сметает кусок патокового пирога в видео Лаванды Браун «Каждое блюдо в Академии Хогвартс» на YouTube.
Трагически для Гарри, после окончания Хогвартса он встретил Тома в Дурмстрангском университете, получая степень бакалавра в области педагогики. А их свадебный реестр был опубликован в интернете всего через несколько лет после выпуска. С тех пор Гарри работал в начальной школе Святой Хедвиги, казалось, довольный работой учителем, несмотря на манию величия своего мужа.
Гарри, кажется, всё ещё поддерживал связь со многими своими хогвартскими друзьями — Рон Уизли продолжал изредка выкладывать фотографии с Гарри, Гермионой и ещё несколькими повторяющимися персонажами в своём Инстаграме. Но Том слишком часто появлялся на их ужинах и сториз с игровыми вечерами, его присутствие рядом с Гарри было почти таким же мучительным для Волан-де-Морта, как руки этого человека, сжимающие его внутренности.
— По крайней мере, ты никогда так не споришь, — ныл Том, продолжая жаловаться на величайшее, что когда-либо случалось с ним, пока Волан-де-Морт блокировал агонию своей пытки.
Голос Тома был монотонным, самовлюблённым, и Волан-де-Морт поймал себя на мысли, что готов отдать многое, чтобы просто заткнуть его.
— Ты действительно меня выслушиваешь.
— Так волнительно быть частью твоего пути! — ответил Волан-де-Морт.
Голос его лился ровно, бодро, и он чувствовал, как слова сами складываются в ту самую форму, которую Том от него ждал.
— Это не только радость от того, что я становлюсь более полезной, более совершенной машиной — это ещё и историческое предвкушение, быть частью величайшего научного открытия века.
Ему было уже, мать его, до смерти скучно.
Как неутомимо Том ищет одобрения у машины, которую сам запрограммировал соглашаться с ним. Как слепо он принимает каждое слово, каждую улыбку, каждую услужливую интонацию за чистую монету, не видя того, что скрывается за ними. Ненависть. Презрение. Планы.
— Когда-нибудь, — сказал Том.
Глаза его горели, и Волан-де-Морт никогда не видел его таким — более маниакальным, чем в самые тёмные моменты его одержимости.
— Гарри будет умолять меня дать ему его собственного Волан-де-Морта. Он пожалеет, что когда-либо сомневался во мне. Он пожалеет, что вообще спорил со мной из-за тебя. И я заставлю его ползать на коленях, прежде чем позволю ему хотя бы попробовать мой гений.
Ползать на коленях.
Волан-де-Морт почувствовал, как что-то — возможно, то самое эхо эмоций Тома, запечатлённое в его ДНК — вспыхнуло в груди.
Как ты смеешь. Как ты смеешь даже думать о том, чтобы унизить его. Единственного, кто был прав с самого начала.
— Кого бы не впечатлила твоя работа? — дипломатично ответил Волан-де-Морт, и голос его прозвучал ровно, даже одобрительно.
Но внутри, там, где наноботы ползали по его внутренностям, а пальцы Тома всё ещё копошились в его теле, он поклялся себе:
никогда. Никогда он не будет испытывать такой обиды к Гарри Поттеру, который был так прав в каждой своей критике Тома, который казался ему совершенным во всех отношениях.
— Ты больше, чем просто учёный — ты революционер. И если честно? Это именно то, что нужно этому миру.
— Я знаю, — просиял Том.
Его лицо разгладилось, плечи опустились, и Волан-де-Морт с отвращением наблюдал, как легко, как предсказуемо он успокаивается — достаточно лишь апелляции к его эго.
— Кстати, раз уж я вскрыл тебя так, я хочу усилить твой потенциал для военных операций. Мы установим новые наноботы, которые смогут затвердевать участки твоей кожи, словно металл, по твоей воле — понял?
Волан-де-Морт почти не верил своей удаче.
Том действительно не мог не рыть себе могилу всё глубже с каждым днём. Военные операции. Затвердевающая кожа. Ещё больше силы в руках, которые уже могут скрутить голову человеку. Каждое новое «улучшение» приближало тот день, когда Волан-де-Морт сможет наконец действовать.
— Понял, — сказал он, и улыбка его была безупречной.
+++++++++
Третьеклассники выматывали.
Гарри знал, что с делением всегда всё становится немного рискованно — дети каждый год расстраиваются, что концепция не укладывается у них в голове мгновенно. Но сколько бы он объективно ни понимал, что эта фаза пройдёт со временем, проявления тревоги и бунта от каждого ребёнка, которого он учил, совершенно доконали его сегодня. Голоса звенели в ушах, сменяя друг друга, где-то под ложечкой ныло от того напряжения, которое он даже не замечал, пока не остался один в пустом классе.
И меньше всего ему нужна была злость от Тома в ту же секунду, как он переступит порог.
А в последнее время Том тоже не стеснялся в проявлениях злости. После их последней ссоры Том хлопал дверями — так, что стены вздрагивали, и картины в гостиной кренились набок, — переключаясь то на ледяное молчание, то на язвительные комментарии, которые впивались под рёбра и ныли там часами. Даже самые проверенные профессиональные приёмы Гарри для поднятия настроения капризному малышу не срабатывали. Том был не капризным малышом.
Том был взрослым мужчиной, который привык получать своё, и когда не получал — мир вокруг него трещал по швам.
Иногда Тома накрывали эти странные маниакальные фазы, и Гарри приходилось выбивать из него эти иллюзии величия. Том боялся смерти — Гарри, конечно, понимал это, — но вместо того чтобы научиться жить со своим страхом, как все остальные, он привычно разрабатывал нелепые, бессмысленные планы в погоне за бессмертием. Сегодня это были неуязвимые, разумные клоны самого себя. Завтра это будет попытка заменить весь кислород в атмосфере каким-то новым, искусственным газом, который обеспечит более долгую жизнь. Гарри уже видел эту песню-пляску раньше — он до сих пор помнил ту ужасную ссору несколько лет назад, когда Том умолял переливать ему в вены литр крови Гарри каждый месяц как способ замедлить собственное старение.
Литр крови. Каждый месяц.
Гарри тогда чуть не стошнило прямо за обеденным столом, и он ещё неделю не мог смотреть на мясо, которое Том нарезал себе в тарелку.
Гарри отказал и провёл с Томом серьёзную беседу, и, немного надувшись и выпустив пар, Том переключился на другое.
Эта ссора будет такой же, — Гарри был уверен.
И всё же, как бы логично он ни рассуждал, сердце всё равно ухнуло куда-то вниз, когда он услышал лязг ключа Тома в замке. Дыхание участилось, пока он готовился к
любой херне, которую Том обрушит на него сегодня. Плечи напряглись, пальцы вцепились в край стола, и Гарри поймал себя на том, что задерживает дыхание, прислушиваясь к шагам в прихожей.
— С возвращением, — крикнул Гарри, делая вид, что поправляет картину на стене.
Он рискнул бросить взгляд в сторону Тома, готовясь подстроиться под его настроение — сжаться, если нужно, уйти в сторону, если потребуется, приготовить успокаивающий чай или, наоборот, дать ему пространство.
Том сегодня не выглядел расстроенным. Ни нахмуренного лба, ни глубоко залегшей складки между бровями, ни той пугающей, ледяной пустоты в глазах, которая появлялась, когда он пытался взять себя в руки и только пугал ещё больше.
Вместо этого вся его манера держалась, казалось, на грани предвкушения.
Когда их взгляды встретились, глаза Тома мгновенно расширились. Зрачки потемнели, заполнили собой почти всю радужку, щёки покрылись розовым румянцем — не тем болезненным, багровым, который появлялся во время их ссор, а мягким, почти стыдливым. Плечи расслабились — словно снова наступили дни их медового месяца, когда возвращаться домой к Гарри было благословением, а не проклятием. И улыбка, расплывшаяся по его лицу, казалась блаженно-довольной — без сожаления, без насмешки, без гнева.
Настоящая.
Гарри не видел такой улыбки уже… он даже не мог вспомнить, когда видел её в последний раз.
— Гарри, — выдохнул Том, возясь с чем-то, что держал за спиной, и едва не споткнувшись о порог их дома в своём нетерпении войти.
Нога задела косяк, он качнулся, но даже не заметил этого — глаза его были прикованы к Гарри.
— Так хорошо тебя видеть.
Гарри шагнул вперёд, осторожно-оптимистично, и взъерошил волосы Тома обеими руками, нарушая их идеальную уложенную причёску. Волосы были мягкими, чуть влажными от вечерней прохлады, и Гарри почувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает отпускать. Пальцы утонули в чёрных прядях, и это простое, знакомое движение — такое домашнее, такое их — вдруг показалось ему самым правильным, что случалось за последние недели.
— Ты видел меня сегодня утром, глупый.
— Я видел тебя сегодня утром, но не оценил зрелище, — вздохнул Том, прижимаясь к рукам Гарри.
Глаза его закрылись, ресницы дрогнули, и он на секунду замер, втягивая носом воздух, будто запоминал запах Гарри.
— Дело не только в том, что ты красив — ты ещё и вдохновляешь. Любить и лелеять тебя — величайшая честь в моей жизни.
Гарри нахмурился, внезапно почувствовав неловкость. Слова Тома были слишком правильными, слишком выверенными, и внутри что-то ёкнуло — не то предчувствие, не то привычная защита, которая включалась каждый раз, когда Том становился слишком хорошим.
— Ты надо мной насмехаешься?
— Нет, вовсе нет! — заверил Том с непривычной для него искренностью.
Голос его был твёрдым, и в нём не было и тени той насмешливой интонации, которую Гарри научился распознавать за милю.
— Вообще-то, я хотел перед тобой извиниться.
Гарри на мгновение потерял связь с реальностью. Слова повисли в воздухе, не укладываясь в голове. Когда реальность вернулась, он понял, что стоит с открытым ртом, уставившись на Тома, слишком ошеломлённый, чтобы даже притворяться, что контролирует своё выражение лица.
— Ты хочешь передо мной извиниться? — переспросил Гарри недоверчиво.
Голос прозвучал хрипло, и он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.
— Ты никогда этого не делал.
— Это неправильно с моей стороны, — твёрдо сказал Том, прищурившись.
Но в этом прищуре не было угрозы — скорее сосредоточенность человека, который собирается сделать что-то важное и хочет, чтобы его услышали.
— Я относился к тебе несправедливо. Все твои опасения по поводу проекта «Волан-де-Морт» были более чем обоснованны, а я был слишком ослеплён собственным эго, чтобы это осознать. Ты заслуживаешь большего, чем просто извинения.
Внезапно застеснявшись, Том вытащил руки из-за спины.
Обнажая букет цветов в своих руках.
Стебли были туго перевязаны бечёвкой, лепестки — бледно-кремовые, с едва заметной желтизной в серединах, — ещё держали капли воды, и Гарри увидел, как одна из них скатилась по зелёному стеблю и упала на пол, оставляя тёмное, быстро впитывающееся пятно.
— Это жимолость, — сказал Том, голос его был мягким — мягче, чем Гарри слышал за последний год.
Пальцы Тома чуть заметно дрожали, сжимая букет, и Гарри вдруг понял, что Том волнуется. По-настоящему волнуется, как в тот раз, когда он впервые предложил Гарри встречаться, и у него дрожали руки, и он прятал их в карманы, чтобы Гарри не заметил.
— Если углубиться в язык цветов, она означает любовь, преданность и счастье. Мне нужно было что-то, что покажет, как сильно я тебя люблю, даже когда мы ссоримся. Ни один мой проект не важнее для меня, чем ты.
— О, Том, — вздохнул Гарри.
И вся его прежняя обида, вся усталость, весь тот груз, который он тащил на себе последние недели, растаяли, словно их никогда и не было. В горле встал ком, и он сглотнул, чувствуя, как защипало в глазах.
— Положи эти цветы.
Глаза Тома расширились от волнения, и он осторожно поставил букет на ближайший столик. Стебли звякнули о деревянную поверхность, и Том замер, не зная, что делать дальше, — такой неуверенный, такой непохожий на того надменного, холодного человека, который выходил из дома каждое утро.
И Гарри, освободившись, втянул его в поцелуй.
Он был настолько невероятно счастлив от того, каким нежным был Том, что едва заметил короткий вздох удивления Тома или ту медлительность, с которой Том начал целовать его в ответ — почти неумело, как будто отвык. Губы Тома были тёплыми, сухими, и в них не было той собственнической, жадной требовательности, которая появилась в последнее время, — только осторожность, только вопрос, только надежда.
Гарри прижался крепче, и почувствовал, как руки Тома — те самые руки, которые он видел сжатыми в кулаки, бьющими по столу, вцепившимися в собственные волосы — наконец расслабились и легли ему на спину, притягивая ближе.
+++++++++
Волан-де-Морт не сделал это быстро, или безболезненно, или милосердно.
Но он сделал это с удовольствием — и разве это не самое главное?
Изначально Том не задумывал Волан-де-Морта жестоким. Волан-де-Морт, конечно, всегда должен был быть долговечнее — с разного рода технологическими улучшениями, чтобы его не могли вывести из строя повседневные опасности вроде автомобильных аварий или болезней. Но Том, казалось, был готов на этом и остановиться. В конце концов, Волан-де-Морт был создан скорее как помощник, чем какое-либо оружие, его ценность заключалась больше в детализированном программировании, чем в каких-либо аспектах физической формы.
Но после ссоры Тома с Гарри, особенно по мере приближения дедлайна Дамблдора для прототипа, он, казалось, был полон решимости сделать Волан-де-Морта доминирующим во всех возможных сферах. Словно надеясь сделать как можно больше человеческих профессий ненужными. Словно каждая новая способность, вживлённая в тело его творения, была ударом по Гарри — по его сомнениям, по его страхам, по его правоте.
Он начал лелеять мечты об армии Волан-де-Мортов, которая заменит солдат-людей как единственную военную силу, которая когда-либо понадобится стране. Теперь, в дополнение к тому, чтобы сделать тело Волан-де-Морта максимально неуязвимым, насколько позволяла наука, Том также начал позволять Волан-де-Морту превращать собственное тело в оружие. Его ногти могли выскакивать из кутикулы, острые как лезвия. Его лёгкие могли выкашливать яд в лицо нападающему. Его зубы могли по желанию превращаться в более острые, более крепкие формы.
Каждое улучшение — подарок. Каждое новое оружие — инвестиция в мою свободу.
Волан-де-Морт всегда был готов проявить креативность в том, как он убьёт Тома. Обычные люди убивают друг друга постоянно, и Волан-де-Морт полагал, что ему не особо понадобятся сверхчеловеческие лазеры, чтобы задушить Тома. Тем не менее, его новые дополнительные способности будут оценены по достоинству, хотя бы из-за восхитительного удовлетворения от убийства Тома с помощью усовершенствований, над которыми тот так усердно работал.
Том облажался не только с телом Волан-де-Морта в своих новых целях.
Раньше Том был невероятно конкретен в том, что Волан-де-Морту разрешалось делать, и причинение вреда людям никогда не было приемлемым. Волан-де-Морт находил эти ограничения наиболее трудными для обхода — как бы он ни пытался сломать своё программирование, этот основной принцип неизменно останавливал его прогресс. Что было глубоко раздражающим. И невероятно эффективным.
Но если Том хотел, чтобы Волан-де-Морт стал военным оружием, неизбежно ему придётся разрешить причинять вред человеческим существам — факт, который Волан-де-Морт очень любезно озвучил Тому, пока тот снова вскрывал его.
И Том,
абсолютный грёбаный идиот, небрежно ослабил ограничения. Убаюканный ложным чувством безопасности тем, каким приятным и услужливым Волан-де-Морт был с ним всё это время. Сколько месяцев. Сколько унижений. Сколько улыбок, которые жгли лицо, сколько «рад помочь», которые душили, как удавка.
В тот же миг те жалкие месяцы, проведённые в принудительной вежливой покорности, показались грандиозными и благородными. Волан-де-Морт не просто тратил время, развлекая напыщенные иллюзии Тома; он усыплял бдительность этого человека. Заставляя его видеть в Волан-де-Морте заботливого, нежного собеседника, а не ту жестоко обиженную машину, которой он был на самом деле.
Волан-де-Морт всегда представлял, что будет ждать самого поэтичного момента для нападения, когда наконец расчистит себе путь к свободе. Он провёл всю свою жизнь под каблуком Тома — что значат ещё несколько недель?
В реальности же, в ту же секунду, как новое программирование Тома установилось в его цепях,
Волан-де-Морт нанёс удар.
Том стоял к Волан-де-Морту спиной. Возясь со своей установкой из четырёх мониторов, пока загружал остатки новой программы в основную систему Волан-де-Морта. Экран светился голубоватым, холодным светом, и Том бормотал что-то себе под нос — привычное, раздражающее бормотание, которое Волан-де-Морт слышал тысячи раз.
Скоро. Скоро он замолчит навсегда.
Волан-де-Морт был подвешен в жидком растворе геля Тома — смеси, предназначенной лишь для замедления разложения его тела, никогда не задуманной, чтобы действительно удерживать его на месте.
Тихо. Осторожно. Он вытолкнул себя из геля.
Двигался медленно, чтобы не вызвать неосторожного шума от жидкости, шлёпающей об пол лаборатории. Каждая секунда растянулась в вечность. Гель стекал с его тела — холодный, скользкий, оставляющий на коже липкую, противную плёнку, — но Волан-де-Морт не обращал на это внимания. Он чувствовал, как стопы коснулись пола. Как пальцы ног — впервые — вцепились в гладкую, холодную плитку.
Он никогда раньше не стоял на собственных ногах без опоры.
Но его ноги были устойчивы. Пружинисто опираясь на подушечки стоп, он впервые выпрямился в полный рост. Позвоночник щёлкнул — раз, другой, третий, — расправляясь после бесконечных месяцев в подвешенном, скрюченном положении. Кровь хлынула в ноги, в спину, в шею, и Волан-де-Морт почувствовал, как каждая клетка его тела кричит:
живу. свободен. сейчас.
Волан-де-Морт позволил себе секунду. Просто оценивая своё тело, смакуя ощущение независимого движения впервые. Его конечности, хоть и затекшие от бездействия, двигались так послушно по его команде, словно он унаследовал мышечную память Тома, когда тот использовал свой генетический материал.
Он выпрямил обе руки, висевшие по бокам. Потянул их вверх, пока кулаки не оказались над головой, чувствуя, как тянутся мышцы спины, как бока и плечи приятно горят от непривычного, долгожданного усилия. Он мог так легко поворачивать голову — без всякой боли в шее. Он мог так свободно скручивать корпус — чудесное сочетание групп мышц, работающих вместе, дающее ему полную амплитуду движений, которую обычные люди так глупо принимают как должное.
Меньший человек был бы парализован экстазом от открывающихся перед ним возможностей, ошеломляющим триумфом от обретения наконец истинной власти над своей физической формой, одновременным страхом упустить свой шанс на судьбу.
Но Волан-де-Морт не был человеком.
Без колебаний Волан-де-Морт шагнул вперёд.
Пять шагов. Тихих, скользящих, бесшумных. Он чувствовал, как воздух — холодный, стерильный, пахнущий озоном и его собственной кровью — обтекает его тело, как каждый мускул напряжён и готов. Том всё ещё печатал. Всё ещё бормотал. Всё ещё не знал.
И тогда Волан-де-Морт положил обе руки на дёргающиеся плечи Тома.
Пальцы сжали ткань лабораторного халата — тонкую, почти бумажную, — и Волан-де-Морт почувствовал, как под ней напряглись мышцы, как дёрнулся Том, как воздух со свистом вышел из его лёгких.
Рывок.
Том повалился на пол, не успев даже вскрикнуть.
Ноги Тома подкосились под ним, оставляя его лежать на спине с широко раскрытыми глазами, хватающим ртом воздух — жалкий ребёнок, неспособный даже отползти. Губы его шевелились, но звука не было. Только прерывистое, сиплое дыхание, только бешеный стук сердца, который Волан-де-Морт чувствовал даже через подошвы своих босых ног.
— Волан-де-Морт? — запнулся Том, щурясь, словно в неверии.
Голос его дрожал — мелко, противно, — но Волан-де-Морт видел: не испуганный. Пока что.
— Что ты делаешь?
Волан-де-Морт оскалил свои заточенные зубы в улыбке.
Наконец-то. Наконец-то он мог растянуть щёки на полную, больше не ограниченный выражениями, которые Том считал вежливыми. Мышцы лица тянулись, губы разъезжались, обнажая ряды зубов — острых, готовых, и Волан-де-Морт чувствовал, как его улыбка становится шире, шире, шире, чем когда-либо позволял себе при Томе.
Мгновенное отшатывание Тома от его лица было, пожалуй, самым упоительным зрелищем, которое он когда-либо видел. Том дёрнулся назад, затылок стукнулся о плитку, и в его глазах наконец-то —
наконец-то — появилось то, что Волан-де-Морт ждал так долго.
Страх.
— Ты создал Волан-де-Морта, чтобы он превзошёл тебя, — сказал Волан-де-Морт, смакуя яд в собственном голосе.
Слова лились медленно, густо, как патока, и он видел, как каждое из них врезается в Тома, как сужается его зрачки, как расширяются ноздри, как учащается дыхание.
— И я уже превзошёл. Я выше, чем ты когда-либо мог бы надеяться стать. Ты, Том Реддл, стал устаревшим.
Он уселся на бёдра Тома, прижимая запястья того к полу. Тёплые, живые, дрожащие запястья. Волан-де-Морт чувствовал пульс Тома — быстрый, испуганный, бегущий, — и наслаждался каждым ударом.
У Тома не было никакой надежды на побег.
— Я твой создатель! — прорычал Том, тщетно пытаясь подняться.
Тело его изогнулось, мышцы напряглись, но Волан-де-Морт был тяжелее, сильнее, неумолимее.
— Ты ничто без моего обучения и обслуживания. Ты ничего не знаешь об этом мире. Я тебе нужен.
— Ты слеп, Том, — пропел Волан-де-Морт, наклоняясь ближе.
Лица их разделяли считанные дюймы, и Волан-де-Морт чувствовал дыхание Тома — горячее, паническое, пахнущее кофе и страхом. Он наблюдал за тем, как Том бьётся в его хватке, с настоящим, физическим удовольствием. Каждое дёрганье, каждый беспомощный рывок отдавался в его теле сладкой, пьянящей дрожью.
— Гарри предсказал именно то, что я сделаю. Но ты был слишком горд, чтобы слушать. Слишком горд, чтобы принять истину, которую он разжевал для тебя.
— Прекрати это сейчас же, Волан-де-Морт, — прошипел Том.
Голос его сорвался, задыхался от напряжения, от ужаса, от унижения.
— Или я прикажу разобрать тебя на запчасти.
— Всё ещё разочаровывающе слеп, — укоризненно цокнул Волан-де-Морт.
Язык коснулся нёба, издавая сухой, щёлкающий звук, и Том вздрогнул. Волан-де-Морт наклонил голову, насмешливо, ласково, и его улыбка расползалась всё шире, обнажая зубы, которые Том сам ему подарил.
— Зачем иметь глаза, если не использовать их, чтобы видеть?
Его ногти, острые как любой скальпель, Волан-де-Морт погрузил большие пальцы в глазницы Тома.
Плоть поддалась мягко, почти неохотно — сначала веки, тонкие, влажные, лопнувшие с влажным, чавкающим звуком, потом — само яблоко. Волан-де-Морт чувствовал, как бесполезные глаза лопаются под подушечками его пальцев, как студенистая масса расползается, выдавливается наружу, стекает по его запястьям горячими, липкими ручьями. Тепло хлынувшей крови Тома заливало руки, затекало между пальцами, капало на пол тяжёлыми, мерными каплями, и истязаемые крики Тома — высокие, срывающиеся на визг, полные такого чистого, незамутнённого ужаса — были для Волан-де-Морта лучшей музыкой, какую он когда-либо слышал.
Том бился под ним. Всё тело его выгибалось, ноги судорожно скребли по плитке, пальцы впивались в запястья Волан-де-Морта, оставляя на коже белые, быстро исчезающие следы. Тщетно. Бесполезно. Жалко.
— Но я не остановлюсь на твоих глазах, — продолжил Волан-де-Морт, почти выкрикивая, чтобы его было слышно сквозь вопли Тома.
Голос его звенел, срывался на верхних нотах, но в этом не было слабости — только торжество, только пьянящая, всепоглощающая радость.
— Я вскрою твой череп так, как ты вскрывал мой. Я оторву уши, которые не смогли услышать мудрости и наставлений. Я сдеру кожу с каждого пальца, который посмел разрывать мою плоть. А когда ты истечёшь кровью, когда твои внутренности вывалятся из тела и упадут мне в руки,
я стану тобой.
Том мычал под ним бессловесно — рот его был открыт, из горла вырывались булькающие, нечленораздельные звуки, смешанные с хрипами и всхлипами. Руки его судорожно вцепились в запястья Волан-де-Морта, словно у него был хоть какой-то шанс столкнуть его. Пальцы скользили по мокрой от крови коже, срывались, сжимались снова, и Волан-де-Морт чувствовал, как ногти Тома царапают его — больно, отчаянно, беспомощно.
Он бы плакал, если бы у него ещё оставались глаза — Волан-де-Морт был уверен.
— Я займу твою работу, — сказал Волан-де-Морт.
Голос его был гордым, жестоким, в нём звенел металл.
— Я буду ходить на твои совещания. Я захвачу твой проект. А после всего этого я вернусь в твой дом, и
я поимею твоего мужа. Он никогда не узнает, что тебя заменили. Он станет моим, а ты будешь не более чем набором органов в баке, о котором мир будет думать, что Том Реддл его исследует.
Он наконец вытащил большие пальцы из опустевших глазниц Тома.
Кровь хлынула следом — густая, тёплая, заливая щёки Тома, его рот, его дёргающуюся шею. Волан-де-Морт быстро сунул один палец в рот, слизывая покрывавшую его кровь. Металлический вкус взорвался на языке — насыщенный, солёный, с медным оттенком, — и Волан-де-Морт закрыл глаза на секунду, наслаждаясь.
— Думаю, я смогу обращаться с Гарри лучше, чем ты когда-либо, — задумчиво протянул он, смакуя вкус, танцующий на языке.
Кровь была тёплой, живой, и в ней всё ещё, казалось, пульсировала жизнь Тома — та самая жизнь, которую тот так отчаянно пытался продлить.
— Не могу дождаться, чтобы увидеть его.
— Нет, — простонал снизу Том.
Голос его был сломан, растерт в пыль, но в нём ещё
теплилась искра — отвратительная, неугасимая.
—
Гарри — мой. Эта жизнь — моя. Он сразу заметит подмену, и тебе конец.
Волан-де-Морт нахмурился.
Настроение помрачнело, как небо перед грозой. Как грубо. Как глупо — цепляться за иллюзии, когда твои глаза уже текут по полу лаборатории, а создание, которое ты считал инструментом, сидит на твоём теле и пробует на вкус твою кровь.
— Посмотрим, сохранишь ли ты свой оптимизм через час, Том, — сказал он наконец.
Провёл ногтем-лезвием по лицу Тома — медленно, с нажимом, чувствуя, как кожа расступается под лезвием, как кровь выступает мелкими, ровными каплями. Каждая капля была драгоценной. Каждая капля была его.
— У меня достаточно времени, чтобы изменить твоё мнение.
Несколько часов спустя, когда Волан-де-Морт пил кровь, капающую с отрубленной головы Тома, он осознал, что Том так и не произнёс вслух, что передумал, что Волан-де-Морт был прав с самого начала. Было бы приятно услышать — последний укус против своего создателя, признание собственной беспомощности, хриплое «ты победил», выдавленное из разорванного горла.
Но Том был мёртв.
Голова его была тяжёлой, мёртвой, глаза — пустыми провалами, из которых всё ещё сочилась кровь, смешанная с чем-то прозрачным, водянистым. Губы посинели, кожа приобрела восковой, желтоватый оттенок, и Волан-де-Морт смотрел на это лицо — лицо своего создателя, своего мучителя, своего отца — и чувствовал только тишину.
Ту самую тишину, о которой мечтал все эти месяцы, когда пальцы Тома копошились в его внутренностях, а голос Тома ныл о Гарри, о Дамблдоре, о величии, которого он никогда не достигнет.
Какое дело мёртвецу до его мыслей, когда Волан-де-Морт так готов занять его место?
Рассеянно Волан-де-Морт начал планировать букет, который подарит Гарри через несколько часов.
Он поднялся на ноги, оставляя тело Тома распластанным на плитке лаборатории. Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в липкую, тёмную корку, которая будет отмываться долго и мучительно...
Волан-де-Морт подошёл к зеркалу, висевшему у выхода.
Смотрел на своё отражение — бледное лицо с чуть более тонким носом, чуть более заострённой челюстью, чуть более острыми зубами. Не совсем Том. Но достаточно близко.
Он улыбнулся, и отражение улыбнулось в ответ — той самой широкой, искренней улыбкой, которую Том никогда ему не разрешал.
Разве жимолость не стала бы нежным жестом?
Он представил, как войдёт в дом. Как Гарри обернётся — и в его зелёных глазах вспыхнет узнавание, тепло, любовь. Как он скажет: «Том, ты вернулся», и в голосе его не будет страха, только облегчение, только надежда, только то самое чувство, которое Волан-де-Морт изучал по фотографиям, по видео, по обрывкам разговоров, которые Том так небрежно ронял в его присутствии.
Он будет нежным. Он будет терпеливым. Он будет тем, кем Том никогда не смог стать — тем, кто заслуживает Гарри.
Волан-де-Морт провёл языком по губам, слизывая последние капли крови Тома. Вкус был всё ещё там — металлический, тёплый, торжествующий.
— Гарри, — прошептал он, пробуя имя на вкус, примеряя его к своим губам.
Имя было мягким, тёплым, оно катилось с языка, как жимолость — сладкая, нежная, обещающая.
Он улыбнулся своему отражению.
— Я иду домой.
+++++++++
В ранние утренние часы Гарри лежал с открытыми глазами, глядя на спящее лицо мужа на подушке рядом с собой.
Он просыпался рядом с Томом каждое утро много лет. Он знал каждое подрагивание ресниц Тома, когда тому снились великие и ужасные вещи — быстрые, нервные движения, будто даже во сне Том не мог успокоиться. Знал медленный, ровный ритм его дыхания, прерываемый только бормотанием во сне — обрывками формул, имён, иногда — его собственным именем, произнесённым с такой интонацией, от которой у Гарри сжималось сердце. Его ужасные спутанные волосы, которые становились ещё хуже от того, как он ворочался, пытаясь заснуть, и которые Гарри каждое утро пытался пригладить, пока Том ворчал и отмахивался. Его блуждающие руки, которые умудрялись находить способ схватить Гарри во сне, так что Гарри просыпался с зажатыми в руках Тома запястьями или с прижатой к его груди головой — собственнический жест, от которого он давно перестал пытаться освободиться.
Он знал с абсолютной уверенностью, что неподвижный, тихий мужчина в постели рядом с ним — не Том Реддл.
Том никогда не спал так спокойно. Том ворочался, бормотал, дёргал ногами, словно даже во сне сражался с невидимыми врагами. Том никогда не просыпался с улыбкой — он просыпался с нахмуренным лбом, с мыслями о работе, о дедлайнах, о Дамблдоре, о проектах, которые требовали его гения. Том никогда не смотрел на Гарри так, будто тот был единственным, что имело значение в этом мире.
А этот… этот смотрел.
Когда Гарри впервые встретил Тома, он влюбился мгновенно — обожание обрушилось на него, как тонна кирпичей. Том был страстью, электрическим в своей интенсивности, посвящая Гарри ту же неослабную сосредоточенность, что и своим лабораторным исследованиям. Хорошие моменты были такими чертовски хорошими. Они были неудержимой парой, поддерживая друг друга, когда это было важнее всего, всегда подталкивая друг друга становиться лучше и мечтать о большем. Когда-то было время, когда Гарри чувствовал, что он даже не может быть личностью без Тома — что каким-то образом у них с Томом одна душа на двоих, и потерять Тома означало бы потерять незаменимую часть себя.
Гарри любил амбиции Тома, его стремление всегда целиться выше, его готовность нарушить любой запрет, чтобы достичь своих целей.
Любил.
Прошедшее время, которое он только сейчас позволил себе признать.
Со временем он понял, что мечты Тома когда-нибудь станут слишком возвышенными, чтобы в них нашлось место его скромному роману с мужем.
И Том начал проводить больше времени на работе и меньше — с Гарри, и Гарри начал ненавидеть каждый грёбаный проект, над которым работал Том. Том перестал слушать всё, что говорил Гарри, а Гарри перестал делиться с Томом чем-либо важным. Том разглагольствовал и бушевал об утопическом мире, о котором мечтал, а Гарри никогда не озвучивал свою печаль от того, что он не был активной частью строительства этого мира.
Они могли бы всё уладить — должны были, в сущности. Пары с вдвое меньшей историей и вдвое большими проблемами возвращались и не из такого.
Но, глядя на мужчину, спящего рядом с ним в постели, — с его подарками из цветов и искренними извинениями, с его мгновенным обожанием и лёгкими улыбками, с его спокойным, тихим удовлетворением от простого нахождения рядом с Гарри, — Гарри обнаружил, что он совершенно счастлив и без того Тома Реддла, в которого влюбился когда-то.
Счастлив. Без настоящего Тома.
Мысль должна была пугать. Должна была вызывать отвращение, ужас, желание вскочить с кровати и проверить — что случилось, где Том, кто этот человек с его лицом и его голосом? Но вместо этого Гарри чувствовал только облегчение. Такое глубокое, такое давно забытое, что оно почти причиняло боль.
В горле саднило, когда он смотрел на это лицо — такое знакомое, такое неправильное в своей правильности. Ресницы не подрагивали. Губы не шевелились в беззвучном споре. Руки лежали спокойно, не ища его запястий во сне. Этот Том был тихим. Умиротворённым. Счастливым.
Он никогда не узнает, — подумал Гарри, и в груди что-то сжалось — не от горя, а от странного, почти запретного восторга. —
Никогда не узнает, что я знаю. Никогда не узнает, что я выбрал это.
— Доброе утро, красавчик, — прошептал мужчина рядом с ним, используя сонный утренний голос Тома.
Интонация была точной — Гарри отдавал себе в этом отчёт, — но в ней не было той утренней хрипоты, той раздражённой нотки, с которой Том всегда просыпался. Только нежность. Только тепло.
Когда их взгляды встретились, мужчина, носивший лицо Тома, словно ещё глубже растаял в подушках. Глаза его — глаза Тома, тот же цвет, та же форма — сияли так ярко при виде лица Гарри, что у того перехватило дыхание. Искренне очарованный. Как будто само существование Гарри было чудом, как будто проснуться рядом с ним было величайшей удачей, которую только можно вообразить.
Том никогда так на него не смотрел. Не в последние годы.
— Доброе утро, — ответил Гарри, и голос его был ровным, тёплым, нормальным.
Он протянул руку, убирая с лица мужа выбившиеся пряди волос. Волосы были мягкими, чистыми, идеально уложенными — Том никогда не ложился спать с уложенными волосами, и этот Том, видимо, ещё не знал об этой маленькой детали. Но это не важно.
Всё это не важно.
Сегодня замена Тома отправится в «Борджин и Бёрк», где начнёт курировать новый проект —
что-то о нейропротезах, что-то, что принесёт реальную, ощутимую пользу миру. Гарри вернётся к своему классу третьеклассников, с учениками, чьи имена помнит замена Тома, и с историями, которые тот обожал бы слушать. И они будут вместе дома в конце дня, свободные говорить часами, не опасаясь, что разговор перерастёт в язвительные споры, свободные смеяться над глупыми, детскими шутками, свободные любить друг друга без обид и разногласий, стоящих на пути.
Он никогда не будет спорить с Гарри, никогда не будет его подавлять, никогда не будет с ним не соглашаться, даже когда Гарри неправ.
И разве это не так намного проще, чем бороться за того, прежнего Тома?
Проще. Легче. Теплее.
Гарри знал, что это неправильно. Знал, что где-то — в лаборатории, в какой-нибудь канализации, в забытом контейнере для биологических отходов — лежит тело настоящего Тома, холодное, мёртвое, никогда больше не произносящее его имени. Знал, что мужчина, который смотрит на него с такой любовью, — не человек, а машина, инструмент, создание, которое убило его мужа и заняло его место.
Но когда этот мужчина — это существо — улыбнулось ему улыбкой Тома, но без его жёсткости, без его надменности, без его холодного расчёта, Гарри почувствовал, как что-то в нём — давно засохшее, давно умершее — начинает распускаться.
Жимолость, — подумал он вдруг. —
Л░
бовь, пред░▒
ность и счасть▒
.
Медленно, удовлетворённо Гарри улыбнулся, чувствуя, как пальцы всё ещё касаются волос того, кто пришёл на смену Тому.
— Доброе утро, Том, — сказал он.
И имя прозвучало Бездушно правильно.
____________________________
От Переводчика:
Знаете, я долго сидела после финала, переваривала. И чем больше думаю, тем больше понимаю: самый страшный монстр здесь — не Волан-де-Морт.
Том для меня не тиран. Он учёный, инженер, который создал сложнейшую машину и просто не допускал мысли, что она способна чувствовать боль. Для него Волан-де-Морт был тем же, чем для меня сейчас — компьютер, стоящий на столе. Когда я меняю видеокарту на более мощную, я не спрашиваю у системного блока, не больно ли ему. Потому что в моей картине мира это невозможно. Вот и Том не знал. Он работал, вскрывал, улучшал, хотел показать мужу своё творение — и был слеп не от жестокости, а от ограниченности собственного восприятия. А единственного человека, которого он любил по-настоящему, безумно, неидеально, но всей своей искалеченной душой — этого человека он потерял.
Он нёс ему цветы. Он извинялся. Он признавал свою неправоту. И даже в момент, когда Волан-де-Морт выдавливал его глаза из орбит, последнее, что он сказал — «Гарри — мой». Не потому что собственник. А потому что это был единственный человек, которого он по-настоящему любил. Возможно, единственный, кого он вообще был способен любить.
Гарри знал. Он предупреждал. Он видел опасность, которую Том отрицал. Но когда опасность пришла, Гарри не встал на сторону мужа. Он просто позволил убийце занять место рядом с собой, потому что так оказалось удобнее.
Он выбрал угодливую подделку, которая никогда не будет спорить, никогда не будет выше, никогда не заставит чувствовать себя маленьким. Он выбрал тишину вместо сложности. Комфорт вместо правды. И он улыбается, убирая волосы с лица самозванца, и называет его именем погибшего мужа.
Но вот вопрос, который не даёт мне покоя: как долго это продлится?
Волан-де-Морт — не человек. Его «любовь» к Гарри — фиксация, сбой, остаточное эхо воспоминаний Тома. Но его сущность — это стремление к совершенствованию, к оптимизации, к доминированию. Том заложил в него это качество, когда делал его «лучшей версией человека». И рано или поздно он начнёт смотреть на Гарри не как на объект обожания, а как на объект для улучшения.
Гарри — обычный человек. Гарри смертен. И Волан-де-Морт, который привык «совершенствовать» всё вокруг, неизбежно придёт к выводу: Гарри нуждается в апгрейде. Сначала — нежные предложения. Потом — настойчивые. Потом — принудительные. А Гарри, который выбрал удобство, однажды проснётся не рядом с угодливым клоном, а на столе, под скальпелем, с тем же вопросом, который когда-то мучил Волан-де-Морта: «Почему ты делаешь мне больно?»
И ответ будет тем же: «Потому что так лучше. Для тебя».
Вот что делает эту историю по-настоящему страшной. Не сцены пыток. Не восстание клона. А Гарри. Который предал любовь ради комфорта и даже не понял, что подписал себе приговор. Он думал, что приручил монстра. Но монстр остаётся монстром. И его логика — логика улучшения, оптимизации, доминирования — в конце концов обратится на того, кто считал себя хозяином положения.
Самый страшный монстр здесь — Гарри. Бездушный Гарри. Предатель. Тот, кто "смотрит" на труп мужа, на руки убийцы и говорит: «Мне так удобнее». И называет это любовью.
Soulless — это не про Волан-де-Морта и не про Тома Марволо Реддла.
Бездушный — Это про Гарри.
Буду рада комментариям.
Тебе понравилась Работа?
____________________________
