Порох и лепестки

Лололошка стягивает галстук и с облегчением кидает его в сторону мусорки. Нахуя он вообще сегодня так вырядился? Белая рубашка, наглаженная, галстук — это же чистое самоубийство для человека его профессии. Думал, произведёт впечатление на Джона. Ну, знаете: смотрите, какой я опасный красавчик, татухи даже через ткань просвечивают, бицепс рукав натягивает. А теперь красоваться не перед кем. Джон, который, кстати, сам себя называет его бойфрендом (Лололошку это бесит, но он терпит), сегодня внезапно сорвался на какую-то поставку пионовидных роз. Какие, нахуй, розы? У них годовщина. Ровно год вместе. Лололошка специально освободил вечер, отменил все дела, а этот цветочный магнат где-то там с горшочками возится. Забавно, если задуматься. У Джона — цветочки, горшочки, милые композиции к праздникам. У Лололошки — тонны оружия, белый порошок и трупы, которые сами себя не закопают. Как такой милый альфа-флорист вообще связался с отбитым мафиози — хрен поймёшь. Но Джона, кажется, всё устраивает. Он единственный, кто знает правду: за этими татуировками, вечной сигаретой в зубах и вечно хмурым взглядом скрывается тот, кто по утрам мурлычет и требует поцелуи в лоб. И который, если честно, обожает, когда его хорошенько трахают. Если бы подчинённые узнали, у них бы крыша поехала моментально. Лололошка дочитывает последние бумаги, кидает папку на стол. Чай на краю уже холодный, вот-вот упадёт и зальёт ковёр за сто штук. В голове мысль: хорошо бы сейчас накидаться. Но Джон просил поменьше бухать. Раньше Лололошка реально много пил — клан шатался, враги доставали, нервы ни к чёрту. А когда появился Джон, всё как-то само устаканилось. И сам в порядок пришёл, и дела наладил. У него руки по локоть в крови. Она уже, наверное, въелась под кожу, просто под татухами не видно. Малецки, его правая рука, постоянно шутит про свою должность: мол, он тоже в крови, когда Лололошка мозги врагам разносит. Шутка тупая, но Малецки считает это вызовом. Пусть считает. Лололошка встаёт из кресла, закуривает сигарету и выходит в коридор. Он любит так ходить — широкими шагами, оставляя за собой шлейф табака и дорогого парфюма. В коридорах тихо, подчинённые шарахаются в стороны. Джон единственный, кто может отличить, где запах его одеколона, а где его собственный, естественный. — Господин! — подбегает какой-то омега, чуть ли не спотыкаясь. — Простите, что отвлекаю. Лололошка останавливается, выпускает дым. Омега мелко трясётся. Боится. — Нас накрыли на южном складе, — выпаливает тот. Лололошка делает глубокую затяжку, чтобы успокоиться. Не помогает. Он сегодня трезвый как стекло, и это бесит вдвойне. — Когда? — Малецки звонил минуту назад. Сказал, до вас не дозвонился. Лололошка достаёт телефон. Три пропущенных. Охуенный глава, ничего не скажешь. Пока он тут с годовщиной парился, у него склад накрыли. — Собери свободных ребят, отправь на границу, — командует он. — И какого хера он отчитался тебе, а не мне? Омега краснеет. Нашёл время, блять. Лололошка вылетает на улицу. На стоянке стоит его вырвиглазный Астон Мартин — жёлтый, как лимон, чтобы все видели, кто тут главный. Он плюёт окурок на асфальт, садится в машину. В бардачке лежит Desert Eagle, который Малецки терпеть не может. Слишком большой, слишком пафосный. Но Лололошке нравится. Он вообще любит всё большое и пафосное. Мотор взревел, и он с визгом шин вылетел со стоянки. Кто посмел сеять раздор на его земле? В пятницу вечером, когда у него годовщина? Непозволительно. Он сотрёт этих уродов в порошок. Как только доберётся до склада — никого не оставит в живых. Руль хрустит под пальцами, желваки ходят ходуном, челюсть вот-вот вылетит из сустава. Лололошка набирает Малецки, не сбавляя скорости. — Где ты? — рявкает он в трубку. — Еду прямо за тобой, — слышится в ответ. Плохая связь, как будто он с заднего сиденья говорит. — Мог предупредить, мудак. — Как только начнёшь следить за телефоном, — язвит Малецки. — Не ной, я уже здесь. Лололошка сбрасывает звонок. Нервы на пределе. Вечер пятницы, годовщина — и на тебе. Кто вообще в такое время нападает? Есть же правила приличия. Нападайте в понедельник, блять. Его держат три вещи: Джон, сигареты и скорость. Личная терапия. Характер у него, мягко говоря, не сахар. Он может быть жёстким мудаком, ляпнуть что-то обидное просто так, даже не заметив. Но Джон единственный, кто может поставить его на место. И сделал это при первой же встрече. Лололошка тогда назвал его «мягкотелым придурком». А получил кулаком в переносицу. Кровь брызнула на только что сваренный кофе. Джон потом сказал: «Меткий ты, с двух метров прямо в глаз попал». Лололошка неделю в очках ходил, с разбитым носом. И почему-то не пристрелил его на месте. Странно. На горизонте появляется склад. Лололошка тормозит в десяти метрах, оглядывается. Тишина. Никого. Только пара тонированных внедорожников у ворот. Подъезжает Малецки на своей машине. Лололошка достаёт из бардачка пистолет, любовно оглаживает ствол. Малецки подходит, хмурый. — Господь видит, я когда-нибудь выкину эту хреновину, — говорит он, глядя на пистолет. — Мы не в дешёвом боевике, Лололошка. — А мне нравится, — тот пожимает плечами. — Почему здесь никого нет? Эта часть города твоя, ты должен знать. — Я сам в шоке. Мы с тобой в одной лодке. — Хорошо, — выдыхает Лололошка. — Не вижу смысла ждать подкрепления. Врываемся и отстреливаем всех нахуй. К чёртовой матери. В глазах у него загорается тот самый безумный огонёк, из-за которого его уважают и ненавидят одновременно. Уважают за смелость. Ненавидят за её излишек. Малецки даже не спорит. Знал бы, что будет так врываться — может, выбрал бы другую работу. Лололошка подходит к железным дверям, кивает Малецки. Сердце колотится где-то под рёбрами, но это приятное чувство. Дверь открывается почти бесшумно. Лололошка влетает внутрь, наводит пистолет в темноту. Тишина. Обычно здесь всегда шумно: люди таскают коробки, обсуждают поставки, матерятся. А сейчас — ни звука. — Выстрелю через три секунды, — говорит Лололошка в пустоту. — Раз. Два. Три. Он делает шаг вперёд, жмёт на курок — и в этот момент загорается свет. — Сюрприз! Лололошка застывает на месте. Перед ним стоит Джон. Одна рука Лололошки уже сжимает его шею, вторая приставила дуло ко лбу. Он успевает выдохнуть, не нажав на спуск. — Блять, — шипит он, не опуская пистолета. — Я чуть не выбил тебе мозги, придурок. Ты понимаешь, что тринадцатимиллиметровая пуля в упор разнесла бы твою башку так, что я бы тебя даже не узнал? Совсем ебанулся? — Не выбил же, — улыбается Джон и, не обращая внимания на пистолет, чмокает его в губы. Лололошка моргает. Помещение украшено шариками, плакатами, везде цветы. Его люди, которые должны были сейчас грузить ящики, стоят по углам и улыбаются. Малецки прячет усмешку в кулак. — Ты знал? — Лололошка медленно опускает пистолет и поворачивается к Малецки. Тот делает невинное лицо, разглядывая корзину с розами. — Знал, — говорит он спокойно. — Я вообще исполнитель. И, знаешь, врываться с ноги в здание, где хрен пойми кто, — это надо ещё умудриться. Ты хоть иногда головой думай. Лололошка закатывает глаза. Обманули, заставили угрожать всем оружием — и ещё назвали простофилей. — За что мне всё это? — бормочет он. Джон подходит ближе, пальцами разглаживает складку у него между бровей. — Хватит ныть. Я освободился, у нас годовщина, так что будь паинькой. И вообще, ты рад меня видеть? — Рад, — буркает Лололошка. — Вот и отлично. — Тебя спасло моё милосердие, — сурово говорит Лололошка, убирая пистолет. — И любовь к последним пожеланиям. Джон усмехается. Они почти одного роста, разве что Джон на сантиметр выше. Лололошка сложен массивнее — его работа обязывает. Джон просто в хорошей форме, без фанатизма. Смотрят друг другу в глаза, и Лололошка понимает, что проиграл. — Поздравляю, — говорит Малецки, и Лололошка закатывает глаза так сильно, что почти видит собственный мозг. — Может, вы уже пойдёте? — добавляет Малецки. Лололошка кивает. Он проходит мимо, бодает Малецки плечом на прощание. Джон благодарит всех, кто помог с организацией, и идёт следом. В машине душно. Лололошка садится за руль, Джон — на пассажирское. Тишина. Только дыхание. — Ты даже приехал не на своей машине, чтобы я не спалил, — хмыкает Лололошка. — Потому что знал, что уеду на твоей, — Джон улыбается. — Тебя цветочки такому научили? — Нет, — Джон подаётся ближе. — Ты научил. Он наклоняется и целует Лололошку. Нежно сначала, потом сильнее, с напором. Лололошка отвечает, кладёт руку на его затылок, зарывается пальцами в волосы. В салоне становится тесно и жарко. Джон отстраняется, тяжело дышит. — У меня гон, — говорит он просто. Лололошка смотрит на него, прищурившись. — Идиот, — выдыхает он. — Надо было сразу сказать. Это первый гон Джона за то время, что они вместе. Он предупреждал: после двадцати семи цикл сбился, раз в год случается. Лололошка старше, у него таких проблем нет. Но он справится. Он всегда справляется, когда дело касается Джона. — Сюрприз, — улыбается Джон. — Хотел побыть с тобой наедине, но твои люди сказали, что не могут оставить склад. Даже мне не разрешили. — Всё равно им устрою, — Лололошка снова тянется к нему, впивается в губы. Поцелуй жёсткий, почти агрессивный. Джон не отстаёт, кусает его за губу, проводит языком по зубам. Лололошка кладёт руку ему на бедро, сжимает. Чувствует, как напряжены мышцы. — Заводи, — шепчет Джон. — Поехали. Лололошка заводит мотор и срывается с места, даже не глядя на дорогу. Открытые окна, ветер, скорость. Он гонит машину, обгоняет всех, кто попадается на пути. Джон сидит рядом, положив руку ему на колено, иногда поднимается выше. — Ты отрос, — говорит Джон, заправляя ему волосы за ухо. Лололошка усмехается. Его волосы действительно отросли. И Джон это заметил. Они проезжают почти весь город, когда Лололошка сворачивает на пустую трассу. Спидометр ползёт вверх: двести, двести пятьдесят, триста. Джон вдруг наклоняется, расстёгивает ему ширинку и достаёт член. Лололошка даже не тормозит. — Ты охренел? — спрашивает он, но голос звучит не так строго, как хотелось бы. — Рули, — говорит Джон и берёт в рот. Лололошка вцепляется в руль так, что костяшки белеют. Дорога перед глазами расплывается. Он пытается сосредоточиться на трассе, но всё внимание внизу. — Сейчас в кювет вылетим, — выдавливает он сквозь зубы. Джон не отвечает, только сильнее сжимает губы. Лололошка сдаётся. Он съезжает на обочину, глушит мотор и откидывает крышу. Звёзды, тишина, только их дыхание. — Перелезай, — говорит Джон, поднимая голову. Лололошка перебирается через рычаг коробки, садится на него верхом, лицом к лицу. Расстёгивает рубашку, скидывает её. Джон проводит руками по его спине, по татуировкам, сжимает ягодицы. — Я хочу тебя, — говорит Джон. — Я знаю, — отвечает Лололошка. Джон задирает его футболку, целует живот, грудь, ключицы. Лололошка откидывает голову, ловит ртом воздух. Потом они меняются, и Джон аккуратно, но настойчиво входит в него. Лололошка мычит, прикусывает губу. Внутри всё горит. Джон двигается медленно, потом быстрее. Лололошка помогает, двигает бёдрами, сжимается вокруг него. Джон стонет ему в шею, кусает плечо. — Я кончу, — шепчет Лололошка. — Кончай. Он кончает первым, сжимается, и Джон выдыхает ему в ухо, входит глубже и тоже кончает, оставляя внутри горячую влагу. Узел разбухает, закупоривает. Лололошка сидит на нём, не двигается, только тяжело дышит. Джон обнимает его, целует в спину, в плечо, в шею. — У меня для тебя ещё сюрприз, — говорит он, когда дыхание выравнивается. — Какой? — Лололошка не двигается. — В кармане. Лололошка шарит рукой у него в кармане, достаёт маленькую коробочку. Открывает. Там два кольца. Серебро, внутри — маленький лепесток орхидеи, застывший в смоле. — Это не предложение, — быстро говорит Джон. — Просто кольца. Лепесток орхидеи, потому что год назад ты выбил у меня из рук именно этот цветок. Лололошка вспоминает. Их первая встреча, разбитый горшок, разбитый нос. Он обозвал Джона, потому что не понимал, как можно так париться из-за какого-то цветка. А сейчас сидит на его члене, держит в руках кольцо с этим самым цветком и чувствует себя последним идиотом. — Красивые, — говорит он. — Я знаю, — улыбается Джон. Через десять минут узел спадает. Лололошка слезает, натягивает штаны прямо на мокрую задницу. Рубашку накидывает на плечи, не застёгивает. Джон тоже приводит себя в порядок, футболку не надевает — на улице тепло. Лололошка заводит машину, выезжает на трассу. — Прощаю тебе этот косяк, — говорит он, не глядя на Джона. — Но в следующий раз придумай другой способ меня напугать. Я реально мог тебя пристрелить. — Признай, что ты простил из-за минета на трёхстах километрах, — ухмыляется Джон. Лололошка молчит секунду, потом усмехается. — Не отрицаю. Астон Мартин летит по ночной трассе, в салоне пахнет сексом и табаком. Дома их ждёт продолжение вечера, подарок, который Лололошка оставил на тумбочке, и тихая ночь вдвоём. Он всё ещё глава мафиозного клана, жестокий и опасный. Но сейчас, с кольцом в кармане и любимым на пассажирском, ему кажется, что мир не такой уж дерьмовый, как он думал раньше.