Если хочется, то можно

      В комнате царила полутемень, и единственным источником света, позволяющим хоть что-то разглядеть была одинокая лампа на прикроватной тумбочке. Обычно её включал Петя, чтобы перед сном прочитать хотя бы пару страниц книги, и то, если позволит усталость, но сегодня лампа горела совсем не для этого. Из окна доносился легкий сквозняк, гуляющий по полу. Петя же голыми коленками чувствовал, как сквозит по полу холодок. А так же чувствовал, как кожа ошейника плотно облегала его шею, как под явно дорогим материалом  горела его собственная кожа, и как кожа девайса её охлаждала.        От этого Петя тут же весь покрывается мурашками. Он дышит тяжело, и как ему кажется, слишком шумно, что аж кадык дёргается на каждом вздохе. А ещё слышит, как бьётся его собственное сердце, которое эхом отдает стук пульса в уши. Гуменник чувствует, как натягивается поводок, и корпусом подаётся за ним вперёд, следуя за ним. Утыкается практически носом прямо в ширинку Ильи, и смотрит снизу вверх.       Илья редко надевает чёрные водолазки, но сегодня надел. Специально. Чёрную, сексуально-обтягивающую стройное и рельефное -  особенно на руках - тело. Он чуть наматывает поводок на кулак, и слышно, как металлический карабин негромко звякает от натяжения. От этого звука Гуменник снова шумно сглатывает, и во рту вмиг становится сухо. — You’ll be a good boy for me, won’t you? — Илья хоть и говорит ровным, спокойным тоном, но от этого внутри Пети что-то сжимается и замирает в томящем предвкушении.        Петя дергано кивает, и хоть никогда не жаловался на свой английский, с трудом разбирает слова, сосредоточившись на ощущениях. И Илья гладит его по тёмной макушке, немного наклоняется к нему, цепляет пальцами за подбородок, чтобы Петя посмотрел на него.        Чтобы взгляд был прямо глаза в глаза.        Малинин рассматривает такого послушного Петю - его Петю - большим пальцем проводит по губам, а после немного надавливает на нижнюю, чтобы тот разомкнул их. Он чувствует, как кожу обдает горячим дыханием, чувствует, как Гуменник тяжело дышит, и видит, как тот хочет.        Губы Малинина растягиваются в довольной ухмылке, и нога в чёрной блестящей - явно дорогой туфле - несильно, но ощутимо давит на ширинку, от чего Гуменник с трудом сдерживает судорожный выдох.       Он следит за малейшими изменениями в Петином поведении. Илья знает чужие пределы, и никогда их не переходит, не просто потому что нельзя, а потому что это Петя, которого он любит, и уважает.        Малинин берёт на себя большую ответственность, а всё потому что он уверен в том, что делает - в какое положение ставит партнера, на что заставляет решаться. И что немаловажно - как тот любит. Илья соврёт, если скажет, что ему не нравится то, как  Петя чуть ли не плавится в его руках. Его - Петины - фантазии в жизнь воплощаются одна за другой. Они оба играют на своих фетишах, и чуть ли с ума сходят. Гуменнику нравится, когда берут так, как надо. Это, однозначно, полное сумасшествие, но каждый чёртов раз с Ильей ему нравится до постыдной дрожи в коленках.       И поэтому он открывает рот, обхватывает губами подушечку чужого пальца, затем втягивает в рот по вторую фалангу, смотрит своим самым преданным взглядом - снизу вверх. Вместе с этим, мельком успевает заметить, как у Ильи в районе ширинки заметно топорщится, и он сглатывает чисто инстинктивно. Илья смотрит сверху вниз, и в ранее светло-голубых глазах пляшет такая колючая надменность, что у Гуменника самого болезненно стоит, но он терпит.        За терпением всегда следует награда.  — Suck, — погладив большим пальцем щеку, Малинин проталкивает второй палец, и чуть надавливает на чужой язык.       Пете дважды повторять не надо. Он прикрывает глаза, поскольку все происходящее смущает его до жути, и носом тянет воздух, чтобы вдохнуть поглубже. Губы смыкаются уже вокруг двух пальцев, он плавно подаётся вперёд, вбирая их до середины, стараюсь не задевать зубами.        Гуменник больше на рефлексах сам приподнимает чуть бедра - в попытке найти хоть какое-то успокоение болезненно упершемуся в ткань джинсов члену. Это пиздецки унизительно, это неправильно, но так горячо, что аж футболка прилипает к моментально взмокшей спине.       Несмотря на всё происходящее, Петя как-то умудряется выглядеть одновременно очень невинным, и порочным. Илья сам сглатывает, поскольку в глотке чуть ли ни комок стоит. Он не сдерживает тихого сиплого выдоха. Илья в принципе едва сдерживается - у него глаза безумные от открывшегося вида на происходящее перед ним, от вида того, как Петя самозабвенно продолжает двигать головой, и тихо, сдавленно стонет, когда Малинин ещё раз чуть надавливает подошвой носка туфли, между разведенных ног Гуменника. — Стой, — тихо командует, и вынимает пальцы из чужого рта, спешно вытирая их о ткань своих штанов.        Собственную ширинку Малинин расстёгивает быстро, зачем-то вытаскивает ремень из петель, и откидывает его рядом с собой на пол, что тот звонко гремит бляшкой. Петя вожделенно наблюдает, ждёт. У него всё ноет от возбуждения, ещё немного  и в штаны кончит с почти каким-то жалким скулежом.       Обычно Петя матерится мало, но тут в голове, как красная строка повторяется одно и то же слово, в котором надо лишь заменить одну букву и смысл изменится.        Блять-блять-блять…       Гуменник никогда и представить не мог, да и в целом не задумывался о том, что у него будет член как по команде вставать только от одной мысли о том, что Илья с ним делает. Он не думал, что ему может понравиться, когда за волосы тянут, насаживая ртом поглубже, когда чуть ли не до глотки засаживают, а он сам давится, чувствуя, как по подбородку стекает вязкая дорожка слюны.        Петя не думал, что его будет заводить то, как Илья глухо стонет, и говорит, что будет охуенно, если их сейчас заметят.       Член Ильи проскальзывает между распахнутых губ Пети в самое горло, и упирается головкой в заднюю стенку.  Петя закашливается, смаргивает пару раз выступившие слёзы, но не отстраняется, напротив, он втягивает носом воздух и расслабляет горло. —  Good boy, — говорит Илья, а Петя все же снимается ртом с члена, выпускает его, шумно причмокнув. Затем ведёт языком, петляя по стволу только ему ведомыми узорами.  — Илья.. — Петя то ли просит, то ли ещё Бог знает что имеет в виду, почти что дрожащим от возбуждения голосом.       Малинин только сейчас позволяет себе запустить пальцы в длинные тёмные волосы. На затылке болтается слабо затянутая резинка, собирающая всю копну в хвост. Илье нравятся волосы Гуменника, они приятно мягкие, шёлковые. Сжать и потянуть за них - одно удовольствие. И кто такой Илья, чтобы отказать себе в этом удовольствии? Он стискивает их в кулак, оттягивает до тихого мычания внизу, и только губы в довольной ухмылке растягивает.        Пары мгновений хватает, чтобы надышаться, и Малинин вновь натягивает рот Пети на член, заставляя того принять глубоко, и носом уткнуться в свой пах. Петя сглатывает один, второй, третий раз… и давится, от чего спазмами стимулирует головку, пока сам напрягается весь, вытягиваясь. По его языку растекается солоноватый привкус, и он сглатывает его, тихо, сдавленно - насколько это возможно с забитым ртом - стонет. В джинсах становится неприятно мокро,  боксеры липнут к возбужденной коже, неприятно обтягивая. Но сейчас так плевать на это. Важнее только то, что он кончил себе в бельё, так и не притронувшись к члену.        Петя глотает всё послушно, и в конце показывает язык. Илья его за подбородок тянет вверх, быстро с нажимом проводит по чуть вспухшей и влажной нижней губе.  — Умница, — с небольшим акцентом говорит Илья, накрывая лицо Гуменника ладонями, и склонившись к тому, аккуратно касается губами сначала лба, затем виска, и после собирает на губах соль с оставленных влажных дорожек на щеках.        Илья аккуратно помогает Пете подняться на ноги, придерживает под локоть, и теперь всматривается в чужое лицо, которое стало только более расслабленным.        Петя кивает на все вопросы про то, как он себя чувствует, успевает прокашляться, и вновь улыбается так, словно это не его только что за волосы тянули, и не ему в рот кончили.  — Всё нормально, успокойся, — Гуменник стягивает с волос резинку, и перехватывает её губами, захватывая волосы двумя руками, чтобы завязать более крепкий хвост. — Ты такой ебанутый, — последнее слово, получается с более ярко выраженным акцентом, чем Илья говорит обычно.  — Такой же, как ты.