Человек и кошка

      Время от времени в исследовании новых миров приходится делать паузы.       Первые часы две тысячи двести шестьдесят третьего года Маккой встречает в неоновом баре на Звездной базе одиннадцать. У стойки, в компании приличного саурианского бренди. Слегка оглушенный, порядком уставший, в удивительно благодушном настроении.       Терпкий, жгучий напиток цедится мелкими глотками, от него вяжет язык и приятно печет в груди. В приглушенном сине-лиловом свете все вокруг кажется таинственным, непривычным, чужим – даже люди, плечом к плечу с которыми прошел девять кругов Преисподней и не по разу.       Джима рядом нет: Спок не любит вечеринки.       Джим произнес речь в самом начале, торжественную и очаровательно непринужденную, как для семьи. Поднял первый тост, и все поддержали его.       Даже Спок поддержал: Джим любит «командные» моменты.       Рядом долго сидел Скотти. Рассказывал о гондолах и хладагенте, катушках тороидального поля и диагональных трубах Джеффри. Горячился и спорил сам с собой – наверное, перебрал немного. Резко отмахивался от Кинсера, который дергал его за рукав, пытаясь привлечь внимание. Потом компания ребят с инженерной палубы, шумная и неукротимая, как горная река, смеясь, подхватила любимого босса и понесла куда-то. Кинсер побрел следом, довольно урча и покачивая из стороны в сторону большой бугристой головой.       Подходил Сулу, заказывал у терминала невообразимые слоистые коктейли. Маккой неохотно сдвигал с ним бокалы, следя, чтобы ни капли этого безобразия не попало в бренди, но хмурился не всерьез. Подходил М’Бенга, привычно улыбчивый и меланхоличный, вспоминал хорошие моменты уходящего шестьдесят второго – и расхохотался от того, что на каждый хороший у Маккоя нашелся какой-нибудь крайне паршивый. Подходили Ухура и Кэрол Маркус, энсин Сил и йомен Рэнд. Чехов, под влиянием алкоголя становящийся невероятно тактильным, налетал с объятиями трижды за вечер.       Одиночество в толпе не тяготит Маккоя, ни капли. Он рад сидеть вот так, немного в стороне, и наблюдать чужое радостное оживление, пропускать его через себя, словно ритмы техно-рэйва, но не присоединяться.       А потом высокий стул слева занимает кто-то, кладет ладонь на столешницу рядом с рукой Маккоя, цепляет ногтем кольцо на мизинце и сдвигает вверх.       Такая странная, бесцеремонная, игривая ласка. – Доктор, – улыбаясь, мягко произносит «кто-то», когда Маккой вскидывается, потрясенный и неверящий. – Сделайте наконец что-нибудь со своим лицом.

***

      Все между ними круто поменялось месяцев восемь назад.       Две ночи подряд Маккою снилось одно и то же. Пробуждение и рабочая смена в промежутке были словно попыткой выключить неприятный, тяжелый фильм. Но в гамма-смену экран внутреннего кинотеатра снова вспыхнул, и пришлось досматривать до финальных титров. Маккою снился секционный стол и длинное тело в наглухо застегнутом пластиковом мешке. Операционная лампа освещала сцену как прожектор, вдоль стен и пола клубилась серая мгла.       В ногах у трупа стоял человек, мужчина, офицер Звездного флота. Его лицо, цвет формы и знаки отличия нельзя было опознать, они подвергались метаморфозам прямо на глазах, но во сне это не казалось удивительным.       Офицер обращался к Маккою: – Вы знаете, кто там? О, ну конечно же вы знаете!       И Маккой действительно знал.       Он не суеверен. Может, из-за его любви эмоционально взывать к высшим силам при каждом удобном случае так и не скажешь, но вообще-то доктор Леонард Маккой – человек науки. Он в курсе, что интуиция – всего лишь опыт, используемый бессознательно, а кошмары – отражение реальных тревог и потаенных страхов.       Его собственный мозг намекал ему: сделай хоть что-нибудь, приятель, не будь бесполезным.       Вот поэтому в конце концов Маккой связался с послом Споком.       То есть, со Споком. Их Споком. Просто постарше и из другой реальности. – Приветствую, мой добрый друг.       Маккою нравится Спок Постарше. Если годы близкого общения (или как это воспринимают вулканцы) с Джимом Кирком сделали его таким, Маккой готов благословить их союз дважды. Спок Постарше не прячет улыбку, не стыдится своих эмоций.       Подняв узкую сухопарую ладонь на уровень лица, он сложил пальцы в вулканском салюте. Маккой честно попробовал повторить, вышло не очень.       Беседы со Споком Постарше оставляют странное послевкусие. Словно бы у них двоих есть общая очень личная шутка, о которой Маккой почему-то забыл, а Спок прокручивает в своей седой остроухой голове каждый раз, когда его видит. – Да, здравствуйте.       Затем около десяти минут было потрачено на неловкие расспросы о самочувствии, Новом Вулкане и гуманитарных миссиях Звездного флота. Маккой вообще-то подбирал слова чертову уйму часов, но так и не придумал хоть сколько-нибудь естественную преамбулу.       Ему постоянно кажется, Спок Постарше видит его насквозь, знает что-то такое, чего не знает даже Джим – их Джим, его Джим, из этой самой реальности, который видел Маккоя по уши в дерьме, на дне глубочайшей ямы всей жизни. И тем не менее, Спок Постарше подыгрывает. Доктор Леонард Маккой, лучшая версия, был ему другом. Не так, как Джим (и слава Богу, вот что сделало бы ситуацию еще более неловкой), но тоже по-своему близким.       В общем, десять минут спустя Маккой просто сбросил карты на стол. – Мне нужно знать, что у вас с Ханом пошло не так.       Доктор Леонард Маккой из реальности Спока Постарше наверняка был умнее, приятнее, профессиональнее, с первоклассным самоконтролем и без склонности к саморазрушению. Однозначно не трахал древних диктаторов. Ничего удивительного, что более мудрая и открытая версия Спока прониклась.       Маккой из реальности Маккоя – несовершенная копия, однажды сломанная и теперь продолжающая накапливать ошибки. – Подобные знания могут нанести непоправимый вред вашей пространственно-временной линии, – предупредил Спок после короткой паузы. – Кроме того, насколько я понимаю, теперь они несостоятельны. История Хана Нуньена Сингха уже изменилась и развивается по совершенно другому пути.       Он почему-то не уточнил сразу, отчего Маккой вообще заинтересовался Ханом аж через два с половиной года после падения «Возмездия» на Сан-Франциско. И Маккой не мог решить, хорошо это или плохо. – Да, но что насчет деталей? Почему Хан ополчился на «Энтерпрайз» в вашем мире? – Как я и говорил, мне не стоит это озвучивать. Последствия влияния персоны извне на естественную цепочку событий непредсказуемы. Вы даже вообразить не можете, к каким чудовищным перестройкам уже привело вашу вселенную вмешательство капитана Нерона, в каких неожиданных формах оно по сей день проявляется. Поверьте, доктор, ничего я сейчас не желаю так сильно, как знать, что у «Энтерпрайз» и ее экипажа впереди годы плодотворной службы, открытий и приключений. Однако же, предоставлять факты или давать оценочные суждения… – Брехня, – не выдержав, оборвал Маккой.       Тут выяснилось, что навыком выразительно вздергивать бровь владеют любые версии Спока. Пожалуй даже, Спок Постарше оказался в этой дисциплине грандмастером. – То есть, нет, я верю, что вы желаете нам добра и вообще хотите как лучше. Но, Господи, – восхитительные двойные стандарты вулканцев тоже явно одна из констант мироздания. – Я же прямо там стоял, когда Спок – в смысле, наш Спок – обращался к вам за советом по поводу Хана! – И я не раскрыл своему двойнику ничего определенного. – Вы определенно сказали ему, что Хан – плохой и опасный парень. Чертовски оценочное суждение, мистер! И мы оба знаем, что Спок к нему прислушался. В конце концов, кого еще слушать, если не самого себя?       Утверждение более, чем спорное. Маккой вот сто раз бы подумал, слушать себя другого или нет. Среди бесконечного множества параллельных миров мог существовать и такой, где он творил глупости с еще большим размахом. Например, считал, что затащить Хана под венец и завести с ним пару общих детей – отличная идея.       Тогда Спок замолчал надолго. То ли взвешивал про себя разные аргументы, то ли пытался прочесть по лицу Маккоя, какая муха его укусила.       Удивительное дело, Спок Постарше принимает свои эмоции, Спок из реальности Маккоя – нет, все еще не до конца, но по-настоящему непроницаемый вид удается только первому. В глубине души Маккой сомневается, что вулканцы вообще способны испытывать ненависть – так, как умеют это люди – но, кажется, в отношении Хана оба Спока к ней ближе, чем в любом другом случае.       У Спока Постарше точно была какая-то история с Ханом Постарше, болезненная и жуткая, не повторившаяся здесь. – Могу я спросить, – вечность спустя произнес Спок то, чего Маккой ждал от него с самого начала, – почему Хан, пребывающий сейчас в криогенном сне на одной из секретных баз Звездного флота, вновь занял ваши мысли?                Его ждало космически огромное разочарование, Маккой сочувствовал всем сердцем.       У Маккоя был выбор. Лишиться уважения этого славного пожилого вулканца, выложив чистую правду – или все равно лишиться уважения этого славного пожилого вулканца, но уже потому, что Леонард Маккой самый паршивый лжец во Вселенной.       Выбор без выбора, чтоб его. – Ну, эм, – неуверенно начал Маккой, который долго готовился именно к этой части, но все равно почему-то оказался совершенно к ней не готов. – Мы, вроде как, встречаемся…       Затем прошло еще девять с половиной стандартных недель, прежде чем Хан объявился на горизонте.       Полная непредсказуемость – главная отличительная черта их связи, затмевает даже отличный секс и неловкость в общении с друзьями. Смирившись однажды и с ней, и с тем, что в конце концов Хан обязательно даст о себе знать, Маккой не очень скучает. Слегка беспокоится, не свернул ли Мистер Суперстратег свою безупречную шею, претворяя в жизнь какой-нибудь чересчур хитрый план, но не скучает. У Маккоя есть работа. Есть корабль, полный отчаянно храбрых людей, мало думающих о собственной сохранности, есть исследования и странные новые миры. Есть фантазии-воспоминания перед сном. И с таким раскладом, оказывается, можно жить.       Просто на этот раз Маккоя тяготило знание, то ли очень важное, то ли совершенно бессмысленное. Ящик Пандоры, пустой или полный напастей, который ждал своего адресата. Но Хан был занят. Случалось, он нагонял «Энтерпрайз» спустя всего дюжину стандартных дней после очередной совершенно неожиданной встречи, и редко пропадал дольше, чем на пару месяцев. Но само собой, сразу после беседы Маккоя со Споком Постарше что-то сломалось в отлаженной до мелочей системе.       Когда же Хан все-таки объявился, он не был в настроении слушать.       «Энтерпрайз» доставила комплектующие на буровую платформу в астероидном поясе Фомальгаута. Благодарные шахтеры (а также инженеры, техники, администраторы и небольшая научная группа) устроили праздничный ужин: синтетика и успешные эксперименты из развернутых поближе к звезде экзотеплиц. Ничего необычного, ничего по-настоящему соблазнительного для экипажа флагмана Звездного флота. Просто эти бедолаги, застрявшие в Бета-квадранте на годы, так чертовски хотели общения с кем-нибудь новым, не посвятившим жизнь дроблению силикатных пород, что Джим в конце концов не смог им отказать.       Еды на платформе было в достатке, а вот героические капитаны, способные неделями травить байки о приключениях в глубоком космосе, имели кредит любви больше, чем у президента Федерации.       Впрочем, не только Джим – все спустившиеся на платформу офицеры «Энтерпрайз» в тот вечер купались во внимании, уважительном, ненавязчивом, скорее приятном, чем нет. Увлекшись рассказом о недавней вспышке плодовитости лабораторных трибблов (такие истории ни черта не кажутся забавными, пока происходят, но почему-то вспоминаются потом с улыбкой) Маккой не сразу ощутил, что на него смотрят: пристально, выжидающе, с едва уловимым оттенком жадного восхищения.       Как смотрел с некоторых пор один-единственный сверхчеловек в галактике. – Джим, – с трудом вклинившись в кольцо обожателей Невероятного Капитана Кирка, пробубнил Маккой почти в самое капитанское ухо. – Если я исчезну на пару часов, все будет в порядке?       Любые намеки, хоть как-то связанные с сексом, Джим Кирк понимает с полуслова, даже если секс они обещают не ему. Широкая улыбка, только что освещавшая ангарный блок, специально для гостей переделанный в зал приемов, моментально померкла. Будто солнце вдруг скрылось за пеленой грозовых туч. – Да ладно! Опять? – возмутился он, словно бы Маккой «исчезал» по пять раз в неделю, не считая уик-энда. – Сейчас на станции яблоку негде упасть, как вы вообще собираетесь… Хотя нет, не отвечай. Даже знать не хочу.       «Я ничего не хочу об этом знать» – любимая фраза Джима, когда речь заходит о Хане и Маккое и их чертовски странном романе. Впервые она прозвучала в уютном ретро-баре на Беренгарии VII. А пару часов спустя Джим всерьез поинтересовался, насколько Хан хорош в постели.       «Должен же я понимать, ради чего ты рискуешь, Боунс! Вдруг оно того не стоит? Что если ублюдок просто запихнул тебе в голову пару центаврианских мозговых слизней? Это бы многое объяснило!»       Так выглядит величайший компромисс в истории аугментской дипломатии. Джим не хочет ничего знать о Хане Нуньене Сингхе, его новых проделках и борьбе за будущее семидесяти двух пережитков прошлого, Хан не хочет ничего слышать о Джеймсе Тиберии Кирке, вообще ничего, особенно от Маккоя. Зато никто никого не бьет по лицу, и Маккой не под трибуналом – лучший вариант, на который он только смел надеяться. – Ты нужен мне на мостике к началу альфа-смены, – потребовал Джим, отступив от толпы в более-менее укромный угол. – Собранный и готовый к службе. – Само собой, мамуля. Серьезно, это на пару часов. Вернусь домой к десяти и все такое.       От его заметного нетерпения Джим помрачнел еще больше. Но он смирился. Маккой в курсе, что пылкие взаимные чувства, однажды угробившие дредноут и основное варп-ядро «Энтерпрайз», за последние годы ничуть не остыли. Но Джим выбрал дружбу с Маккоем, пусть это отныне и значит терпеть бодрствование Хана, амбиции Хана, его надменную физиономию время от времени – и вот такие спонтанные увольнительные корабельного начмеда.       Что ж, справедливости ради, увлечения Джима тоже не всегда безобидны для окружающих. – Знаешь, – сокрушенно вздохнув, поделился он, – когда мне сказали, что Хан на свободе, я ожидал худшего. Какую-нибудь ловушку, захват заложников, стрельбу по нашим гондолам прямо в варпе. Но что он вдруг решит запрыгнуть тебе на член, и весь твой здравый смысл сразу испарится – нет, на такое я не рассчитывал. Чертовски коварно с его стороны.       Крыть было нечем. Маккой ощутил, как кровь приливает к щекам, буркнул «заткнись», но не слишком убедительно. Джим закатил глаза, что значило «иди уже», и отвернулся. И вот, две минуты и три отсека спустя, Маккоя вжали лопатками в переборку, а его собственные ладони словно магнитом притянуло к идеальной заднице Мистера Самый Огненный Темперамент Тысячелетия.       Целуется Хан всегда как в последний раз, Маккой даже чуть было не забыл о своих очень благих намерениях. Так просто – открыться чужой чувственности, окунуться в нее с головой, отозваться, откликнуться жесткой лаской на ласку. Не поддаться, но выпустить спрятанное, томившееся долго-долго внутри, такое, что не поймет и не примет больше никто. – Стой, стой, сто… стой! Да придержи ты коней, парень! Надо поговорить.       Прямо они это не обсуждали, но по некоторым намекам, примечательным фактам и обрывкам бесед на совершенно другие темы Маккой понял однажды: у Хана большой сексуальный опыт и абсолютно никакого – в том, что люди называют «отношениями». Возможно, именно поэтому фраза «нам надо поговорить», за которой, как известно, никогда не следует ничего хорошего, не насторожила его сразу.       Придерживать коней Хану вполне очевидно не хотелось. Раздражение исказило на миг угловатые, острые черты, когда Маккой слегка толкнул его в плечо, отстраняя, но тут же сменилось лукавой усмешкой. – Как пожелаете, – опершись предплечьем о стену возле головы Маккоя, Хан дал ему совсем немного пространства, их тела по-прежнему слишком плотно прижимались друг к другу. – Вы нравитесь мне и в качестве собеседника. – Да, хорошо, это… это хорошо. Приятно знать.       Хан был в белом комбинезоне с дельтой научного крыла Звездного флота, силуэт с резкой линией плеч выгодно подчеркивал фигуру. Светлые переменчивые глаза казались ярче, такими пронзительно лазурными, как небо нетронутых заповедных планет. Некстати подумалось: разве только формы кому-то в самом деле достаточно? Разве никто больше не замечает с одного взгляда, что Хан другой, чужак, кошка среди голубей, потерянный ребенок эпохи ярости и войны? – Система Альфы Кита, – произнес Маккой, опустив для разнообразия вступление и перескочив сразу к кульминации. – Понятия не имею, есть ли в твоих планах эта чертова дыра в середине нигде, но, если вдруг есть – просто хочу, чтобы ты знал. Не лезь туда. Прямо сейчас все, может быть, и неплохо: пригодная для жизни планета за пределами Федерации, вне зоны ее интересов – в точности, как ты хотел. Но через несколько лет произойдет катастрофа и…       Что он каким-то образом попал в точку, Маккой сообразил после первой же реплики. Игривая расслабленность Хана за секунду сменилась тяжелым холодным напряжением. При упоминании катастрофы (о ней Маккой не мог рассказать никаких подробностей, потому что и Спок Постарше ничего толком не знал: просто шестая от звезды планета в один прекрасный день взорвалась – ну, разное дерьмо случается на просторах Млечного Пути, обычный вторник) Хан вовсе отступил, словно от пощечины.       Впрочем, нет. Если бы Маккой в самом деле его ударил, Мистер Мускулы Из Тритания бровью бы не повел, разве что разозлился. Джим ведь пробовал однажды и получил только ссаженные костяшки и надрыв связок в лучезапястном суставе. – Откуда? – уже совершенно другим тоном, отчужденным, без капли приязни, уточнил Хан. – Не спрашивай, приятель, я не скажу. Да и ты все равно не поверишь.       В тот момент Маккой был готов побиться об заклад, что Хан не навредит ему, и «Энтерпрайз» больше расстреливать из плазменных пушек не станет – если не лишат выбора. Они давно пересекли рубеж, который нельзя пересечь без взаимного доверия.       И все же Маккой помнил, кто такой Хан Нуньен Сингх.       Мистер Заботливый Папочка Замороженной Семейки никогда и не скрывал, что пойдет на какие угодно жертвы ради блага своих аугментов. Старик из будущего, иное воплощение недавнего противника – разумеется, почему бы и нет, почему бы и не вытрясти из него силой все до крупицы. Любые сведения о любых вероятностях ценны, когда на кону жизни близких.       Маккой готов рисковать собой, но Споком – его или не его Споком, плевать – не-а, не готов, привык сам оплачивать счета, так Маккоев из поколения в поколение воспитывают.       Хан точно нуждался в подробностях. Время застыло между ними, сделалось густым и плотным, словно желе. Маккой следил, завороженный, как мечется гордая пылкая душа в могучем теле, как тревога и желание добиться правды борются с уважением к свободному выбору и чем-то еще, очень хрупким и личным. Привязанностью?       Потом струна, натянутая между ними, лопнула, Маккой почти услышал этот хлопок в звонкой тишине пустого отсека. Он постарался собраться, показать уверенность и несгибаемую твердость, которых в действительности не ощущал. Ждал, что Хан все-таки попытается получить ответы – вряд ли силой, давить Мистер Манипулятор умеет не только физически. Но противостоять оказалось нечему. И некому: Хан просто смылся, растаял в воздухе. Сделал еще шаг назад, потом снова, а потом исчез так быстро, что глаза уловили только смазанное движение длинной тени – и черный провал открытого шлюза.       На этом, как думал Маккой, они поставили точку.       Было чертовски досадно, но с другой стороны – возможно, и к лучшему. Каждому из них определенно следовало пойти своей дорогой, пока оба не влипли окончательно, пока не случилось ничего непоправимого и разрушительного. Маккой не жалел о сказанном. В мире Спока Постарше «Энтерпрайз» тяжело перенесла вторую встречу с Ханом, но сам Хан вовсе ее не пережил. Пусть парень будет в порядке, рассудил про себя Маккой. В порядке и где-нибудь далеко, где трава зеленее, и не нужен разум воина, потому что нет ни войны, ни безумных и беспринципных адмиралов, ни холода старых криокапсул.       Джим расставание безусловно одобрил, но деликатно скрывал свою радость. Пятилетняя миссия продолжалась по графику, в медотсеке было полно работы – в медотсеке, знаете ли, всегда есть, чем заняться – и Маккой отдался ей без остатка. Как единственной партнерше, ждущей его любым. Порой слишком ревнивой и ненасытной, выматывающей до бесчувствия, зато не хранящей долгих обид.       Прошло еще четыре недели.       «Энтерпрайз» отправили проведать спутниковый аванпост у самых границ нейтральной зоны. Контакт со станцией был потерян, и все опасались худшего. Реальность не оправдала ожиданий, но и скучать не пришлось: вместо клингонов группу высадки горячо встретил спятивший персонал станции. Одурманенные до животного бешенства люди бросались на своих с такой слепой, остервенелой яростью, что вынудили сперва отступить, потом разделиться, а потом Маккоя чудом не прикончили, загнав как дичь в центр вычислительной техники.       Для офицера медицинской службы Маккой вполне прилично стреляет, но от фазера правда очень мало толку против толпы в тесном замкнутом помещении.       У «чуда» были сверхъестественные рефлексы, сила и скорость. И самые красивые глаза на свете.       Прижимая к груди стремительно распухающую правую кисть, куда минуту назад в попытке отнять фазер вцепился зубами слетевший с катушек главный инженер, Маккой молча смотрел, как Хан отбрасывает противников, словно тряпичные куклы, вырубает их резкими точными ударами. Зрелище не приедалось. Острая, нестерпимо яркая эмоция, заполнившая грудь, не была ни облегчением, ни благодарностью. Реальность, в которой доктор Маккой был функцией, второстепенным комическим персонажем, парнем, который не получает принцессу, закончилась. Вернулась реальность, где надо было чувствовать, сдерживать чувства и вообще как-то примиряться с ними.       Маккой правда собирался сказать «спасибо», пусть даже приправив сарказмом и подчеркнув, что не стоило. Собирался по привычке спросить, как Хана занесло на эту проклятую Богом станцию и в нейтральную зону. Язык пекло дурной и колючей шуткой, а пальцы здоровой руки покалывало от желания прикоснуться.       Диалог почему-то сразу не задался. – Я знал, что вы будете здесь, – процедил Хан, решительно отсекая любые вопросы о причинах встречи. – А… – Вас не должно быть здесь. – Ну… – Ваше командование полагало, что станция захвачена клингонами. Я тоже заблуждался на этот счет, пока не увидел все своими глазами. Отправлять главного корабельного врача под лучи дизрапторов – общая стратегия Звездного флота или частная инициатива капитана Кирка? – Причем тут… – Имеете ли вы хоть малейшее представление, как клингоны обходятся со своими пленниками? Сколько боли и унижений вы сможете вытерпеть, прежде чем начнете молить о смерти? Вам интересно? – Что за… – А помните ли вы еще о своей дочери, доктор? Сомневаюсь, что она мечтает увидеть отца после долгих лет разлуки истекшим кровью куском мяса. Впрочем, клингоны лишили бы ее счастья похоронить вас на родине, вы остались бы безликой сухой строкой в списках пропавших без вести, словно вас никогда и не существовало. Таков был замысел?       Голос Хана, его вкрадчивый, проникающий в самую глубь сознания баритон, попеременно то нарастал, едва не доходя до крика, то стихал до шепота, как морской прибой. С каждой обороненной фразой Хан все больше распалялся, злоба кипела в нем вулканической лавой, искала выход. И Маккою, по-хорошему, стоило напрячься, подумать об отступлении, а не пытаться что-то возразить и уж точно не отмечать, как привлекательно выглядит это набирающее силу стихийное бедствие. – Да ты… – Зачем вы спустились на станцию, доктор? – А какого дьявола ты вообще меня отчитываешь?! – дождавшись первого не-риторического вопроса, Маккой тоже вспыхнул, как бочка с порохом от одной искры. – Зачем я спустился на станцию? Да потому что людям, которых ранят в бою, нужен врач! А я, представь себе, врач! Чем не причина? Слишком сложно для Мистера Совершенство, который не болеет и даже отрубленную голову заново отрастит в два счета?       Страшно хотелось добавить «я сам могу за себя постоять». Мешали тупая пульсирующая боль в руке и базовые познания в арифметике. Хан вырубил шестерых. Даже здоровяки вроде Хендорфа не могут справиться в одиночку с шестью противниками, нападающими со всех сторон, как гигантские осы из разоренного улья. Маккой слишком реалист, чтобы отрицать факты.       Хан приблизился, небрежным пинком оттолкнув с дороги тело крупного мужчины в красной куртке безопасника. Грациозный и жестокий, самый опасный сукин сын из всех когда-либо ступавших на палубы «Энтерпрайз». И ни страха внутри не рождалось, ни трепета, ни раздражения, да и злость на деле была игрушечной, напускной. В висках стучало «это ты, это ты, это ты», отчаянное и безнадежно глупое.   – Кстати, а не ты ли здесь бедлам устроил? – подозрительно уточнил Маккой. – Вы хотя бы изредка обдумываете свои слова прежде, чем озвучить? Будь у меня намерение захватить это место, вся станция давным-давно перешла бы под мой контроль. Я не стал бы разводить бестолковый хаос, все произошло бы за считанные минуты. И уверяю вас, ни один корабль Федерации не приблизился бы к моей станции даже на расстояние торпедного залпа, не говоря уже о десанте. – Что ж, ладно. И ты совершенно случайно не в курсе, почему у здешних ребят вдруг крыша поехала? – осмотрев рану, Маккой удрученно скривился. – И не передается ли эта дрянь при укусах. – Судя по записям в дневнике коммодора Робинсона, первые странности начались после вспышки электромагнитной активности Гаммы Цефея: головная боль, галлюцинации, спутанность сознания и кратковременные провалы в памяти. Сразу восемь офицеров разного возраста и специальности обратились в медблок с подобными жалобами.       Все у него было схвачено и предусмотрено, разведано и тщательно проанализировано, как обычно. Только грудная клетка ходила ходуном, словно от долгого бега, а на шее не в такт дыханию напрягались жилы. – Рад видеть, что ты в порядке, – зачем-то сказал Маккой. – И спасибо за помощь. Не то чтобы помощь давала тебе право указывать мне что делать и куда спускаться, но спасибо.       Хан молчал и, не моргая, смотрел на него, одинаково равнодушный и к благодарностям, и к упрекам. – Ничего личного, приятель. Просто указания что мне делать со своей жизнью принимаются строго по пятницам. – Какое совпадение. В Атланте, где вы родились, два часа назад наступила пятница. – А, все равно иди к черту.       Но ни к какому черту Хан конечно же не пошел, а потащился за Маккоем на помощь остальной группе высадки. Точнее, Маккой потащился за ним. Ссоры ссорами, но в раздаче пинков и затрещин Хан объективно на голову компетентнее.       Своевременно вырученный Джим не смог подобрать слов, чтобы выразить глубочайшую признательность, но и ничего плохого Хану тоже не сказал – и снова всех все полностью устроило. У Джима были заботы поважнее. Например, объяснить четырем офицерам службы безопасности «Энтерпрайз», почему не стоит никому знать о личности их скромного спасителя (даже ждущему на мостике коммандеру Споку, особенно коммандеру Споку).       И пока Джим применял свое красноречие, рылся в электронных журналах, связывался с командованием – словом, честно исполнял многочисленные капитанские обязанности – откровенная беседа с глазу на глаз между Маккоем и Мистером Внезапное Благородство сделалась неизбежной.       Они зашли в пустой медицинский блок: Маккой собирался заодно заняться укусом и просмотреть записи коллег о влиянии магнетара на первых двинувшихся пациентов. В мысленном контуре постепенно зрели вопросы и объяснения. Но стоило дверным створкам сомкнуться, как все вдруг стремительно переигралось. Маккой опять оказался у стены, а Хан – на коленях перед ним, сосредоточенно расстегивающий его форменные брюки.       Каждая встреча с Ханом рано или поздно сводилась к вопросу «что происходит». Но в тот единственный раз суть была Маккою предельно понятна. Он мог бы, пожалуй, спросить, почему это происходит, но от первого же прикосновения ловких, умелых пальцев к ремню кровь отхлынула от мозга вниз, член дернулся, упираясь в молнию, и стало совершенно плевать на причины. – О, как вы сотрудничаете, – довольно прокомментировал Хан, без малейшего стеснения изучая его реакцию. – Мне очень лестно.       Гибкий дразнящий язык прошелся по головке, мягкие губы обхватили ствол, и Хан вдруг застонал, тягуче и томно, словно его самого приласкали. Дрогнули и опустились короткие темно-рыжие ресницы, прохладная ладонь скользнула ниже под ткань, к яичкам, и Маккой захлебнулся воздухом. Все перестало иметь значение, кроме этих рук, и губ, и языка, кроме волн сладкого жара, расходившихся по всему телу от паха, и низких вибрирующих стонов.       Не зная, что сделать в ответ прямо сейчас, Маккой положил не пострадавшую в драке левую ладонь на ритмично покачивающийся затылок, неуверенно погладил по волосам, пропуская угольные пряди между пальцами. Очертил скулу и челюсть. И, когда добрался до горла, Хан, обозначив улыбку уголками растянутого рта, принял глубже, дал Маккою почувствовать себя сквозь его кожу и мышцы.       В тот миг невозможно было поверить, что Хана растили убивать и подчинять, он весь казался созданным для плотской любви: принимать, отдаваться, дарить, исполнять сокровенные желания. В совершенстве владеющий собственным телом, не знающий стыда и сомнений, идеальный любовник, Маккой хотел его как никого никогда не хотел, как не думал, что вообще способен. Он не двигался, позволяя Хану вести, целиком полагаясь на его сверхъестественную чуткость и опыт, доверяя больше, чем самому себе.       Потом Хан отстранился и произнес что-то – возможно, даже на стандарте, а не на одном из диалектов прежней, разделенной Земли. Маккой все равно ни черта не разобрал за шумом крови в ушах. –  Что? – Скажите, и я уйду.       Это было не об их спонтанной близости в пустом медблоке, не о проблемной станции у нейтральной зоны, это значило – «совсем».       Почти просьба о помощи от того, кто увяз уже слишком, и не мог спастись сам. Не мог отказаться от дурацких неловких встреч и вот такой страсти урывками, даже если они мешали жить, думать и вести свой народ к безопасному убежищу. На бледном запрокинутом лице отражались гордость и твердость, и смирение, и глубокая, скрытая мука. Так смотрели, должно быть, в глаза своим палачам свергнутые, приговоренные к казни монархи.       Маккою нечем было утешить, он давно застрял в точно таком же капкане.       Потянув Хана за плечо на себя и вверх, он прижался к приоткрытым нежным губам, собирая с них собственный вкус, беспорядочно шарил руками по телу, везде скрытому одеждой как броней. Совершенно забыл о ноющем укусе, но зарычал от острой, неутолимой потребности прикоснуться, и Хан тихо, искренне рассмеялся, снова отмечая его торопливую пылкость.       Вот после этого случая все у них как-то сдвинулось, изменилось. Вышло на новый уровень.       То есть, встречи по-прежнему короткие и внезапные, но Хан больше не врет, что не планировал их, а Маккой – что не рад его видеть.       Никаких обсуждений системы Альфы Кита, или подозрительной осведомленности Маккоя, или их статуса, или будущего – эти темы лежат в долгом ящике, заколоченном и охраняемом на совесть. Хан может триста раз повторить, что он лучший во всем, разговоры об отношениях – то, в чем они с Маккоем разбираются одинаково дерьмово.

***

      И вот они здесь: в переулке за неоновым баром на Звездной базе одиннадцать. – Так в чем проблема с моим лицом? – сдвинув брови в притворном недовольстве, интересуется Маккой.       Басы больше не оглушают, утомленный восторг затянувшегося праздника остался внутри, среди лиловых огней, танцующих тел и слоистых коктейлей. Вопреки трем бокалам саурианского, вопреки середине гамма-смены по корабельному счету, Маккой чувствует, будто только теперь по-настоящему пробудился. Будто наконец пришло его время дышать полной грудью, смеяться в голос, загадывать наперед и целовать, пока губы не онемеют. – Известно ли вам, что каждая ваша мысль, Леонард, каждая эмоция до мельчайших оттенков понятны всем, кто вас видит? – И это плохо? – Это завораживает, – прищуренные глаза Хана чарующе блестят в полумраке. – И мне хочется вас спрятать. Нельзя быть таким отважным и таким беззащитным.       Маккой фыркает и машинально рисует круги на боках Хана большими пальцами. Сквозь плотную ткань анорака Мистер Странные Комплименты прикосновений, наверное, почти не ощущает, но Маккой все равно трогает и гладит, и мягко сжимает, потому что не может остановиться.   – Пойдем куда-нибудь, – предлагает он.       Если не пойти сейчас, позже будут сложности. Чем сильнее возбуждение, тем меньше Хану важны декорации, тем неохотнее он задумывается о комфорте, потенциальных рисках и зрителях. И он совсем не восторге от сорванного стоп-крана в разгар процесса. А Маккоя, в свою очередь, не привлекает секс в переулке. Нет, правда, такие эксперименты хороши в воображаемой вселенной, на поверку же удобство и приватность – лучшие друзья близости.       Хан склоняет голову к плечу, словно еще не определился с желаниями на остаток ночи. Есть что-то до одури пьянящее в разрешении видеть его таким: снявшим маску холодной, жестокой логики, смягчившимся, готовым передать контроль. Расслабленность и колебания – тоже иллюзия, на самом деле Хан всегда знает чего хочет и всегда планирует как достичь цели, не полагаясь на обстоятельства и удачу. Правда где-то посередине. Где-то между забронированным гостиничным номером и неоспоримым правом Маккоя решать, когда именно этот номер откроют.       В общем, они идут в гостиницу.       И пока Маккой получает ключ-карту у стойки в холле, Хан целует его, глубоко и влажно, с языком, прикусывает кожу в изгибе шеи, – следы будет видно над высоким форменным воротом, придется сводить перед сменой дермальным регенератором – забирается руками под куртку и джемпер.       Молодой андорианец за стойкой смотрит равнодушно, даже скучающе: распаленные парочки – самая привычная здесь картина. Голографический портрет Хана мог бы мерцать у него прямо за спиной, под часами. Никто никогда не сопоставляет парня, ластящегося к Маккою как гигантская кошка, с тем типом, который три года назад поставил на уши весь Звездный флот. Поэтому капюшона для маскировки вполне достаточно.       Хан подметил однажды: люди смотрят, но не видят. А Маккой считает, что дело в логике: какой еще псих на месте Хана развлекался бы, не таясь, с флотским медиком?                Номер чистый, обставлен просто: большая кровать, встроенный в стену шкаф, репликатор, столик и два кресла. Прямоугольное окно без жалюзи похоже на витрину, но стекло снаружи зеркальное и в солнечные дни темнеет. Хан бегло осматривается в поисках жучков, проверяет, на взгляд Маккоя, совершенно случайные места (даже не подходит к шкафу, но ему виднее). Маккой в это время топчется у двери, изучая самого Хана.       Робкая тревожная мысль скребется на краю сознания, но никакой конкретики. Чистое «что-то не так». Хан выглядит хорошо: пантера с черной лоснящейся шерстью. Флиртует в своей неповторимой манере, соскучился и будто бы не очень спешит. – Торопишься? – уточняет Маккой. – И да, и нет. Не могу обещать, что помашу вам рукой, когда «Энтерпрайз» отчалит, но до рассвета я ваш, доктор.       Это не первый гостиничный номер с большой кроватью за последние полгода. Маккой не считал, но скорее ближе к десятому. Он иногда рассуждает с иронией, что случайно сорвал джек-пот: будь Хан обычным мужчиной, каким-нибудь техником на буровой платформе, фермером в колонии или высококлассным земным юристом, они виделись бы гораздо реже. Перед глазами полно примеров, взять хоть Сулу и его супруга. А служа на одном корабле, быстро свели бы друг друга с ума – в самом буквальном и нехорошем смысле.       Вскоре после их размолвки и примирения у Маккоя была увольнительная на трое суток, а у Мистера Камасутру Придумали В Индии Вот Ведь Совпадение – отпуск от всех страшно важных аугментских проблем. Они болтали о разной ерунде (высокопарной и философской ерунде), гуляли по каменистому берегу холодного моря, трахались, засыпали вместе и в целом ничем больше не занимались. Маккой наконец-то проверил, сколько раз Хан может кончить за короткий промежуток времени (пять, потом они оба вымотались), вдумчиво исследовал, что Хану нравится, от чего он мигом теряет голову, впервые попробовал отсосать ему (и снова, не так уж сложно и странно, хотя над техникой надо еще поработать) – и все было замечательно, но люди ведь не живут только этим.       Смутное, ничем не обоснованное дурное предчувствие не отпускает до конца, но Маккой успешно глушит его влечением. – Чего ты хочешь сейчас? – Всего и сразу, – закончив с проверкой, Хан тут же начинает раздеваться. – Вам известны мои амбиции.       Под анораком он в нижней рубашке, черной и тонкой, облегающей как вторая кожа. Не красуется специально, просто аккуратно, по-военному снимает одежду и складывает на сиденье одного из кресел. И такая будничная, почти рутинная прелюдия отчего-то соблазнительнее танца орионки, с феромонами и всем прочим. Можно остановить Хана и раздеть самому, разворачивать как подарок, целуя каждый дюйм обнаженного тела, наслаждаясь силой и упругостью мышц. Он позволит, спокойно и без борьбы. Он согласен на все, что Маккой решит сделать с ним.       До рассвета я ваш, доктор.       Перед Маккоем за его медицинскую практику разоблачались сотни людей и нелюдей, мужчин и женщин, и кто-то из них был красив и грациозен – это не имело значения и не задевало ничего внутри, любой врач однажды учится видеть чужие тела как предметы. Хана же хочется не то присвоить, взять, поиметь, не то истомить ласками до дрожи. Потому ли, что Маккой уже знает, каким он становится, охваченный страстью, или просто есть в этом искусственном человеке что-то дьявольское, запретное, сладко порочное? – Вы так смотрите, – небрежно стянув белье, замечает Хан, и сам проходится взглядом по Маккою от ботинок до головы, пока они не встречаются глазами. – Нуждаетесь в помощи?       Маккой заторможенно кивает. Хан мягко шагает к нему, босыми ступнями по ковролину, берется за воротник куртки, затем скользит пальцами вниз, к застежкам. Мог бы резко дернуть, разомкнув сразу все, но расстегивает по одной, медленно, ритмично, не прерывая зрительный контакт. Каждый щелчок отдается у Маккоя в позвоночнике.       Стягивая куртку с его плеч, Хан подается вперед, прижимается грудью к груди, и от соприкосновения голой чувствительной кожи с шероховатой тканью на миг дыхание перехватывает у обоих. Под курткой старый джемпер из хлопка, натурального хлопка, с Земли, снимается через голову. Прохлада узких ладоней обжигает живот, плавно движется вдоль ребер к пояснице. Маккой покорно поднимает руки, чтобы его раздели, как дитя или увечного. Или того, кто не помнит уже, зачем люди ищут друг друга, когда кровь закипает в венах. – Ты как сон, – тихо и хрипло и очень откровенно признается он. – Боюсь дотронуться, вдруг исчезнешь.       Хан от его слов почему-то замирает, но после, овладев собой, смотрит с еще большим вызовом. Берет правую ладонь Маккоя и прикладывает к груди, ведет, направляет, пока Маккой сам не начинает гладить его, от рельефного пресса до ямки между ключиц. Хану сложно быть таким: медленным, сдержанным, осторожным – не эти качества аугментов приучали ценить, не это в них закладывали и пестовали. Но вот он говорит языком тела, безмолвным, интуитивно понятным языком: смотри, я больше суммы твоих заблуждений; стану тем, кем хочешь меня видеть; буду нежен, если ты жаждешь нежности. И Маккой ему верит.       Гель-смазка на этот раз вполне заурядный, реплицирован здесь же, в номере. Маккой садится на край кровати, а Хан – сверху, лицом к лицу. Кто-то из них точно фанат позы наездника. Притянув Хана за шею в мокрый, развязный поцелуй, Маккой проникает скользкими пальцами в податливое, но по-прежнему чертовски тугое отверстие. Больше ласка, чем необходимость: Хан мог бы и так, без подготовки принять член на всю длину, но ему нравятся пальцы Маккоя внутри, чуткие, сильные, привычные к аккуратности. Маккой же совершенно очарован тем, как меняется выражение его лица, как сквозь дикую внешнюю силу просачивается тайная уязвимость, а твердое неуступчивое тело постепенно впускает его, открывается без боли. – Скажи, если что-то будет не… – Все так, – с нажимом перебивает Хан, приказывает Маккою в ухо почти сердито: – Продолжайте. Возьмите меня. Покажите, чего вы стоите.       Время от времени Маккой совсем не видит между ними разницы, время от времени Хан представляется Маккою самым чуждым и непонятным существом на просторах бескрайнего космоса. А Маккой повидал и разумные машины, и роевое сознание инсектоидов, и даже бесплотные энергетические формы жизни.       Он двигает кистью быстрее и резче, проникает глубже, давит на гладкие горячие стенки сильнее, и Хан прогибается в спине, взгляд его стекленеет, а губы беззвучно размыкаются. Подведя к самой грани, Маккой осторожно вынимает пальцы, наклоняет Хана назад, придерживая под лопатки обеими руками. Целует и лижет шею, плечи и грудь, кружит языком у затвердевших сосков, прикусывает и посасывает, пока тело в клетке его объятий не начинает мелко дрожать.       От первого же толчка, плавного, мучительно неспешного, Хан снова стонет и мышцы его рук, кольцом охвативших шею Маккоя, непроизвольно напрягаются. Маккой бормочет, не следя за языком, что-то, чего сам почти не запоминает: прекрасный, узкий, отпусти, с тобой хорошо, в тебе так хорошо – слова льются и льются, скопленные ночами в одинокой постели, чтобы выплеснуться теперь единой песней притяжения и неутолимой жажды.       Когда подаваться бедрами вверх становится слишком утомительно, Маккой укладывает Хана на живот, гладит от ягодиц до широких плеч, чтобы снова выгнулся. Вид сзади у Хана восхитительный, спина – произведение искусства, на мраморе крепких бедер хочется оставить следы. В каждом прикосновении чудится нарушение запрета, осквернение святыни, хотя кто-то ведь касался его, – сколько их было? – целовал, раскрывал, доводил до исступления. Маккой вряд ли хоть в чем-то первый, и мысли об этом вызывают не вспышку болезненного, уязвленного собственничества, а досаду: он и правда не самый изобретательный любовник, зачем вообще возвращаться к нему?       Хан поворачивает голову, прижимаясь щекой к простыням, и взгляд снизу вверх из-под растрепавшейся челки зовущий, насмешливый и потемневший. – Любуетесь? – Да, – бездумно отзывается Маккой. – Да, любуюсь. Кто угодно бы… – Хотите, чтобы я просил?       Прямо сейчас – нет, Маккой слишком потерян и горит, чтобы провоцировать. Иногда ему представляется нечто такое: Хан, сдавшийся наслаждению, просящий, молящий, открыто признающийся в одержимости. Это просто мысленный образ и не самый извращенный. Желание знать о своей нужности тому, кого хочешь – что может быть естественнее? В реальном Хане слишком много гордости, реальный Хан приказывает, а не просит, пусть и передает власть на время. Маккой не хочет его ломать даже понарошку.       Поэтому он отрицательно качает головой и снова входит, накрывает Хана собой, целует в шею, прихватывает губами мочку уха. Пытается переплести их пальцы, но Хан говорит «не надо» и сгребает простынь в горсти – значит, уже на пределе, железный самоконтроль ослаб, и он боится Маккоя случайно покалечить. Нюансы секса со сверхчеловеком.       К финишу Хан приходит первым, с глухим стоном кончив в ладонь. Маккой пытается отстраниться и тоже довести себя до оргазма рукой – задница вокруг его члена так сильно, так туго сжимается, это и больно, и хорошо – но Хан снова командует, отрывисто и четко: – Нет. Двигайтесь.       И обмякает, уткнувшись лбом в сложенные предплечья, тяжело дышит и содрогается от каждого толчка.       Ощущение смутной неправильности происходящего возвращается после близости в двойном размере. Хан не расслабляется до конца, не играет словами, не целует и не ждет поцелуев, зато смотрит так, будто пытается насмотреться еще на триста лет вперед. – Что не так? – спрашивает Маккой, когда они лежат, вытянувшись на влажных простынях, разделяя последние секунды удовольствия. – Только предупреждаю сразу: не вздумай затирать, что мне померещилось или я цепляюсь к тому, чего нет. Ты точно какой-то странный сегодня.       Хан опускает веки, губы его кривятся не то в сардонической ухмылке, не то в больной гримасе, его явно не тянет поболтать. Маккой ждет язвительных комментариев, отвлеченных замечаний, «умеете вы, доктор, портить моменты» – чего-то подобного. Но произносит Хан после секундной заминки совсем не это. – Знаете, – говорит он. – Все время хотелось, чтобы вы меня как-нибудь предали. Я бы вас не убил. В память обо всем хорошем, что между нами было. – Что? – Предательство все бы упростило. Я оставил бы вас без сожалений, и вы, убежден, не сожалели бы, вернувшись к привычной жизни, ничего, по существу, не потеряв. Может, порой вспоминали бы, как ловко одурачили меня, и это сошло вам с рук.       О чем он, мать его, вообще толкует? – Но вы никогда меня даже не разочаровывали по-настоящему, – Хан тяжело сглатывает, кадык дергается вверх-вниз на бледном горле, ухмылка становится шире, еще более неестественной. – Прощаться будет… сложнее, чем я полагал.       Что ж. Вот теперь, по крайней мере, понятно.       Маккой поворачивается на спину, приподнимается на локтях, затем садится, согнув колени. Напротив – стена, расчерченная длинными тенями от горящих за окном фонарей. Когда редкие планеры проносятся вдоль эстакады, тени приходят в движение, скользят и кружатся, сползают на пол и истаивают в изножье кровати. В номере очень тихо, толстый слой прозрачного алюминия гасит уличные звуки, а в коридоре и за стеной некому шуметь: слишком поздно, все или празднуют где-то еще, или спят.       Что ж. Маккой с самого начала знал: однажды этот день наступит. И конечно же наступил он именно тогда, когда Маккой со всеми причудами своей жизни свыкся, нашел плюсы, поймал волну и даже вспомнил, черт побери, какое оно на вкус – счастье.       Но это его проблемы, не Хана. – Значит, нашлось все же местечко под солнцем для тебя и твоих друзей. – Именно. Об этом я и говорю, Леонард: вы умны, вы понимаете, уже знаете обо мне больше, чем я когда-либо собирался открыть представителю Федерации, и вы не предали меня, хотя имели много возможностей. И вы не пойдете со мной по своей воле. Не оставите своего капитана. – Я и дочь не оставлю. Отца на Земле. Службу, исследования. Всю мою жизнь. – Кое-что из этого я мог бы обеспечить. – Не мог бы.       Воображение – сказочная страна, где порой чего только не происходит. Еще прежде, чем все у них более-менее определилось, Маккой представлял в красках и подробностях: он улетает с Ханом и его сверхлюдьми, пропадает со всех радаров. Он – сухая строчка в списках пропавших без вести, еще одна жертва беспощадной пустоты. Он живет до конца своих дней среди тех, кому его способности и таланты не слишком-то нужны и важны.       Чужак. Неприкаянный странник. Балласт.       Может, разве что Хану было бы приятно видеть его рядом – первое время. – Я дал бы вам новую жизнь. Любые исследования. Тайно перевезти ваших родных также возможно. Разумеется, не сейчас, через несколько лет. – Хан, – повернуться и встретить его взгляд, пронзительный и отчаянный, чертовски непросто, но совершенно точно необходимо. – Мы с тобой оба знаем, что у вас там намечается элитная вечеринка, и я не прохожу фейс-контроль. – Вы мой человек, если только вы этого хотите. Никто и никогда не посмеет смотреть на вас свысока. – Плевать мне, кто и как будет смотреть. Я человек, и дочь моя человек. Все, что я могу этому миру предложить, нужно таким же людям, а у Джо есть нормальное будущее только среди людей. Да ты и сам все понимаешь, ты же умнее и проницательнее меня, просто хватаешься на эмоциях за… – Маккой сбивается, качает головой: что-то внутри яростно протестует, не дает сейчас обесценить их сумбурную, неловкую интимность.       «Мне жаль, что реальность так погано устроена, – продолжает он мысленно, не в силах больше говорить. – Что тебе больно и плохо, что опять человек не оставит тебе ничего, кроме боли и сожалений. Мне тоже больно, мне очень больно, но когда-нибудь это должно было случиться. Люди всегда расстаются».       Хан молчит – значит, и правда не нужно ничего ему объяснять. – Давно пора вам осесть. Построишь для разнообразия что-нибудь, что не стреляет и не взрывается. Будешь фермером. У моего зятя, мужа сестры, ферма на Центавре. Тихая, мирная жизнь, привыкнешь со временем, – Маккой плетет разную чушь, такую несусветную чушь, что угодно, лишь бы в потускневших, пепельно-серых теперь глазах стало меньше тоски, пусть лучше злится. – Сойдешься с кем-то из своих. Но помни, что я говорил насчет детей, ладно? Простое правило: если брак разваливается, то он разваливается, дети не спасают. – Я нужен своим людям, Леонард. Я им должен. Они присягали мне, и только за это едва не погибли.       Прекрати, думает Маккой, зачем ты оправдываешься, мне-то ты точно ничего не должен. – И ты все исправишь, без вариантов. Уже на пути к этому. Все будет отлично, ты молодец. Ну, и, сам понимаешь, последнее, на что стоит отвлекаться от твоей благородной миссии – какой-то старый сельский доктор. Бессмысленно и небезопасно. – Это никогда не было безопасно и никогда не имело смысла.       Что ж. Справедливо.       Все важное между ними, вроде бы, сказано, самое время заткнуться. Проблема в том, что Леонард Маккой никогда не умел вовремя заткнуться, прикусить язык и не брякнуть лишнего. – Если вдруг будет возможность, – неуверенно заводит он. – Не знаю… хоть бы и лет через пятнадцать или двадцать, когда наши адмиралы тебя хорошенько забудут, просигналь как-нибудь, что жив, что… да просто жив. Как угодно, я пойму, только не рискуй, вообще ничем ради этого не рискуй, не лезь, если… не… Стоп, выкинь из головы. Это я не всерьез. Это чепуха. Еще не хватало тебе оглядываться через двадцать лет на кого-то вроде меня.       Маккой невольно вздрагивает, когда Хан резко приподнимается и тоже садится на разоренной, сбитой постели, рывком разворачивает его к себе за плечо. – Вы будете меня ждать?       Отвечать надо правильно, но Маккой отвечает честно. – Хотел бы не ждать. Но я старый влюбленный дурак и буду, – плох в комплиментах, но чертовски хорош в безнадежном ожидании; вот бы Господь разрешил меняться такими штуками, словно коллекционными карточками. – Правда, парень, никому из нас это не нужно. Вся галактика перед тобой, ты еще, наверное, не почувствовал, насколько она огромная.       Надо было выбрать другое слово. Сентиментальный, помешанный, привязчивый – все тоже правда. А после «влюбленного» Хан ничего уже не слышит. – Ты будешь меня ждать? – Да, – говорит Маккой, и словно опять прыгает за Джимом Кирком с обрыва в море планеты Нибиру. – Буду.       Молчи, молчи, несчастный ты придурок, ничего не обещай. Ты мне ничего не должен, пусть так и остается. Ведь если пообещаешь, будешь пытаться исполнить, поставишь на карту все.       Хан прижимается лбом к его лбу, чудесные глаза чернеют – расширенные зрачки занимают радужку целиком. – Значит, я вернусь.

***

      Рассвет едва забрезжил за окном, но Хан уже собирается. Надевает свою «броню» гораздо быстрее, чем снимал, и гораздо менее аккуратно. Неловко и совершенно неграциозно со второго раза попадает в левый рукав рубашки, а брюки почти минуту просто держит перед собой, словно забыл, как ими пользоваться.       У Маккоя есть ничем не обоснованное подозрение, что он никуда не опаздывает. Что в первоначальном сценарии Хан уходил позже и совершенно невозмутимо. А теперь его колотит от эмоций, и надо выдохнуть – но в этом номере, где они внезапно сказали друг другу так много, выдохнуть не получается.       Один из моментов, когда Маккой понимает Хана как самого себя.       Лучше, чем самого себя.       Ему вот уж точно некуда спешить. В альфа-смену дежурит Джозеф, Маккою нужно заверить медицинские карты и отчитаться на мостике, но это терпит. Он встает, обернув простынь вокруг бедер, когда Хан уже готов выскочить за дверь – и тот внезапно разворачивается на пороге, резко, порывисто шагает назад и хватает Маккоя за плечи.       Стальные пальцы впиваются в плоть без намека на осторожность и точный расчет, с такой свирепой, невообразимой силой, что едва не ломают кости. – Не смей меня предавать, – тихо и раздельно требует Хан. – Не смей, слышишь? Никогда.       В первый миг Маккой не кривится от боли, потому что потрясен, даже шокирован, потом – потому что… ну, потому что. У Хана слишком много всего написано на лице, но причинять боль он не собирался.       Ему просто по-человечески страшно, так чертовски страшно.       В мире не существует клятв, гарантирующих верность на сто процентов. Клятва – это всегда только слова, верность должна подтверждаться временем. – Ладно. Береги себя, – просит Маккой и, кое-как согнув правую руку в локте, гладит бледные, остро выступающие костяшки.       Болезненная хватка тут же исчезает, Мистер Стихийное Бедствие отшатывается. Ни один враг, наверное, не видел Хана Нуньена Сингха в такой чистой, концентрированной панике.       Заблокировав за ним дверь, Маккой возвращается в постель.       Не только Хану нужно взять паузу и хорошенько подумать. Посмотрите-ка, после всех тумаков и шишек, после всех вроде-бы-усвоенных уроков судьбы доктор Леонард Маккой официально влез в отношения, которые в конце концов не оставят от него даже костей – следы демонстрации придется сводить с плеч дермальным регенератором сразу после засосов. Галактика кажется ему удивительно тесной, не просторнее заднего двора скрипучего отцовского дома в Джорджии.       Маккой потерял голову, как не терял с юности, как ни с кем не терял кроме единственной в его жизни любимой женщины. И почему-то, едва услышав неуклюжее признание, хладнокровный, безжалостный хищник, убийца, мутант из пробирки, прижался к нему и закрыл глаза, и темно-рыжие ресницы слиплись от влаги. Разве это было так важно?       Над Звездной базой одиннадцать восходит красный гигант Бета Ниобе, озаряя и планету Йко, и соседний мир с развитой системой колец, видимый из любой точки планеты. Пятилетняя миссия «Энтерпрайз» продолжается, на мостике ждут начальника медицинской службы.       Маккой начинает отсчитывать дни до новой встречи.