За прилавком McDonald's

Факт того, что Эдди был полным лохом, являлся, казалось, общеизвестным. Минуло полгода, как ему исполнилось восемнадцать. Четыре месяца, как он живёт один. Три, как работает в этом затхлом ресторанчике, и месяц, как учится в колледже. За это время из друзей — только гниющий кактус от хозяйки съёмной студии и странноватая соседка Беверли. Из проблем — аренда, работа, учёба и неебический стресс. А ещё, может быть, самую малость, недотрах. Но Эдди не жалуется. Знает, такие, как он, терпилы и неудачники, никогда не жалуются. Стоя перед дверью в большой, слишком шумный и грязный нью-йорксий мир, ему захотелось оказаться маленьким мальчиком на улицах Дерри. Всё началось с малого. Тогда и он сам был «малым». Матушка, Соня Каспбрак, была добра и ласкова. Иногда чересчур нежна, зато он никогда не чувствовал себя одиноко. Он не был в своём доме чужим. А потом ему исполнилось тринадцать. Он перестал ходить к друзьям в гости, потому что его перестали звать — о, бедный-бедный Эддичка! — и оставалось только сидеть в комнате, иногда спускаясь к матери, чтобы делить узкий диван для просмотра скучного ток-шоу с ещё более скучным ведущим. Ему казалось такое... Нормальным. В очень странном, искажённом понимании обыденным. Он не думал, что ему в пору тусоваться на переменах в шумной компании, пробовать курить и кашлять, бегать за юбкой. Он просто не знал. А потом Генри — великий Генри Бауэрс — толкнул его из-за нелестного комментария Эдди, ведь, какого хрена у него забирают обед? И спокойствие, уже и без того утекающее сквозь пальцы, растворилось в сладкой неге сонного небытия, оставшись глухой, несбыточной фантазией. Бауэрс и его клуб умственно отсталых не блистали хорошим, примерным поведением и отлично демонстрировали это в реальном времени. Почему-то моделью этих дизайнерских показов нередко выступал Эдди. Дома жар нарастал с не меньшей силой. Соня Каспбрак словно обезумела, видя творившийся кошмар: синяки, которыми было любезно исписано юное тело её щуплого сына, яркими пятнами расползались по рёбрам, текли к шее, а иногда запечатлялись на ногах. Их было много, они не тускнели неделями и накладывались друг на друга с новой яркой болью и не менее налитым цветом. Он всё чаще оставался дома: не потому, что хотел — он желал сбежать каждый вечер, — а потому, что не имел нужных слов, чтобы сказать острое, ранящее его матушку «нет», которое так долго и упорно глотал. Но всему «хорошему» рано или поздно наступал конец. Его счастье не просто трещало по швам, оно давно утеряло себя и свою форму, оставшись где-то за закрытыми дверями его комнаты, которая когда-то была наполнена смехом редких друзей. В первый раз он ушёл из дома, когда ему было пятнадцать. Скитания по улицам шли недолго, хотя он ощутил всю вечность среди грязных развалин Дерри, — домой его приволок шериф, как котёнка за шкирку. Стыд топил щёки, когда мать набросилась на него с объятиями и слёзками — не от своего поступка, а от того, что тут ещё были люди. Во второй раз он подготовился лучше. Было тёплое лето, ему уже как несколько месяцев шестнадцать. Рюкзак со всем необходимым впивался в плечи, притягивая к земле, но он не желал видеть мать больше дня и готов был ради этого потерпеть. Она должна была вернуться поздно, может, даже выпившая — в последние месяцы она стала часто увлекаться дешёвым вином, шампанским и подругами, — поэтому его пропажу могли засечь не сразу. Были шансы отночевать вне своей постели. Эдди ощущал толику мерзости, грызущей изнутри и зудящей кожу, когда он прижимался к дереву в подлеске, но мысль о таблетках, что он слил в туалет, напоминала, насколько он жалок. И это, к удивлению, придавало грамма сил и уверенности в собственных действиях. Утром его всё равно вновь приволокли домой. Почти два года он жил, как в тюрьме. Еда, сон, подъём, учёба — всё по строгому расписанию и под надзором. Эдди даже не был уверен, почему он ходит на работу: чтобы отложить достаточно денег и уйти достаточно далёко, или потому, что хочет иметь стоящую причину, чтобы покидать дом чаще «положенного»? И всё же, он смог выиграть эту многолетнюю войну весенним утром, шестого марта. Он появился на кухне рано, хотя сегодня не учился — мать была в хорошем расположении духа, чтобы снизойти и разрешить сынишке пропустить один день — и пропустил мимо ушей нарочито приторное «Доброе утро» и «С днём рождения, Эддичка!». Уши вились в трубочку от высокого, почти визгливого тона. Он не сдержал гримасы отвращения, но вовремя спрятал её за кружкой воды. — Ты совсем взрослый, Эддичка! — всё уповала мама. — Как же ты, мой взрослый мальчик, хочешь провести этот день? Эдди покачал головой. Язык щипало от сдерживаемых слов, ему хотелось сжать кулаки плотнее и разбить их о что-нибудь хрупкое. — Я хочу уехать, — он говорил ровно, выверено и отрепетировано. Знал, что если не попробует сказать это, глядя хотя бы в зеркало, перед жалобной натурой матери мог просто сдаться. Тишина ударила по вискам, забралась в уши и ударила по перепонкам эхом возмущённого вскрика. — Что?! Эддичка, тебе.... Она подняла своё грузное тело, явно намереваясь подойти и вытворить что-нибудь эдакое, чтобы он сжался в ком, как маленький мальчик, и растворился в своей слабости к ней. Но он исчез. В то утро и до восьмого марта на пороге дома его не было — он растворился в теплоте наступившей весны. Дома его ждала истерика за дверью и безудержные стуки в дерево преграды — он не открыл. Ни сегодня, ни завтра. Выходил через окно и заходил также, без труда цепляясь за крупные крепкие ветви старого дерева во дворе. Когда шум за дверью успокоился, он стал ненадолго покидать своё логово. С первым днём июня, с первым дуновением летнего ветра, исчезла тяжесть, что принесла с собой весна, а вместе с ней — и сам Эдди. Он растворился в лучах июньского солнца и нашёл себя лишь тогда, когда в нос ударил нью-йорксий смрад, а уши заглушил шум неспящего города. Съём был плохой идеей. Эдди знал это, был готов к любым мерзостям и любым ценам, лишь бы не коротать ночи на ещё более грязных улицах или в дешёвых отелях на ночь. С Беверли он познакомился случайно: утром Эдди торопился на собеседование, мысли гудели в голове слишком громко, фон звенел вместе с ключами, что он перебирал в руках, пока ждал лифт в его новом «доме». То, что он не заметил аккуратную девушку, выходящую из лифта, — полный идиотизм. Стыд и извинения лились из него рекой, но Бев лишь осторожно протянула изящную ладонь, и он неуверенно пожал её в ответ. На собеседование он, конечно же, опоздал, ему обещали перезвонить и, на удивление, перезвонили через неделю. Работа в сфере быстрого питания была мерзостью нового уровня, глядя на то, как люди услужливо закрывали глаза на множество недопустимых антисанитарных условий. Хотя получал он здесь прилично: за дополнительные смены платили хорошие сверхурочные, была страховка и, вероятно, самое приятное — чаевые. Эдди никогда не думал, что был красавцем: в Дерри он общался какое-то время с Грэттой, красивой и заносчивой девчонкой из его школы, но их отношения быстро приняли чёткие грани. Он — прилежный мальчик, что даёт тетрадку с выполненными заданиями. Она — красотка, общение с которой заставляло его застенчиво улыбаться, и которая услужливо принимала эти самые тетради. Остальные, кажется, даже не видели и толики пользы глядеть в сторону слабохарактерного мальчонки, оно и ясно: Эдди был обделён ростом, грани его лица, несмотря на прошедшую подростковую пухлость, были мягкие, почти женственные. Глаза у него большие и переполненные едким ядом. Гордость отражалась в каждом выверенном движении, взмахе ужасно длинных ресниц и кривоватой ухмылке. Эдди считал себя одетым не то чтобы прилично, но для нью-йоркского парня вполне сносно. Девушки любили смазливых мальчиков, а те, что часто заглядывали вечерами выходных или пятниц, не боялись оставить на чай несколько долларов и, может, поцелуев. Факт того, что Эдди был не просто полным идиотом и позором своего существа, проявлялся не только во всей жалости его существования, которое он тщетно волочил среди переполненных улиц. Ярче всего это можно было заметить, даже уличить, в его заинтересованности. Причём сексуальной. Эдди, при всём воспитании и поглощённой им правильности, не был заинтересован в девушках. Он без трудностей мог подметить красивую даму: Беверли была тому хорошим и наглядным примером. Даже несмотря на весь стыд, который витал в воздухе во время их первой встречи, он не смог не подметить: девушка перед ним — редкий экземпляр природной красоты, который не портил ни блеск для губ, ни мягкие тени для глаз, ни тушь. Но влекло его, удивительно, к себе подобным, поэтому из Дерри он уезжал позорным девственником, хотя слышал, что парни его возраста без проблем могли хвастаться и кичиться послужным списком перетраханных девушек. Зато в Нью-Йорке он нашёл себе нескольких... Знакомых такого рода, и этот опыт показался ему до ужаса стыдным, отвратительным и быстрым. Поэтому Эдди был уверен, что Господь Бог просто ненавидел его. Или его семью. Весь род, очевидно, раз послал столько несчастий на его уже отнюдь не хрупкие плечи, которые были всё ещё слишком слабы, чтобы нести столько тягот. Находиться в выходные на рабочем месте — ещё одна проблема, которая вечно доставалась такому лоху, как Каспбрак. Его сменщики — Билл Денбро и Стэнли Урис — те ещё занозы в одном месте. Билл часто болел и из-за этого брал отгулы, а Стэн пропадал из-за семейных драм, которые вечно обрывали его хорошее настроение на корню. Нередко их недуги находили время пересечься, и за кассой Эдди отдувался один. Как, блядь, сегодня. Вечер медленно окутывал улицы Нью-Йорка, но темнота никогда не могла заполнить этот город до краёв, как было с тихим, унылым Дерри, что словно исчезал, когда сумерки аккуратно накрывали улицы пледом ночи. Но для субботы это значило лишь ещё больше людей. Эдди работал наперебой, но умел вырывать даже во время полной посадки редкие минуты покоя. Как сейчас. Напряжённые плечи на секунду опали. Он позволил себе несколько секунд расслабленности, ощущая, как усталость, словно препарат, введённый внутривенно, медленно берёт своё, распространяясь по всему организму и оседая в конечностях. Ноги ощущались ватными палочками из неподъёмного железа, а руки — двумя несуразными макаронинами. Слишком громкий в накрывшей тишине собственного мира, голос сломал всю атмосферу. Раздражение искривило его лицо, но приветливая рабочая улыбка успешно поборола его. Как обычно. — Здравствуйте, я — Эдди Каспбрак, готов принять ваш заказ. Что будете? — звучит идеально заученная речь, лишённая формального, полного имени, очень уж ему оно не нравилось. Это кажется почти его ежедневной молитвой, одной из тех, что иногда бурчит под нос себе Стэнли. Хотя это, всё же, не его, Эдди, дело. Его дело — слишком красивое и вызывающе одетое — расплылось в ухмылке, отдающей нахальством и полной уверенностью в себе. Точнее, в своей мерзкой неотразимости, которой обладатель безалаберно пользовался. — Эдди, Эдди, Эдди, — нараспев пробует протянуть Слишком-красивый-наглец, наклоняясь к стойке с кассой. Эдди невольно хочет отклониться, но осанка не позволит, и он со злостью принимает это, продолжая приветливо улыбаться. — Чем я могу вам помочь? — спрашивает он со всей имеющейся выдержкой. Наглец на секунду опешил — Эдди не понял отчего и даже гадать не хотел, лишь побыстрее покончить со слишком самодовольной мордой — и негромко усмехнулся. Он развернулся к компании, можно подумать, друзей, наверняка, спрашивая, чего им. Каспбрак позволил себе маленькую наглость, которую он считал непозволительной на рабочем месте — разглядывания. Для него работа — была, есть и будет работой, терять которую не хотелось. Он не обменивался лишними любезностями и никогда не выделял время какому-либо из посетителей, пока смена не заканчивалась — то, что было после смены, было после смены. Строже всего это относилось к мужчинам. Нью-Йорк имел слабину, в отличие от Дерри: здесь, безусловно, цвела консервативность, но была она очень далёкая в отношении юного поколения — многие, подобные Эдди, не боялись экспериментировать с собственным полом. Иногда он видел приходящих парочек — парней с парнями и, логично, девушек с девушками. На них косились, шептались за спинами, но не более. Чужая внешность была яркая. Как и пиздецки дорогой шмот. Напыщенная морда Наглеца была вытянутой, глаза яркие, полные задушенных амбиций, умещённых в красочные выражения и уверенность в себе. Подрезанный — порванный? — подол футболки делал её короче, надпись, может, даже ручная, похожа на брызги баллончика граффити и гласила: «Тrashmouth». Эдди невольно фыркнул, но любопытство и, чего греха таить, заинтересованность подстегнули продолжить своё пучеглазое путешествие. Джинсы, можно подумать, намеренно приспущенные с и без того низкой посадки, из тёмной ткани, грубо рваные на коленях и бёдрах, казалось, больше открывали кожу, нежели наоборот. Кожанка выглядела качественно. Эдди думал, что это блядское кощунство — исписывать такую дорогую кожу ёбаной краской для аляпистых выражений и нелепых строчек песен. Цепочки блестели на шее, болтались туда-сюда, что хотелось зацепиться за них пальцами и остановить такой раздражающий фактор. Эдди не смог сдержать удивлённого оха, когда заметил то же и на ушах. У него что, проколоты мочки? Эдди почувствовал себя неандертальцем, но коснуться чуждых украшений дико захотелось. Наглец был богат не только на нахальные взгляды и громкие возгласы, но ещё и на красоту волос. Пышная копна кудрей лежала на плечах несуразным гнездом, но всё равно любезно открывала уши, представляя Эдди территорию для разглядываний. Проколов оказалось больше, чем ему показалось. Несколько украшений блестели на мочках, ещё два — в хрящах. Эдди был уверен, что со стороны похож на такого же необразованного нахала, как и тот, что был перед ним, со своими дикими выпученными глазами, но удивление, почти детский восторг, подколол его продолжать рассматривать. Он был необщителен и нелюдим, редко посещая общество вне учёбы или работы, если того не требовали обстоятельства, но ресторан позволял ему видеть разных людей: ярких, красивых, грубых, тупых. Он видел цветные волосы, короткие юбки и шорты, дорогие подвески, огромные тату, необычные проколы, примечательно чаще у девушек, но никогда — у мужчин. — Так, значит, Эдс, — Каспбрак нахмурился, уши сжались и свернулись в трубочку. — Эдди, — негромко поправил он, не желая праведного гнева, но встретил лишь усмешку и внимательный взгляд. — Конечно, Эдс Каспбрак, — Эдди продолжил улыбаться, мысленно сворачивая каждую косточку этой нахальной физиономии. — Мне два комбо с большими чизбургерами, большой колой и такой же картошкой. Соус «Тысяча островов». И на десерт... — голос парня мягко потянулся, пока Эдди вводил еду в терминал. — Тебя. Его будто оглушили. Что, блядь? Ошарашенный взгляд был красноречивей слов, но, наткнувшись им на самодовольную улыбку, злоба и стыд застелили глаза. Стало тошно от того, что он так легко повёлся. — Повторите, что вы хотите на десерт? — Эдди нырнул взглядом назад, к экрану, давя внутри колыхнувшиеся чувства и, возможно, толику интереса, стараясь звучать буднично и небрежно. — Т, е, б, я, — очевидно, намеренно, по буквам, как, блядь, маленькому мальчику, повторил Нахал. Эдди жалел, что до конца смены было ещё полтора часа, и послать этого идиота он сможет ещё не скоро. — Хорошо, — буркнул он, пробил еду и, не спрашивая, всё ли это, напечатал чек. — Ваш заказ, — Эдди не захотел его повторять. Парень перед ним вздёрнул бровь, выглядя, как грёбаный победитель. Кто-то из компании за ним громко присвистнул, девчонка рядом опустила взгляд в чек и тихо хохотнула. Два МакКомбо: два классических чизбургера, две колы 0,8 л., две порции большого картофеля фри, соус «Тысяча островов» 1 шт. $ 4.99. Фирменный «Нахуй» от Эдди Каспбрака. $ 0.00. Возмущение разлилось и заполнило лицо Наглеца. Добренькую ухмылочку смыло по мановению букв, оставив лишь настораживающий и — Эдди не кажется? Это не фантазия? — удовлетворённый оскал. — Что ж, Эдди Каспбрак, — парень склонился, словно ещё раз, в насмешку, отмечая чужой смехотворный рост, и протянул немного смятую купюру, ровно пять долларов. — Надеюсь, «на хуй» из нас двоих пойдёшь ты, и это будет стоить больше нулёвки. Эдди не выдержал и презрительно фыркнул, очень уж покоребила его чужая, непробиваемая гордость. — Рич, оставь бедного парня, пойдём, — плечо Нахала, можно понять, Рича, накрыла ладонь одного из друзей, оттягивая от кассы. Напряжение испарилось. Эдди передал заказ на кухню. Эта встреча вскоре должна была раствориться в памяти — такие наглецы и мудачьё, вроде Рича, часто заходят на огонёк, ему не в пору обижаться. Но образ запечатался где-то глубоко на подкорке, как и роковое: «Надеюсь, «на хуй» их нас двоих пойдёшь ты...». Ровно через неделю спокойствие Эдди нарушил очередной ураган бедствий, который именовался, очевидно, похитителем его совершенно ничего не предвещающих моментов короткого расслабления. Дверь, открывшуюся, может показаться, от пинка, грузно скрипнула, и этот самый тайфун влетел в ресторан. Эдди не сдержал такого же тяжёлого, как визг петель, вздоха. Этот нахал Рич выглядел так же нахально, идеально и до омерзения гордо, хотя изменения не ускользнули от уже вовсю гуляющих по чужому телу глаз. Ему кажется, что наглость заразна. Ну, передаётся воздушно-капельным путём. Эдди почти тянется к своему верному ингалятору, но любопытство словно парализует. Рич выглядел более прилежно и менее вызывающе, нежели в прошлую субботу, одевшись в спокойный, растянутый свитер — спасибо сохранённые нервы Эдди — целые джинсы и, к сожалению или счастью, ту же сексуальную кожанку. Можно подумать, что она — неотъемлемая часть образа, хотя Каспбарк не из тех, кто любит делать поспешные выводы. Кроме тех, которые были слишком очевидны. Как тот, что этот чудак был слишком шумным. Эта суббота — первая за долгие месяцы, что выдалась короткой передышкой перед волной, если не цунами, кипящей здесь работы. И этот наглец припёрся всё испортить! Его вид — всё ещё чертовски несправедливо красивый — очевидно, зацепил дам, сидящих рядом с ним, заставляя шёпот смениться наигранно громким смехом и переговорами ни о чём, что тревожило компанию за ними, отчего те лезли к девушкам чрезмерно сильно. Дамы громче переговаривались и, как можно понять, это вызвало омерзительно громкую и возмущённую цепочку недовольств, которая и стала этим ожидаемым Каспбарком цунами. Эдди хотелось закрыть уши ладонями, как в детстве, когда матушка была очень недовольна им, но, словно намеренно подошедший посетитель, не дал ему совершить даже этот наивный жест. И, когда Эдди поднял голубые глаза, стало очевидно, конечно, блядь, намеренно! Рич улыбался, можно подумать и дать Эдди пофантазировать, ласково, сжимая учебники и стопки потихоньку вываливающихся из строя листов, но его несуществующая нежность быстро оправдывает название, когда нахальство расплывается по лицу: он наклоняется в своей манере, снисходительно глядит из-под опущенных ресниц усталых глаз и растягивает губы в ухмылке. Эдди хочется нарушить рабочий устав и вмазать по нему, чтобы зубы крошками посыпались, а крик осел в чужом горле. — Эдс, Эдс, Эдс, давно не виделись, — он игриво машет ему на манер девчонок за его соседним столиком, дует бледные губки и, кажется, даже вертит бёдрами. Эдди лишь тяжко вздыхает, стараясь звучать не слишком громко, и готовится произнести рабочую молитву, когда Рич опережает все слова: — Не надо вздохов, малыш, я не стою и твоих чудесных глазок, но, может быть, ты подаришь мне не просто несколько клубов кислорода, а номерок, написанного твоими не менее чудесными ручками? — Он указывает пальцем на ладони Эдди, что сжимают край стойки — то ли из-за полонящей ярости от такого нахальства, то ли от пробившего его баррикады смущения. Недотрах, очевидно, даёт свои плоды, он уже ведётся на мерзкий тон и красивую обложку. — Здравствуйте, — натянуто здоровается он, — я Эдди Каспбрак, готов принять ваш заказ. Чего желаете? Наглец продолжает театрально дуть губки, как обделённый ребёнок, и молчит, очевидно ожидая, что игнорирование пробьёт брешь в такой идеальной системе Эдварда Каспбрака, но он лишь дежурно улыбается, и Рич сдаётся. — Кофе. Эспрессо. Средний. И много сахара. Четыре пакетика, — уже Эдди победоносно улыбается. 1:1, но он не ведёт глупый счёт. Каспбрак не медлит, быстро приступает к готовке кофе — с кофемашинкой за несколько месяцев удалось мало-мальски сдружиться, что не дано Стэнли и, слава богу, идеально удаётся Биллу — и аккуратно ставит стаканчик перед парнем, когда видит тягловые размышления на чужом лице. — И-и-и... — Рич словно намеренно выдерживает интригующую паузу. Эдди вскидывает бровь в рабочем ожидании и желании поскорее выпроводить гостя. — Тебя на десерт. — И подмигивает. Мудак. Эдди хочет вылить этот ёбаный кофе в смазливую — что несколько принижает чужую красоту — морду. Каспбрак поступает, как и раньше, но уже без повторений: молча пробивает чек. Эспрессо 0.3. $ 1.25 Двойной фирменный «нахуй» от Эдди Каспбрака $ 0.50 Тёмные глаза вновь находят его, отвлекаясь от увлекательнейшего занятия, как разглядывание чеков, мусорка для которых уже битком забита. — Вау, думал, цена за твой хуй несколько дороже, а ты, видимо, очень уж себя недооцениваешь, — нахал улыбается, довольно, словно последнее, победное слово, за ним. Эдди правда уверен, что сейчас этот блядский кофе окажется на этом мудаке. Рич задерживается у кассы, отсчитывая в своём кошельке мелочь — не такой уж и богатый мудак — когда Эдди подмечает — да, блядь, он опять пялится — совершенно бессмысленную вещь. Бумаги гласят о каком-то сценарии или творческом проекте, Эдди сильно не вникал, но чётко подметил. Выполнено Ричардом Тозиером. Теперь он с совестью может сказать: Ричард Тозиер — блядский мудак. Как выяснилось довольно неприличным способом — в голове ещё громыхал голос матушки о рамках приличия, в которые не входили откровенные разглядывания и излишнее любопытство — его таинственный Нахал обрёл имя — говорящее само за себя: Ричард.  Эдди старался не думать, что для такого наглеца имя, обозначающее — нет, он не читал эту информацию в два часа ночи, после того как долго пялился на стену своей узкой душевой под холодной водой — богатый, смелый и сильный, слишком подбивается к этой смазливой морде. Полностью противоположный флакон тому, что из себя воображал Рич.  Эдди мог бы продолжать отгонять эти совершенно бессмысленные размышления, но те уже либо навлекли сию беду прямо на него, либо и без того пронизанный к нему нелюбовью Боженька не решался смиловаться — и послал этого чёрта прямо ему в руки.  И тот, и тот вариант казались ему непостижимо тягловым бременем, который Эдди не мог не принять, наблюдая, как отчасти пьяная компания заваливается в ресторан. Он невольно оглядывается через плечо, где на рабочем месте висит календарь — его приволок менеджер для записей смен и остальной хуйни, но никто им не пользуется — и подмечает: сегодня вновь суббота. С его последней встречи с Ричардом прошла очередная неделя. Такие несуразные совпадения перестали быть таковыми где-то глубоко в фантазиях Эдди, которые крылись во влажных снах и неприятных вечерах в одиночестве, которое давно, если, пожалуй, не никогда, перестало быть приятным.  Каспбрак не замечает, но отчётливо чувствует: его собственные брови сведены, губы поджаты и ладони крепко держатся за терминал, словно его кто-то мог с лёгкостью вырвать из его ладоней. Эдди готов был с уверенностью сказать, что от него несло раздражением. И, может быть, антисептиком. Ладонь Билла мягко приземляется и на плечо, и Эдди внезапно осознает первое и самое очевидное различие встреч с Ричем (звучит так, будто у них что-то было. Вздор) — он впервые был не один!  Билл кивает ему, словно говоря, прося, принять этих клиентов и быстро исчезает из виду. Эдди готов взвыть от несправедливости, и раздражение захлёстывает его полностью.  Когда он натыкается на большие, карие глаза — ему кажется или в них пробежала толика чего-то неж... — рабочая улыбка, очевидно, теряется где-то в его гардеробе масок на такой случай. Эдди удивлен, что смог ровно выдохнуть и кивнуть в знак приветствия, чтобы выдать свою мантру:  — Здравствуйте, я Эдди Каспбрак, готов принять ваш заказ. Уже что-то выбрали? — зубы почти скрежетали, но улыбка не лезла. Он понадеялся, что за такое не соблюдение проформы его не сошлют в его мысленный ад. — Эдди-вреди, не строй злую мордашку, такое красивое лицо не должно хмуриться. — Позже, может, он хорошенько поразмыслит над сказанным, но сейчас в голове плотный ритм отбивает лишь режущее прозвище, отчего Эдди вскидывает упомянутые брови. Какого же хрена он всё ещё на работе, а не бьёт чужую морду? Эдди прямо-таки хотелось сорваться с места, дойти до кабинета менеджера, открыть дверь в ноги и заорать этому старому ублюдку о его самоличном уходе. Потребовать последний чек и уйти в закат, желательно на выходе вскинув ладонь, чтобы выставить средний палец. Эдди поджимает губы с усилием воли: видит Бог, он хотел тихой, мирной жизни и работы, а не эту ядрёную дрянь перед ним. Через Ричарда перегибается парень, осторожно отталкивая от стойки, видимо, друга, и откидывает Эдди сочувствующим взглядом, украшая губы емкой улыбкой, вместо извинений. — Простите, он чудак, — Эдди тут же кивает, — нам... Заказ длинный, кажется, даже больше, чем может съесть целый клуб молодых ребят, но Эдди рад любой возможности заполонить мысли, пока ритм его разума забивается очередной громыхающей хренью. Такое красивое лицо... Такое красивое лицо... Такое красивое лицо... Такое крас... Дело дрянь. Эдди со звоном старого аппарата пробивает чек, который парень перед ним даже не успевает ощутить в ладони: длинные, ловкие пальцы (Эдди не хочет знать, чьи они. Не может же быть в этом придурке всё настолько идеально?) выхватывают заветную бумажку, и глаза судорожно начинают выискивать что-то. — В чеке всё, что вы заказывали. — Эдди говорит это с толикой надежды, что следом не пойдут проклятия и обещания убить его и всю его родословную за то, что обсчитал их на два цента или за любую другую хрень, что может взбрести в голову покупателям. Чужое глухое щебетание слышится им отдалённо в шуме ресторана: — О, классика, «Фирменный тройной «нахуй» от...» Только почему-то насмешливой, привычно следующей после прочтённого в чеке оскорбления, ухмылки нет. Есть толика чего-то незнакомого в карих, бездонных глазах и горечь во рту Эдди, которую приходится с трудом проглотить. Может быть, ему стоит посетить врача. Психолога, особенно. Потому что дело пиздецки дрянь! Дождь в Нью-Йорке — не новость, и за несколько месяцев Эдди успел почти полностью привыкнуть к такому климату, хотя после душного и сухого Дерри, который разражался дрянной погодой обычно в промозглую зиму или, на крайняк, полную слякоти, словно было чему таять, весну, это всё ещё оставалось чем-то особенным. Его мысли бегали от края сознания к воровато волнующемуся сердцу, которое слово крало каждый свой удар и вырывало его с боем, создавая плотный фоновый шум, который растворился в тот же миг, когда всё размышления под мерный стук капель о стекло ресторана звянькнул колокольчик над дверью. Эдди поморщился — и от мерзопакостного звука, и от мысли, что сюда завалится очередной хрыщ или девчонка, чтобы погреть жопу и заказать от силы один дешёвый чай. Хотя ему — студенту, у которого не факт, что будет даже на этот неладный чай! — точно не стоит говорить об этом. И, на удивление, он оказывается почти что прав. Раздражение, которым он сам пылал к этой погоде, несмотря на любовь к редкой меланхолии — скорей вынужденной, чем его самолично предпочтенной — человек перед ним пронизан от и до, как и, очевидно, моросящей с самого утра водой. Эдди удивлён, что смог не поморщится в отвращении — ну, для кого, блядь, придумали зонты? — и негромко усмехнулся. Злорадство, всё же, было излишним и, наверное, очень низким, но лицо Ричарда было уморительно недовольным, что Эдди всё ещё поражался своему настолько правильному воспитанию, раз хохот ещё не наполнил помещение ресторана, как кола — свой законный, алый стаканчик, которые он набирал по дню раз сто. — Чего желаете? — видимо, его довольная ухмылочка не скрылась от чужих глаз, раз к откровенной ярости, что готовилась обрушиться на его, Эдди, бедные уши градом оскорблений нью-йоркской ни в чём неповинной — зонты, блядь, зонты — погоды, в глазах, прибавилась игривость и азарт. — Воу-воу, Эдс, где же твоё, ой, сожалею, — без капли, о ирония, сожаления проворковал Рич, — ваше фирменное приветствие? Кассету кто-то сменил? Каспбрак несдержанно фыркнул. — А тебя, красавчик, кто пережевал и выплюнул? — О Боже! Неужто Эдди умудрился назвать его «красавчиком» прямо в лицо? Ну, что за идиот! — Вау, да ты прям удивляешь. Думал, можешь только в чеках так круто вертеть языком, — Рич играет бровями, и Эдди ощущает, как жар удушливо подступает к щёкам. Блядство! Какой же он очевидный девственник-гей! — Хочешь похвастаться, на что ещё способен твой язык? Уверен, он у тебя способный, прямо подстать хозяину. Возмущение прилилось к лицу вместе со смущением, обжигая и шею. — О, да пошёл ты, засранец, — но предательская улыбка дрогнула губы. Скажи Эдди в его первые дни на работе, когда его приняли только на испытательный срок, что он так нагло и вполне радостно пошлёт клиента куда подальше просто за его подкаты, которое первое время, да и сейчас в принципе, он проглатывал не хмурясь, Каспбрак, вероятно, убился бы и ждал скоропостижного увольнения или смерти со стыда, но сейчас чувствовал только мягкое, всепоглощающее чувство, которое не носило имени, лишь визгливо просило: «Ещё! Ещё-ещё-ещё!». — Мне кофе, как обычно, малыш. — Рич склоняется над стойкой, по-хозяйски пристраивая руку и упираясь на ладонь подбородком, становясь не намного ниже, но ещё более наглее. Особенно, когда он протягивает купюру для оплаты. — Не малышкай, иначе я забуду об антисанитарии и плюну тебе в кофе, — Эдди сомневался, что этот придурок настолько сильно испортил его и его моральные принципы, чтобы он нарушал устав санитарных норм, зато он ни капли не сомневался, что три встречи — на которых Ричард и кофе-то не всегда заказывал! — не тянули на «как обычно», но не возникал. Почему-то перспектива чего-то устойчивого именно в нём, Ричем, его не пугала. Может быть, притягивала, как и желание вымыть эту грёбаную, пиздецки грязную кожаную куртку, на которую было невероятно больно смотреть. Вместе с тёплым, почти обжигающе горячим, стаканчиком Эдди протягивает и небольшую, наполовину пустую пачку влажных салфеток, и, не давая любой, до омерзения пошлой шутки сойти с этих довольных, пухлых губ, говорит на опережение: — Твоей куртке немного плохо, Курт Кобейн, — Эдди не знает, зачем смораживает такую хуйню, просто та модель, что представлена на отличном теле Рича очень походила на ту, что Каспбрак изредка видел на фотографиях Курта. — Вау, ты наконец-то признаешь, что я горяч. — Он тупо играет бровями, как самый плохой пикапер, и Эдди уверен, что это сделано намеренно. — Неужто в этот день открытий, когда ты перестал быть «просто вашем кассиром, Эдвардом Каспбраком», — дрожь бежит по телу Эдди от произнесённого полного имени. Ёбаный бейджик! Ему хочется сорвать его и выкинуть в мусорку, — ты дашь мне и номерок? Эдди не знает, как они снова оказались тут и впервые чувствует сомнения по поводу того, что ему не надо давать свой номер обычному идиоту, каких сюда валится навалом, только потому, что этот ему чарующе улыбнулся — Эдди видел, своими зубками он блестал и с подружками, которые вились около него, когда Рич приходил с компанией, и девицам за соседним столиком, которые однажды знатно исполосовали остатки его нервов своими ноготками, как по стеклу. Но отчаянно хотелось. — Эй, — слишком мягко, слишком нежно, слишком хочется написать номер прямо на чужом чеке, что Эдди уже печатает, — я ведь грёбаный Ричи Тозиер! Это, вероятно, должно звучать круто (это и звучит круто) и блядски убедительно (это и звучит блядски убежительно!), но Эдди лишь протягивает чек. — Приходите ещё, ваш чек. — Эдди уверен, что ему не кажется — этот жалкий клочок плоховатой бумажонки у него вырвали, не просто, блядь, взяли! И без того большие, карие глаза расширяются сильнее, Каспбрак не уверен, но, кажется, в них сквозит разочарование, хотя Рич имеет чувство такта (хоть где-то, очевидно), чтобы ничего не сказать и кивнуть на прощание, без «Эдс», новой порции флирта и улыбочек. Эдди думает, что, может быть, самую малость, чуточку, Ричи — теперь строго Ричи, без Рича или, боже упаси, Ричарда — расстроен, оставшись без «нахуев». Каспбрак смотрит на маркер, что всё ещё крепко зажат в его правой руке и которым он написал, немного криво и неуверенно, на стаканчике исчезающего из виду парня: Новинка! «Иди на хуй, Ричи Тозиер» 4 шт. $ 1.00 ;) Он влип. Блядски, чёртовски сильно влип! Это не обмен улыбками с симпатичной девушкой, не флирт с молодым парнем, не поцелуй в подсобке по дурости. Это едкие, слишком новые чувства. Они давят на грудь, словно опухоль, делают так больно, как ни одна девчонка, как ни единый закидон матери, как ни какая рана или болезнь! Они вселяют панический страх, который заставляет ночью схватиться за ингалятор, а потом мокнуть в душе, словно вода была бесплатным даром с выше, и не стоила, как золотая ссанина. Эдди хочет вцепиться в грудь, надавить на кожу короткими, аккуратными ногтями, вжаться в неё полностью, чтобы боль ощутимо перекрыла нескончаемо льющийся канал эмоций, и вырвать причину этих бесконечных, как бездонная яма, бед — сердце. Кинуть его в ноги этому незримому образу, что сладострастной фантазией приходит ночами и скрывается в каждом еле похожем силуэте со спины, дескать, «вот он, я. Такой. Мерзкий, неприятный, неопытный. И ты всё ещё хочешь стоять рядом и лишний раз разговаривать со мной? Смотреть на меня? Просить «номерочек» и эдскать?». И хуже всей чумы, что сердце вносило в его организм, только то, что оно согласно кивало на всё его, кажется, риторические вопросы, потому что, блядь, верило — преданно, как облюбленный бездомный пёс, который от одного проявления ласки падает к ногам и просит ещё, виляя хвостом. Знать, что от этого нет лекарства, даже у его матери, — хуже, чем понимание, что ему ничего не светит. Беверли аккуратная в своей любви выглядеть дерзко. Она поправляет ворох растрёпанных волос, словно даже в их безумной укладке — это точно уложено так намеренно? — есть свой не менее безумный распорядок. Эдди давно не видел её здесь, хотя иногда они разговаривали, когда он был за кассой, изредка Эдди мог даже сесть к ней за столик, если его мог подменить Стэн или соглашался Билл (соглашался Билл нечасто, потому что сам хотел поговорить с Марш. Они, очевидно, тоже знакомы). Сегодня суббота, и он адски не выспался, отгоняя муки ожидания: а появится ли его нахальный принц сегодня? И что будет, если не появится? «Мир, блядь, рухнет, Каспбрак!» — рявкнул самому себе Эдди, желая попросить кому-нибудь дать себе подзатыльник, что стало отчасти жалко не находится в Дерри, где прямо для таких случаев всегда находятся Генри или, того глядишь, его шайка (нет, ему нихуя не жаль, дайте вымыть рот с мылом и ополаскивателем). Ему нужно отвлечься, и мысли, словно почувствовав его желание в кои-то веки, переключились на Марш, что всё ещё тухнет на улице. Ему уже думается пойти и пригласить её зайти, иначе мозговой штурм, который влюблённые мысли ведут на здравые, грозят ему ежесекундным взрывом безумия и открытия в себе какой-нибудь полной хуйни с головой, типа расстройства шизофренического характера (или как эта дичь нормально зовётся...) от которой придётся заиметь новую таблетницу, препараты в которой будут иметь кучу побочек, которые надо будет подбивать ещё и по дозировке... Тяжёлый вздох. Он возвращается мыслями в тихий, спокойный и, чего умалчивать, по-уебански мерзкий Дерри: молчаливость его некогда счастливого дома иногда трезвит разум то ли от горечи плохого или ностальгии, то ли от детской радости, которая тогда забивала воздух, как желудок — материны таблетки. Эдди дышит размеренно, надеясь, что он не спровоцировал новый приступ, и медленно поднимает голову, ища любую точку опоры, даже самую бессмысленную: яркая футболка мальчика, что только что требовал Happy Meal у мамы; стройную красотку, которая поджала губы от, кажется, отвращения к нему; грузного толстяка чаевые один из немногих проводов брать смены в субботу (нет, Ричи не является главной тому причиной). И (не)удачливо натыкается на Беверли. Тихий счёт, который он вёл, чтобы окончательно прогнать пургу из волнений и тревоги, обрывается на восемнадцати. Бев была общительной девушкой, иногда к ней заходили друзья, или она сама поздно возвращалась с посиделок или тусовок. Но и без этого предисловия, самый, блядь, ироничный факт того, что она — очаровательная Беверли Марш, самая красивая девушка, которую он когда-либо видел и на которую сто процентов запал бы, не будь чёртовым геем, — обнимала Ричи Тозиера — прекрасного Ричи, самого красивого мудозвона, которого он встречал за всё проживание в Нью-Йорке. Да что там, за всю ёбаную жизнь, и в которого, кажется, успел влюбиться за четыре встречи и сто одну колкость и флирт. Боже, он надеется, что эти два общительных человека, что виснут в приятных и шумных компаниях сверстников, нашли эти самые компании в друг друге, не более того. И ток, что бежал по венам, замыкается. Ричи, словно намеренно, поворачивается, демонстрируя щёку — немного покрасневшую, явно, блядь, не от холода, и украшенную милым, точь в цвет губ Марш, поцелуем. Эдди на пятах разворачивается, дёргая на себя ингалятор. И, проносясь мимо Стэна тайфуном, он просто рад, что его друг-коллега достаточно понимающий, чтобы встать за кассу, как только парочка окажется внутри ресторана. Впервые Эдди задыхался и понимал, что ему не поможет ни лекарства, ни воображаемое плечо друга рядом. Только всепоглощающее одиночество, как дуновение ветра в ужастиках, чтобы калитка заскрипела, а тело дёрнулось, ища места, где бы спрятаться. И это одиночество впервые не казалось удушающим или горьким. Оно было необъятным озером, в котором Эдди готов был утонуть, лишь бы больше не обращаться к луне, к которой так старательно, но безуспешно тянулся — солнцем Ричи было трудно назвать, уж больно жёстким он был для мягкости светлых лучей, зато его холодность и точёная, словно выеденная из мрамора усмешка, идеально отражала луну. День заканчивается. Зал пустеет. Стэн позволяет ему уйти, даже если не верит в то, что у Эдди был реальный приступ астмы, а не захлёстывающих чувств, потому что он не такой язвительный мудак, каким пытается иногда казаться, а вполне добрый и понимающий юноша. Он закрывает смену сам и пишет об этом Каспбраку, а Эдди не прикасается к телефону, чтобы ненароком не возжелать уточнить о том, как долго парочка, что тёрлась у входа, пробыла там и спрашивал ли кто-нибудь про него. Во вторник Билл с успехом заявляет, что заболел, и будет отлеживаться дома с неделю, потому что это, кажется, что-то серьёзное. Эдди отчасти рад — ему скоро вносить очередной платёж за аренду и болеть уж точно нельзя, как бы он не любил милого-милого Билли! Стэн отмахивается от его просьбы выйти с ним в выходные (Каспбрак, ты серьёзно? У меня первое за два месяца сушняка свидание! Не будь сволочью!). Эдди этой самой сволочью не был и миловидно пожелал удачи, благословив Уриса и его избранника на счастливое времяпровождение, но не мог сказать, что это всё было от чистого сердца. Ему оставалось надеяться, что с новой любовью Ричи просто не сунется сюда. И вот чего он точно не ожидал: этой вызывающей своей нежностью и открытостью картины, когда аккуратные ноги Беверли, прикрытые лишь недостаточно длинной для такой позы юбкой, лежат на коленях Ричи, как само собой разумеющееся и совершенно обыденное. Ладони Эдди — несуразно маленькие, но такие жёсткие и крепкие в своей хватке — цепляются за край стола, как за спасательную таблетницу или, боже упаси, ладонь матери, которую он сжимал при приступах, которые в детстве часто могли настигнуть его и дома, когда матушка любила увлекаться мерзкими, едкими духами. Она сама, конечно, не признавала это. Запрещала Эдди есть то и это, часто открывала окна, будто намеренно, чтобы сына пробирал холод, который стал неотъемлемой частью воспоминаний о их доме, но духи никогда не выкидывала. Каспбрак сейчас ощутил себя в её шкуре — он смотрел на эту сладострастную парочку, как самый противный, мерзкий аромат, но выкинуть его источник не желал. Вряд ли, конечно, у него и его матери были одни и те же причины — не могла же она так любить духи за десятку баксов? — но сути его тупого выражения это не меняло. Он лжёт своему боссу, заявившись в кабинет немного бледным и мертвенно уставшим, что его тошнит, и мужчина благоразумно отправляет его восвояси, говоря, что его заменит новый стажёр Бен, но угрожает, что, если он заболеет, мужчина найдёт старое охотничье ружьё и будет не прочь вспомнить основы охоты. Эдди ощущает, что вполне прочь, чтобы его мозги расквасили выстрелом в упор. Когда над его головой звенит колокольчик, являясь приятным напоминанием, что он покидает работу, его не отпускает ощущение, что спину жжёт чьим-то внимательными, непозволительно глубокими глазами. Он не берёт смену в субботу, зато в воскресенье (кто придумал работать во воскресеньям...) приходит на двадцать минут раньше, чтобы спокойно открыть ресторан — менеджер иногда позволял ему такое, потому что Эдди был примерным мальчиком, которому было надо протереть всю стойку, прежде чем спокойно за ней работать. Его глаза — две бездонных дыры, которые перестали быть похожи на что-то человеческое, если и вовсе не утеряли своей кристальной голубизны. Они падают к земле, словно отяжеленные излишеством мыслей, их неподъёмной тягловостью, и скользят по однообразному асфальту, пока не упираются в до мерзости грязные, одетые не по мокрой погоде Нью-Йорка конверсы. Алые. Затоптанные и изношенные. С разными шнурками, которые и завязаны также непохоже друг на друга, что придавало их общему виду ещё большей неполноценности и аляпистой нелепости. Эдди даже не уверен, что хочет знать, какому придурку они принадлежат. Глаза невольно ползут верх, — по предательски знакомым джинсам с рваньем на коленях, абсурдной рубашке-гавайке с принтом неоново-синих ананасов на пурпурно-розоватом фоне завёрнутой в грозную кожанку с громкими словами, что расчерчивали рукава, карманы на груди и, вероятно даже, спину — и Каспбрак с громким вздохом понимает: Его придурку и принадлежат. — Я тоже рад тебя видеть, Эдс, — Ричи торжественно приподнимает стаканчик с кофе — где он, блядь, купил его в такую рань, если всё только открываются? — и преподносит Эдди второй, на что он лишь вопрошающе смотрит, приподнимая бровь. — Чего таращишься? Бери, он и так почти остыл. Недоумение, что отражалось на его лице, как свет солнца от стекла дверей, быстро переменилось на бездумное согласие: ему срочно нужен кофеин после сумашедшей ночки раздумий. Ричи, вероятно, солгал, чтобы просто убедить Эдди взять кофе, потому что стаканчик тёплый, почти горячий, и от этого почему-то приятней. Запах долгожданный, а вкус — окрыляющий. Эдди чувствует горчинку, без нотки приторного и вредного сахара. Это было чем-то идеальным, но далеким от посредственности. — Отчего такая щедрость? — Внезапно спросил Эдди, поняв, что это было настолько тупо: с его стороны — принимать это от Ричи; со стороны Ричи — покупать ему грёбаный кофе, когда они даже не общались вне лекал посетитель/кассир. — Ну, номер ты свой не даёшь, на свидание тебя не позовёшь. Довольствуюсь, как видишь, — он намеренно тряхнул рукой со своим кофе, — чем могу. Тебе нормально эту ядрёную хероту хлебать? Мерзость же! Эдди возмущённо вскинул брови, пропустив всю чушь о свиданиях и его отказе, словно он последние дни не думал о ярком, выжженном на чужой щеке поцелуе женских губ и аккуратным, по-своему изящных ног Беверли на угловатых коленях Ричи. — Какого хрена, мистер Мне Дохуя Сахара? Чем тебе не нравится простой, блядь, кофе? — Эдди был более чем уверен, что Ричи взял вновь эспрессо с четырьмя порциями сахарах. Не иначе, словно при крошечном изменении мир мог рухнуть. — Притормози, мистер Я Ссу Пробовать Новое, я хотя бы пробую свои положенные «дохуя сахара» разными способами, — Ричи, очевидно, быстро опровергнул его теории о рухнутом мире и изменениях. Что ж, один один. — Это, — он вновь тряхнул стаканчиком, сильнее прежнего, — не обычная хуета, что готовят у вас, — Ричи, наверняка, с пытливой сладостью смотрел на злобу, что растекалась по чужому лицу. — Это высококлассный латте с карамелью. — Да пошёл ты! — Каспбрак не мог принять того, что, пожалуй, с кофе он дружил не так хорошо, как хотелось бы. Он не мог бы так легко ударить в грязь лицом! — Ещё скажи, что ты лучше меня его готовишь, — со спесью и вызовом бросил Эдди, улавливая искры азарта в темноте чужих, безграничных глаз. — Спорим? — Ричи протянул руку. — Спорим! — Эдди, ни минуты не медля, пожал её и с приятным удивлением обнаружил, насколько та была тёплая. Хорошо быть ходячей батарей, наверное. Каспбраку, как вечному мерзляку, оставалось кутаться в шарфы и пытаться не заболеть в разгар осеннего негодования. Нью-Йорк не просто жил каждым временем года, он серьёзно болел им. — Тогда ты прийдешь ко мне и продегустируешь мой эспрессо! — Громко, в тон Эдди продолжал Ричи, словно идеал глади, который они разрушили, было куда ещё ломать. — А вот и приду! Тишина внезапно повисла громче всех криков и признаний. Ричи сверкнул довольным взглядом, и Эдди узнал в нём Наглеца в футболке «Trashmouse». — Во вторник. У тебя нет смен днём? Эдди хотел замяться, позорно слиться, а лучше вообще уволиться и свалить отсюда! Ему уже минут как десять, если не больше — Господи, пожалуйста, не больше... — надо было открыть ресторан, проверить всё столы, протереть каждый и уделить особое внимание стойке, терминалу и кассе. А не стоять и чувствовать, как жар ползёт по шее. Хотелось задать тысячу вопросов, но отвечать на один-единственный чужой — увольте. — А Бев... Беверли не будет против? — Он старался звучать уверенно, без ломоты внезапно высокого голоса, но вышло, Эдди уверен, жалко, хотя Ричи этого не показал. — А что Бевви? — Каспбрак почти скривился на этом несуразно ласковом для его ушей прозвище. — Она никогда не против дружеских посиделок, могу её позвать, если тебе, ну, хочется. Эдди невольно удивился. — Нет, что ты. То есть.. Не в том плане, что она плохая! Бев классная, красивая, типа, и всё такое, вы, наверное, клёво проводите время, просто я... — Эдди осёкся, глядя на Ричи, словно тот именно в этот момент должен был прервать эту громкую, нескончаемую тираду, но Тозиер даже, казалось, не моргнул, выглядел лишь внимательно слушающим и приятно расслабленным, словно некая проблема, что давила на него, начала медленно отпускать, как гнетущая боль. — Боже, забудь, ладно? Это плохая идея. — Что? — И тут его лицо исказил страх. Неподдельный, живой и, Эдди уверен — протяни руку и коснёшься — осязаемый, как стаканчик, что грел руку. — Даже не смей, трусишка-Эдди! Ты поспорил, Эдс, и даёшь заднюю? У Каспбрака заныло под ложечкой от желания и нежелания невозможного: так отчаянно хотелось сказать, выкрикнуть, чтобы всё поняли — «Да, Ричи Тозиер, я пойду с тобой хоть на край света и буду жить каждый день, чтобы выигрывать у тебя в глупых спорах или отдавать тебе каждую победу, чтобы ты так улыбался мне!» и в тот же короткий, уже вовсю ускользающий миг хотелось ощутить вселенского, горького и преданного друга — одиночества. Чтобы тело рядом рассыпалось пылью, горстью пепла от сигарет, никотином которых плотно был окутан Ричи, но это не вызывало в Эдди ни толики отвращения. Чтобы Ричард Тозиер исчез, остался незнакомой макушкой в толпе, помятым чеком в коробке для мусора и пустым стаканчиком кофе. Чтобы он ушёл, испарился, покинул — улицу, ресторан, сердце Эдди. — Значит, во вторник. — Каспбрак сдержал ответную улыбку, когда лицо Ричи засияло, а сам он мотнул головой. — В пять будет нормально? — Эдди подумал, что нормально не будет точно. — Да хоть в пятнадцать! — Ричи махнул ладонью, словно ему было уже вовсе неважно: когда, где и почему. Словно ему была важна лишь такая простецкая, от этого более банальная суть — Эдди. Каспбрак крепче сжал ладони, стаканчик обещал разразиться извержением кофеинового вулкана. Мысль тут же ускользнула с периферии воображаемого взгляда в собственный разум, но оставила чёткий проблеск такого запрещённого и сильнодействующего — надежды. — Я, ну, пойду... — Ричи кивнул, хлопнув на прощание Эдди по плечу, и кожа в том месте словно возжелала воспламениться от дарованного тепла, что медленно сместилось в сердце. Перед лицом неслась жизни, но в глазах сияла лишь чужая улыбка. Эдди не помнил, пожалуй, весь остаток дня — ни то, как судорожно его ладони скользили по терминалу и кассе, выуживая сдачу; ни оглушающий шум воскресного дня, когда народ набивал ресторан, как мысль его голову; ни тем более то, как оказался дома.  Его тело грузом упало на кровать, впечаталось лицом в подушку и взвыло.  О, как же ему хотелось в этот миг, чтобы всё было проще. Мир, его жизнь и чувства.  Чтобы не было проблем — арендной платы, обучения и Ричи Тозиера.  Но что-то внутри, глухое и давно пустующее в гуле одиночество, рьяно запротестовало: сердце, кажется.  Он надавил на место меж грудины и ощутил, как там заболело хлеще прежнего: Эдди больше не отвергал больных, неуместных чувств. Бороться смысла не было. Они проникли под кожу, как использованная игла, из тех, что бросают наркоманы на грязных улицах, заразили его и отравили тело. Теперь Эдди Каспбрак — ранен, обезоружен и свален к ногам беспечного парня, которому грош цена его чувства. Для такого, как этот наглец, засевшее в груди волнения и тревога перед вторничным несвиданием, наверняка, чужды и липы.  Для Эдди они единственное, за что разум находит сейчас силы цепляется, чтобы не сорваться с обрыва переполняющих разум эмоций в омут истерики и безудержного страха, от которого его тело трясло, как прокажённого. С т р а х. Он диким душком отзывался в аромате, что Эдди вдыхал с мягких простыней, вместо стойкого запаха средства для стирки. Хотелось сорвать белую ткань, что неприятно елозила под ним, скинуть на пол, а потом найти силы, чтобы загрузить её в машинку. Каспбрак ощутил в этот миг всё тяжести мира: от голода половины населения до зависимостей разного рода, и эта тяжесть напитала его свинцовое тело потоком убивающей устали, которая коснулась каждой конечности, огладила её нежно, как могут матери касаться детей, и также спокойно пронеслась к сознанию, словно мягко перебирая волосы, как всё та же заботливая мама, который Эдди сейчас очень не хватало. И пусть усталь исчезнет, как исчезало всё в его жизни, утром он будет этому рад, даже если в судорожной спешке придётся проклинать её, как последнюю суку, и торопиться на учёбу. Зато в голове — пустота и формулы, конспекты, знания. Никакого Ричи Тозиера. Лишь беспощадная точность медицины. Он прожил весь день в тумане и, казалось, проснулся только, когда часы показали 3:44 pm. Эдди словно окунули в личный ад, когда скрытые собственным мозгом воспоминания обрушиваются на него удручающей лавиной осознания: оно захлестывает с головой, топит в ужасающем холоде детского страха и цепляется за плечи с завидным отчаянием, не позволяя и на секунду обратить взор к солнечным лучам мнимого спокойствия, свет которого взирает на меня сквозь толщу глубины, но лишь тянет вниз. От этих липких, пробирающих чувств не отмыться, их не стереть ни единым известным Эдди средством и способом, но он всё равно остервенело трёт кожу губкой, а потом руками, что ногти впиваются в плоть, оставляя за собой шлейф алых полос, что обещают налиться кровью и стать ярче. Каспбрак старается в этот момент просто не думать. Окунуться в привычную среду: шум полного ресторана, когда заказы льются из всех щелей, и он не успевает передавать кухне чеки; в мирную тишину сосредоточенной аудитории, которую разражает лишь ровный тон преподавателя и чирканье ручек; негромкие шепотки на практике, когда ты осматриваешь пациента при врачах, можешь задавать нелепые вопросы о том или ином случае и впитывать каждую кроху информации; или глухое молчание, что остаётся на сердце горьким опустошением после разномастных звуков дня и шумного Нью-Йорка, который, кажется, никогда не знал тишины. Эдди нужно что угодно, лишь бы не слышать эхо чужого смеха, отражение улыбки в зеркалах или развязную усмешку в гуле чужих голосов, когда он оказывается на улице. У него в телефоне лишь одно смс от неизвестного контакта — адрес. И Эдди не чувствует страха неизвестности или опасений. Не чувствует волнений, как перед первым свиданием или гложущей тревоги, которая обычно бьётся где-то в глотке. Он ничего не чувствует. Лишь давящую пустоту изнутри, которая точным, острым лезвием очерчивает каждый орган, почти ласково пробегается по костям и обязательно проводит пальцами по перипетиям вен, словно по струнам арфы — мягко, легко и проникновенно. Она не режет своим касанием — обещает. Обещает, что лишний шаг сделает больно, не успеет Эдди дёрнуться. Эта пустота не хочет быть заполненной. Она хочет поглотить его сполна. Откусит самый большой и сочный кусок от костлявого юноши, чья угловатость всё ещё делала из него подростка, а россыпь солнечных пятен на щёках буквально кричала о его юности и детской безвольности. Когда Ричи открыл дверь, Эдди ощутил, что вновь что-то чувствует. Трепет, словно острые когти-лезвия внутри кто-то заменил на мягкие перья, что расчерчивают внутри настоящую карту из неведомых закорючек, которые плавно складываются в буквы, а буквы в имя: Ричи. — Я думал, ты струсишь в последний момент. — Ехидство в голосе Тозиера словно вернуло Эдди дар говорить, которым он грозился воспользоваться тут же, набирая в лёгкие воздух, и обещая разрозиться безудержной тирадой раздражения, ещё даже не перешагнув порог заветного дома. — Нет! Не смей начинать так нашу встречу, мистер Я Ебать Люблю Орать За Любую Мелочь. — Не смей обвинять меня в трусости, мистер Нихуя Не Гостеприимный Чел, — Эдди тут же отдал должок и пихнул Ричи в грудь, чтобы тот пододвинулся и позволил ему ступить в квартиру. Эдди привычно разувается, аккуратно ставит обувь, словно по линеечке, и снимает шарф, а следом ветровку, и ловит насмешливый взгляд Ричи. — Чё? — выходит очень уж грубо, но Тозиер продолжает безалаберно пялиться, отчего Эдди легонько, желая этого каждой частицей тела и страшась этого разумом одновременно, легонько трогает его за плечо — Ричи! — Шарф, блядь? Эдди вспыхивает: стыд окрашивает щёки, а злость налитые густой темнотой глаза: — Пошёл ты! — Он, что есть дури, бьёт Тозиера этим самым шарфом, глядя на нелепые, совершенно несерьёзные и детские попытки отбиться, хотя Эдди уверен, что Ричи мог просто сгрести его в охапку и поднять, вместо этих глупых взмахах ладонями. Отчего-то эта мысль осела где-то внизу живота и разлилась по щёкам новой порцией румянца, но Эдди надеялся, что Ричи спишет это на остаточную злость или физическую активность. — Кофе, значит, — мягко напомнил суть их встречи Тозиер, и Эдди с видом знатока кивнул, словно сам совершенно не забывал ни на миг смысл этого несвидания. Ричи направляется, можно понять, на кухню, молчаливо говоря, что Эдди должен идти за ним, и Каспбрак, как по указке, семенит за широкой спиной, словно утёнок за мамой-уткой. Интерьер был светлый, мягкий в своей простоте и ненавязчиво аккуратный, хотя легкое дуновение бардака всё же напоминало о том, кому принадлежит эта кухня. Ричи достал две кружки: одна несуразно большая, даже в его крупных ладонях, что Эдди в своих фантазиях оглаживал кончиками пальцев и сжимал в собственной руке; а вторая, напротив, аккуратная, маленькая, напоминающая английский чашечки для чаепития. Каспбрак невольно усмехнулся, уже догадавшись, какая достанется ему. — А что мне будет, если я правда приготовлю кофе лучше, чем ты? — Чужой голос прозвучал внезапно, отозвавшись в теле Эдди секундной дрожью, что он тут же постарался сбросить, как излишнее наваждение, порадовавшись, что Ричи не видел этой заминки, которая могла навалиться на него глупыми насмешками. — Ты со всей серьёзностью относишься к спорам, — вслух подметил Эдди. — Тебе кажется, — ненавязчиво отмахнулся Ричи, поворачиваясь к нему, оперевшись на столешницу. — Так что же? Эдди умолк, подумывая, что он готов дать Тозиеру, и понял, что ответ «всё» будет слишком вопиюще неуместен. — А чего ты хочешь? Тут уже задумался Ричи (Эдди не был уверен, что там было чему думать) и с горделивым видом громко усмехнулся, словно ответ лежал на поверхности, а растяпа-Эдди был просто слепцом для такой истины. — Что, если желание, Эдс? — Каспбрак промолчал, что Ричи, очевидно, расценил как отказ. — Опять ссышь? Эдди кольнуло возмущение, что затерялось среди волнующего моря азарта. — Если победа за мной, с тебя тоже желание, — Ричи тут же кивнул и протянул ладонь. Эдди неуверенно её пожал, и, как только их руки расцепились, Тозиер утонул в приготовлении идеального кофе. Его ладони умело скользили по кухне со знанием знатока, грацией сумасшедшего, у которого в каждом бардаке имелась чёткая, не по званию выверенная система, которую Ричи сейчас так изящно демонстрировал, хотя в его движениях иногда скользила смешная неуклюжесть, что заставляла Эдди мягко смеяться за его спиной, на что Тозиер неунывающе отшучивался. Уже через несколько минут перед Эдди стояла ароматная чашка кофе, которая манила своим приятным запахом и влекущим предвкушением. Каспбрак обхватил ручку, ощущая проникновенное тепло, преподнёс к губам край, немного приложился и растворился в безумной неге чего-то необычайного. Это было чем-то идеальным, скромно сокрытым в тонкой чашке, упрятанным в тёмной гуще, залитой мягкой пенкой по каемке чашки. Вкус был насыщенно горьким, без жадной крупицы, но и без присущей Ричи сладости, которая, вероятно, отбавляла в его напитке. Кофе был обычным, Эдди это знал, но в этой простоте и было всё наслаждение: настоящее, живое, бьющееся у него в груди, как доказательство. Уже точно не кофе сподвиг его быть здесь, уверенный в засевшем где-то под кожей корнем паразита, что вырвать не получиться — брызгов крови будет так много, что всё окажется неприглядно бордовой катастрофой. — Желание моё? — Ричи словно считал весь спектр чувств, но ехидства в голосе не было, там пряталась лишь крошечная, сокровенная надежда на что-то неуловимое для Эдди — да и гадать он не очень-то хотел, но и признавать поражения тоже, поэтому ограничился сдавленным кивком, прихлебывая ещё кофе. Ричи набрал воздуха в грудь и на выдохе произнёс: — Подари мне поцелуй. Эдди поперхнулся, взгляд его облачился в настоящее стекло, внутри пронёсся холод. — Неудачная шутка, Тозиер, попробуй ещё раз. — Он попытался нелепо отшутиться, отмахнуться, как от настоящей шутки, потому что другого объяснения этой очевидной потехе чужого эха не видел. Горькая, хлеще кофе, тоскливая усмешка разразилась грозным потоком слов: — Что, опять трусишь, Эдс? Мы поспорили, ты проиграл! — Но Эдди видел, почти чувствовал, разрастающуюся неуверенность, что пеленой обиды и страха поглощала Ричи. — Но ты и Бев... — попробовал Эдди неуверенно запротестовать. Ричи шире распахнул глаза. — Да что ты заладил со своей Беверли! Ничего у нас с ней нет, — рыкнул Тозиер, хмурясь, пока облегчение полонило Эдди изнутри и концетрировалось в самом сердце. Эдди отодвинул чашку, поняв, что, кажется, не отвертится, и поднялся на ноги. Рядом с Ричи он очутился за мгновение, и Тозиер больше не позволил ему думать. Крупные ладони оказались на талии, как самое правильное для них место на земле, а губы уже накрыли губы Эдди, рьяно пытаясь доказать что-то — самому себе или Каспбраку. Хотя Эдди, вероятно, мало чему был готов внимать в этот момент, кроме божественного блаженства, что накрыло его потоком воды, как тёплый летний дождь, что смывал всё беды. Для него уже не существовало ничего — ни переживаний, ни гложущего страха, ни волнений. Лишь концентрированный сгусток чувств, что сошлись на перипетии и слились в этом непростительно проникновенном поцелуе для обычной шутки и насмешки. Очень-очень-очень жестокой насмешки. Эдди уловил лишь последние, бегущие уже вовсю вперёд секунды его райского флёра, и собственный всхлип, что коснулся ушей, раздался эхом после прерванного поцелуя. Он отскочил от Ричи, как обожжённый, и воззрел на него, как на врага, ощущая жжение глаз. — Эдди. — Протянутая ладонь казалось всё ещё насмешкой, на которую Каспбрак пошёл добровольно. — Я... — хотел было начать он, но Ричи лишь крепче сплотил вокруг него оборот рук, отчего в груди нежно защемило. — Не надо. Я тоже. Эта история будет запечатлена здесь и именно так. Она останется в каждом коротком, эфемерном миге ярким светом: в съёмной квартире Ричи, которая позднее пополниться ещё одним жителем, потому что у Тозиера слишком много вещей, чтобы куда-либо переезжать; в мягкой постели, где они будут встречать рассветы и закаты; в кухне, где будут пить кофе и безудержно спорить по утрам; а главное — за скромным прилавком в небольшом ресторане где-то среди затерянных улиц Нью-Йорка. Факт того, что Эдди Каспбрак был полным неудачником, оставался общеизвестным, но к нему прибавилась небольшая приписка: «Личный неудачник Ричи Тозиера». Когда-нибудь Эдди найдёт тайник Ричи с чеками и стаканчиками из-под кофе, которые расскажут об их отношениях больше, чем они сами, а пока они — два застывших силуэта кухни, бесконечно влюблённые и готовые поглотить друг друга без остатка.