Тонуть

В тот день Чара был очень голоден. Он помнил, что пекарь часто оставлял корзину с непроданным хлебом у чëрного входа. Уже крал так пару раз. Но в этот раз корзины не было. Была она. Чара спрятался за углом, наблюдая. Девчонка сидела на крыльце своего дома, перебирая какие-то безделушки в деревянной шкатулке. Её волосы были чуть темнее его собственных, на ней было обычное лëгкое платье. В шкатулке что-то блестело. Монеты, может серьги. Неважно. Можно продать и купить поесть. Чара выскочил из укрытия, когда она отвернулась, схватил шкатулку и рванул в переулок. Сердце бешено колотилось в груди. Он уже почти скрылся между домами, когда услышал позади себя "Стой!". Она бежала за ним. Босиком. С удивительной для такой хрупкой девочки скоростью. Чара споткнулся о корень, который оказался там так некстати, и упал на землю. Шкатулка вылетела из рук, крышка открылась, и по грязи рассыпались дешёвые стеклянные бусы, пара медных пуговиц и маленький серебряный крестик. — Чёрт, — выдохнул он и попытался вскочить, но девчонка уже нависла над ним. Она не кричала. Не звала на помощь. А просто смотрела. — Ты украл мою шкатулку, — сказала она спокойно, даже с каким-то любопытством. Чара сел на землю, сжавшись в комок. Лицо горело от стыда. Попасться девчонке, ну и позор. Ещё и из-за барахла, которое и копейки не стоило. — Ну да, украл. И что? Позовёшь на помощь? Зови, мне плевать. Может хоть в тюрьме накормят — голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Нет, — она присела на корточки напротив него и начала собирать разбросанные вещи. Пальцы у неё были тонкие, аккуратные, совсем не похожие на его — вечно грязные, с обломанными ногтями. — Это просто старьё. Я хотела выбросить. — Тогда зачем побежала? Она пожала плечами: — Интересно стало. Кто ты такой? Я тебя раньше не видела. — Конечно не видела. Я и не показываюсь, это первое правило вора. Провалившегося. Да, можешь меня так и называть. Плевать мне. Он ожидал какого-то смешка, может издëвки в ответ. Но эта девчонка смотрела на него так, будто он был человеком. Не «сыном пьяницы», не «отродьем из той хижины на окраине». Просто человеком. — А я Лили, — она протянула ему горсть бус. — Возьми. Они мне всё равно не нужны. Может, продашь на рынке. Чара уставился на её раскрытую ладонь, потом на неё саму. — Ты ненормальная, — сказал он. — Сначала гоняешься за мной, потом отдаëшь свои вещи. Просто ненормальная. — Возможно, — улыбнулась она. Эта улыбка, такая хитрая, слегка язвительная. Было в ней что-то. — Но это не значит, что я вру. --- Следующие две недели Он не знал, зачем возвращался к её дому. Сначала он просто хотел проверить, не замышляет ли она что-то. Дети из хороших семей так просто воров не прощают. Но Лили действительно ничего никому не сказала. И когда он снова появился у забора, она просто вышла на крыльцо с куском хлеба и протянула ему. — Ты всё ещё голодный, — сказала она. Кажется это и не был вопрос вовсе. — Я всегда голодный, — съязвил он, но хлеб взял. Так началось то, что он отказывался называть дружбой. Он являлся к ней почти каждый день. Иногда она кормила его. Иногда они просто сидели на крыльце и молчали. Иногда она рассказывала ему о книгах, которые читала, а он слушал, делая вид, что ему всё равно. — Ты знаешь, что люди говорят про тебя? — спросил он. Он часто хотел задать этот вопрос и вот нашëл момент. — Знаю. Что я странная. Дружу с нищим. Позорю семью. — А тебе не всё равно? Лили задумалась. Он внимательно изучал выражение её лица. Что же она скажет. Было ли ей не всё равно? — Им всё равно на меня, — сказала она наконец. — Почему я должна переживать из-за того, что думают люди, которым на меня плевать? Он не нашёлся, что ответить. Её родители, конечно, заметили. Они смотрели на Чару так, будто он был крысой, забежавшей в чистую комнату. Мать Лили делала вид, что его не существует. Отец, мужик с тяжёлыми кулаками и суровым лицом, однажды вышел на крыльцо и сказал только: — Если пропадёт хоть одна ложка, я тебя собственными руками закопаю. Чара не ответил. Он привык к такому. Но Лили каждый день выходила к нему. Иногда с пирожком, спрятанным в кармане. Иногда с книгой, которую она тайком выносила из дома. — Ты умеешь читать? — спросила она однажды. — Не твоё дело. — Научу. Если хочешь. — Не хочу. Она научила его. Он делал вид, что сопротивляется, но через неделю уже сам ковырял палкой в земле, выводя буквы, которые она показывала. --- Озеро — Идём со мной, Чара, — сказала она. Утро было солнечным. Было в её голосе сегодня что-то,что он раньше не слышал. А может просто не замечал. — Куда? — На озеро. Я хочу показать тебе одно место. — Я не умею плавать, — сказал он, чувствуя, как в груди возникает это гадкое чувство. Страх. — И не надо. Там просто посидим. Он колебался. Что-то внутри говорило ему: не ходи. Тот самый голос, который всегда помогал ему выживать в этой гнилой деревне. Но ноги уже шли за ней. Они долго петляли между деревьями, пока лес не расступился, открывая гладь воды. Озеро было тихим, тёмным в глубине и прозрачным у берега. Пугало, но слегка завораживало. — Красиво, — нехотя признался он. — Я знала, что тебе понравится. Они сидели на деревянном мостке, опустив ноги в воду. Лили была в белом платье. Будто призрак наяву. Ещё и такая бледная. Чара покосился на неё и почувствовал, как в груди разливается странное, незнакомое тепло. Не то, которое бывает после хорошего обеда. Другое. — Чара, — она повернулась к нему, и её глаза вдруг стали серьёзными, — я рада, что ты у меня есть. — Чего? — Я рада, что мы дружим, — повторила она. — Я никогда ни с кем не дружила по-настоящему. А с тобой... с тобой мне так легко. Он не знал, что сказать. Тринадцать лет жизни научили его защищаться, огрызаться, воровать, терпеть. Но не научили, как принимать слова, от которых лицо краснеет и хочется провалиться сквозь пол. — Ты... — начал он и запнулся. — Что? — Ты тоже... ничего. Забудь. Она рассмеялась. Этот смех. Кажется, он мог бы слушать его сколько угодно, ему никогда не надоест. Она встала на мостке, балансируя на одной ноге. — Смотри, я покажу тебе, как лягушки прыгают! — Сдурела? Сядь! — Ой, Чара, не будь занудой... Она сделала шаг. Доска под её ногой скользнула. Всё произошло в одну секунду. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и в следующий миг уже была в воде — с громким всплеском, который разорвал тишину озера. — Лили! Он вскочил. Вода вокруг неё бурлила, она вынырнула на секунду, захлёбываясь, крикнула что-то — он не разобрал слов, только панику в голосе. — Держись! Я сейчас! Он бросился к краю мостка и замер. Вода. Чёрная, глубокая, пугающая. Он не умел плавать. Никогда не умел. Его отец однажды, пьяный, бросил его в реку — «научишься, щенок», — и он тогда едва не утонул. С тех пор вода вызывала в нём животный ужас, парализующий всё тело. — Кто-нибудь! — заорал он в сторону леса. — Помогите! Но никто не пришëл. Лили уходила под воду снова. Её руки били по поверхности, она пыталась кричать, но вместо слов выходили только хриплые звуки. — Держись! — он скинул куртку, встал на колени, протянул руку. — Хватайся! Она почти дотянулась. Её пальцы скользнули по его ладони и сорвались. — Нет! Он ринулся вперёд, сам не понимая, что делает. Но ноги скользнули по мокрым доскам, и он рухнул на мостки, ударившись грудью. Вода была в сантиметре от его лица. Он видел под ней её — расплывчатый силуэт в белом, который медленно опускался в темноту. — Лили! Лили! Он колотил кулаками по доскам, кричал, звал на помощь, хотя знал, что в этой части леса никого нет. Никто не услышит. Никто не придёт. Как и всегда. Она ушла под воду окончательно. Поверхность озера сомкнулась над ней, оставив только расходящиеся круги. Потом и они исчезли. Вода снова стала гладкой и спокойной, будто ничего не случилось. Чара сидел на мостках, глядя в эту страшную, равнодушную гладь, и не мог пошевелиться. Где-то в груди разрасталась пустота, которую ничто больше не могло заполнить. — Это я виноват, — прошептал он в тишину. — Я должен был... я должен был... Он просидел на озере до вечера. А потом встал и пошёл обратно в деревню. Не к её дому. Не к своему. Просто шёл, пока ноги несли. Душа будто опустела. Он столько всего не успел сказать. Никто никогда не узнал, что случилось в тот день. Лили объявили пропавшей без вести. Искали её три дня, потом перестали. Чара не сказал ни слова. Не потому, что боялся. А потому, что язык не поворачивался рассказать, как он стоял на мостках и смотрел, как она тонет. Как не смог сделать шаг. Как вода оказалась сильнее. С того дня всё пошло под откос. Мать, и без того не просыхавшая, однажды вечером не вернулась из кабака, а нашли её на дне оврага у просёлочной дороги с разбитым затылком. Чара даже не заплакал. Слёз не было — только очередная пустота, которую нечем было заполнить. Отец запил окончательно. А через неделю после похорон в припадке белой горячки схватил нож и полез на сына с криком: «Это отродье проклято, и все из-за него сдохли!». Чара успел выхватить второй нож — тот самый, кухонный, которым всегда резал хлеб. Удар, ещё удар. Вся ненависть, копившаяся годами, вся злоба, вся эта кипевшая ярость вылилась здесь и сейчас. Отец упал на подгнившие половицы и больше не встал. Деревня собралась к вечеру. С факелами, вилами и той самой праведной яростью. «Сын пьяницы», «вор», «отцеубийца» — снова и снова. Они не знали про Лили. Им было плевать. Они просто ждали повода. Чара бежал в темноте, продираясь сквозь ветки, сдирая кожу о корни, не чувствуя ни боли, ни страха — только этот дикий, звериный инстинкт, заставлявший двигаться вперёд. Вперёд, наверх, в гору, где кончалась деревня, кончались люди, кончалось всё. Так он и упал в Подземелье. И когда лютики, которые он съел для плана с барьером, обожгли ему горло, он подумал только одно: «Теперь я знаю, каково это — тонуть».