Тонуть

В тот день Чара был очень голоден. Он помнил, что пекарь часто оставлял корзину с непроданным хлебом у чëрного входа. Он уже крал так пару раз. Но в этот раз корзины не было. Была она. Чара спрятался за углом, наблюдая. Девчонка сидела на крыльце своего дома, перебирая какие-то безделушки в деревянной шкатулке. Её волосы были чуть темнее его собственных, на ней было обычное лëгкое платье. В шкатулке что-то блестело. Он не разглядел. Монеты, может серьги. Мальчику было неважно. Что бы это ни было, вещь можно продать и купить еды, чтоб продержаться ещё один день. Он выскочил из укрытия, когда она отвернулась, схватил шкатулку и рванул в переулок. Сердце бешено колотилось в груди. Чара уже почти скрылся между домами, когда услышал позади себя "Стой!". Она бежала за ним. Босиком. С удивительной для такой хрупкой девочки скоростью. Он споткнулся о корень, который оказался там так некстати, и упал на землю. Шкатулка вылетела из рук, крышка открылась, и по грязи рассыпались дешёвые стеклянные бусы, пара медных пуговиц и маленький серебряный крестик. — Чёрт, — выдохнул он и попытался вскочить, но девчонка уже нависла над ним. Она не кричала. Не звала на помощь. А просто смотрела. — Ты украл мою шкатулку, — сказала она спокойно, даже с каким-то любопытством. Чара сел на землю, сжавшись в комок. Лицо горело от стыда. Попасться девчонке, ну и позор. Ещё и из-за барахла, которое и копейки не стоило. — Ну да, украл. И что? Позовёшь на помощь? Зови, мне плевать. Может хоть в тюрьме накормят, — голос его прозвучал грубее, чем хотелось. — Нет, — она присела на корточки напротив него и начала собирать разбросанные вещи. Пальцы у неё были тонкие, аккуратные, совсем не похожие на его вечно грязные, с обломанными ногтями. — Это просто старьё. Я хотела выбросить. — Тогда зачем побежала? Она пожала плечами: — Интересно стало. Кто ты такой? Я тебя раньше не видела. — Конечно не видела. Я и не показываюсь, это первое правило вора. Вора-неудачника. Да, можешь меня так и называть. Плевать мне. Мальчик ожидал какого-то смешка, может издëвки в ответ. Но эта девчонка смотрела на него так, будто он был человеком. Не «сыном пьяницы», не «отродьем из той хижины на окраине». Просто человеком. — А я Лили, — она протянула ему горсть бус. — Возьми. Они мне всё равно не нужны. Может, продашь на рынке. Чара уставился на её раскрытую ладонь, потом на неё саму. — Ты совсем сумасшедшая, — сказал он. — Сначала гоняешься за мной, потом отдаëшь свои вещи. Просто ненормальная. — Возможно, — улыбнулась она. Эта улыбка, такая хитрая, слегка язвительная. Было в ней что-то. — Так что, возьмёшь? Он выхватил бусы из руки и убежал, не сказав ни слова. --- Следующие две недели оказались для него непривычными. Мальчишка не знал, зачем возвращался к её дому. Сначала он просто хотел проверить, не замышляет ли она что-то. Дети из хороших семей так просто воров не прощают. Но Лили действительно ничего никому не сказала. И когда он снова появился у забора, она просто вышла на крыльцо с куском хлеба и протянула ему. — Ты всё ещё голодный, — сказала она. Кажется, это и не был вопрос вовсе. — Я всегда голодный, — съязвил он, но хлеб взял. Так началось то, что он отказывался называть дружбой. Чара являлся к ней почти каждый день. Иногда она кормила его. Иногда они просто сидели на крыльце и молчали. Иногда Лили рассказывала ему о книгах, которые читала, а он слушал, делая вид, что ему всё равно. — Ты знаешь, что люди говорят про тебя? — спросил он однажды. Так часто хотел задать этот вопрос и вот нашëл момент. — Знаю. Что я странная. Дружу с нищим. Позорю семью. — А тебе не всё равно? Лили задумалась. Он внимательно изучал выражение её лица. Что же она скажет? Было ли ей не всё равно? — Им нет до меня дела, — сказала девочка наконец. — Почему мне должно быть дело до того, что они думают? Чара не знал, что на это ответить и просто кивнул. Её родители, конечно, заметили частое присутствие мальчишки у их дома. Они смотрели на Чару так, будто он был крысой, грязной и никчёмной. Мать Лили делала вид, что его не существует. Отец, мужик с тяжёлыми кулаками и суровым лицом, однажды вышел на крыльцо и сказал только: — Если пропадёт хоть один батон, я тебя собственными руками закопаю. Чара не ответил. Он привык к такому. Но Лили каждый день выходила к нему. Иногда с пирожком, спрятанным в кармане. Иногда с книгой, которую она тайком выносила из дома. — Ты умеешь читать? — спросила она однажды. — Не твоё дело. — Научу. Если хочешь. — Не хочу. Она научила его. Он делал вид, что сопротивляется, но через неделю уже сам ковырял палкой в земле, выводя буквы, которые она показывала. --- — Идём со мной, Чара, — сказала она одним солнечным утром, когда он в очередной раз появился у её дома. Было в её голосе сегодня что-то, что он раньше не слышал. А может просто не замечал. — Куда? — На озеро. Я хочу показать тебе одно место. — Я не умею плавать, — сказал он, чувствуя, как в груди возникает это гадкое чувство. Страх. — И не надо. Там просто посидим. Мальчик колебался. Что-то внутри говорило ему: не ходи. Тот самый голос, который всегда помогал ему выживать в этой гнилой деревне. Но ноги уже шли за ней. Они долго петляли между деревьями, пока лес не расступился, открывая гладь воды. Озеро было тихим, тёмным в глубине и прозрачным у берега. Пугало, но слегка завораживало. — Красиво, — нехотя признался он. — Я знала, что тебе понравится. Они сидели на деревянном мостке, опустив ноги в воду. Лили была в белом платье. Будто призрак наяву. Ещё и такая бледная. Чара покосился на неё и почувствовал, как в груди разливается странное, незнакомое тепло. Не то, которое бывает после хорошего обеда. Другое. — Чара, — она повернулась к нему, и её глаза вдруг стали серьёзными, — я рада, что ты у меня есть. — Чего? — Я рада, что мы дружим, — повторила Лили. — Я никогда ни с кем не дружила по-настоящему. А с тобой... с тобой мне так легко. Он совсем не знал, что ответить на это. Тринадцать лет жизни научили его защищаться, огрызаться, воровать, терпеть. Но не научили, как принимать слова, от которых лицо краснеет и хочется провалиться сквозь пол. — Ты... — начал он и запнулся. — Что? — Ты тоже... ничего. Забудь. Она рассмеялась. Этот смех. Ему казалось, что он мог слушать его сколько угодно, что никогда не надоест. Она встала на мостке, балансируя на одной ноге. — Смотри, я покажу тебе, как лягушки прыгают! — Сдурела? — он протянул к ней руку, желая усадить обратно. — Сядь! — Ой, Чара, не будь занудой... Она прыгнула. Доска под её ногой скользнула. Всё произошло в одну секунду. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и в следующий миг уже была в воде — с громким всплеском, который разорвал тишину озера. — Лили! Чара вскочил. Вода вокруг неё бурлила, она вынырнула на секунду, захлёбываясь, крикнула что-то. Он не разобрал слов, только панику в голосе. — Держись! Я сейчас! Он бросился к краю мостка и замер. Вода. Чёрная, глубокая, пугающая. Чара не умел плавать. Никогда не умел. Его отец однажды, пьяный, бросил его в реку со словами «научишься, щенок», и мальчик тогда едва не утонул. С тех пор вода вызывала в нём животный ужас, парализующий всё тело. — Кто-нибудь! — заорал он в сторону леса. — Помогите! Но никто не пришëл. Лили уходила под воду снова. Её руки били по поверхности, она пыталась кричать, но вместо слов выходили только хриплые звуки. — Держись! — он скинул куртку, встал на колени, протянул руку. — Хватайся! Девочка почти дотянулась. Её пальцы скользнули по его ладони и сорвались. — Нет! Он ринулся вперёд, сам не понимая, что делает. Но ноги скользнули по мокрым доскам, и он рухнул на мостки, ударившись грудью. Вода оказалась в сантиметрах от его лица. Он видел под ней её — расплывчатый силуэт в белом, который медленно опускался в темноту. — Лили! Лили! Он колотил кулаками по доскам, кричал, звал на помощь, хотя знал, что в этой части леса никого нет. Никто не услышит. Никто не придёт. Как и всегда. Она ушла под воду окончательно. Поверхность озера сомкнулась над ней, оставив только расходящиеся круги. Потом и они исчезли. Вода снова стала гладкой и спокойной, будто ничего не случилось. Чара сидел на мостках, глядя в эту страшную, равнодушную гладь, и не мог пошевелиться. Где-то в груди разрасталась пустота, которую ничто больше не могло заполнить. — Это я виноват, — прошептал он в тишину. — Я должен был... я должен был... Чара просидел на озере до вечера, громко плача. Впервые в его жизни появился кто-то, о ком хотелось заботится. Но он не справился, не уберёг. Когда на небе появились первые звёзды, мальчик встал и пошёл обратно в деревню, опустошённый. Не к её дому. Не к своему. Просто шёл, пока ноги несли. А сам думал, сколько всего не успел сказать. Никто никогда не узнал, что случилось в тот день. Лили объявили пропавшей без вести. Искали её три дня, потом перестали. Чара не сказал ни слова. Не потому, что боялся. А потому, что язык не поворачивался рассказать, как он стоял на мостках и смотрел, как она тонет. Как не смог сделать шаг. Как вода оказалась сильнее. С того дня всё пошло под откос. Мать, и без того не просыхавшая, однажды вечером не вернулась из кабака, а нашли её на дне оврага у просёлочной дороги с разбитым затылком. Чара даже не заплакал. Слёз не было — только очередная пустота, которую нечем было заполнить. Отец запил окончательно. А через неделю после похорон в припадке белой горячки схватил нож и полез на сына с криком: «Ты проклятое отродьё, все из-за тебя сдохли!». Чара успел выхватить второй нож — тот самый, кухонный, которым всегда резал хлеб. Удар, ещё удар. Вся ненависть, копившаяся годами, вся злоба и эта кипевшая ярость вылилась здесь и сейчас. Отец упал на подгнившие половицы и больше не встал. Деревня собралась к вечеру. С факелами, вилами и той самой праведной яростью. «Сын пьяницы», «вор», «отцеубийца» — снова и снова. Они не знали про Лили. Им было неважно, из-за чего он убил своего отца. Они просто ждали повода. Чара бежал в темноте, продираясь сквозь ветки, сдирая кожу о корни, не чувствуя ни боли, ни страха — только этот дикий, звериный инстинкт, заставлявший двигаться вперёд. Вперёд, наверх, в гору, где кончалась деревня, кончались люди, кончалось всё. Так он и упал в Подземелье. И в будущем, когда лютики, которые он съел для плана с барьером, обожгли ему горло, он подумал только одно: «Теперь я знаю, каково это — тонуть».