Ты же тоже

Сердце не ёкает, когда Жираф отправляет сообщение. Модди появляется в сети сразу, одна галочка сменяется на две… Сердце не ёкает и тогда, когда Жираф открывает дверь. Щелчок замка — Модди на пороге. — Выпить купил? — вместо приветствия спрашивает Жираф. Модди приподнимает пакет, и оттуда, любопытничая, выглядывает винная бутылка. Они выпивают по бокалу, болтая о какой-то ерунде — Жираф облизывает губы, а потом МоддиЧата целует. Получает ответ, и во рту становится кисло, хотя вино было сладким, по-настоящему вкусным. Пальцы обеих рук сжимают стеклянную ножку; Модди кладёт ладонь ему на спину, и от жара его кожи становится душно. Жираф не обращает на это внимания — только морщится — и углубляет поцелуй, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на движении умелых губ, а не на себе. Их зубы звонко сталкиваются, и Модди отстраняется, хмурясь. Не говорит ничего, только рукой тянется выше, сжимает плечо, и Жираф дышит ртом, отчаянно хватая воздух. — Давай ещё по бокалу? — предлагает он. Щёки напрягаются от улыбки, но Модди кивает и отступает, чтобы налить вино. Оно приятно журчит, ещё более приятно скатывается по глотке и медленным теплом оседает в желудке. Жираф прикрывает глаза… Они снова целуются. Неторопливо и тягуче, будто пробуют вино с языков друг друга, и неважно, что пили они одно и то же. Модди делает шаг, и Жираф упирается поясницей в стол. Пальцы стекают по сильным плечам, перескакивают на бока, поддевают низ свитера. — Может, хотя бы не на кухне? — в губы спрашивает Модди. Жираф ухмыляется. — Чем плох секс на столе? — За смазкой всё равно нужно идти, — резонно напоминает Модди. — И за резинкой, наверное. — У меня дома только эта резинка, — Жираф касается хвоста, и Модди закатывает глаза. — Ну хоть ради приличия посмеялся бы. Смешно же! — Очень, — соглашается он и обхватывает предплечье, — в спальню? Жираф кивает и мимоходом заливает в себя остатки вина, плещущегося в чужом бокале. Ладони Модди легко освобождают его от одежды, и на постель Жираф падает уже голым. Белья на нём не было, и густая бровь выгибается в насмешке. Жираф отпускает какую-то пошлую шуточку, на которую Модди никак не реагирует. Зато реагирует его член. Это самое «реагирует» прощупывается даже через грубую джинсовую ткань; Жираф облизывает губы, нетерпеливо разбираясь с молнией, и лижет головку прямо так, сквозь бельё. Модди мягко отталкивает его, и Жираф закатывает глаза. Ему нужно быстрее — захлебнуться удовольствием, подавиться членом в глотке, кончить хотя бы раза два, вместе с напряжением освобождаясь от лишних мыслей. Но Модди медлит. Жираф даже не комментирует — молча ждёт, пока тот разденется, и наблюдает исподлобья. Они снова целуются — пальцы цепляются за чужую шею, и приходится стараться не трогать волосы, собранные в хвост на затылке, хотя с распущенной «гривой» Модди объективно красивее. Об этом Жираф не говорит; ему вообще говорить не хочется, и свой рот он предпочитает занять делами поважнее. В уголках губ копится слюна, и Жираф давится, но не останавливается: жмурится и глубже заглатывает горячий, сочный член. Модди глухо стонет, кладёт ладонь на его голову и подталкивает, предлагая продолжить движение. Жираф не дурак — Жираф слушается. Он кайфует от тяжести головки на языке, от тесноты в глотке, но под веками почему-то появляется влага, и он снова давится. Жалко, уродливо… — Жираф? Гадко. — Давай выпьем ещё? Он, не глядя в лицо Модди, вытирает рот тыльной стороной ладони и шагает в гостиную. Вино допивать не хочется — очевидно, надо что-то покрепче. Простым вином тут не обойтись. — Виски или водку? — Жираф, — начинает было Модди, и Жираф дёргает плечом, ощетинившимся мурашками. — Виски. — Чистый? Модди вполне однозначно хмыкает, и Жираф протягивает ему стакан, а сам отпивает прямо из горлышка. Вино было приятнее — виски обжигает горло, зато по позвоночнику стекает жар, и кровь начинает закипать. Жираф делает ещё один глоток — в голове невнятно шумит долгое мгновение, прежде чем становится тихо. И пусто. Эту пустоту Жираф заполняет МоддиЧатом. Сначала его губами, потом — касаниями; он снова падает на постель, но в этот раз его накрывает горячее тело. У Модди тёплые пальцы и большие ладони, и Жирафа вмиг бросает в зной, почти в пекло. Ему душно, он задыхается — поэтому подаётся вперёд, ловит губы, трётся пахом о пах… В алкогольном забытии хорошо; настолько хорошо, что рёбра в груди трещат и плавятся, пытаясь удержать лёгкие на месте. У Модди тёплые пальцы — они умело скользят внутри, растягивая, а липкие от смазки подушечки давят на простату. Жираф стонет, разрывает поцелуй и запрокидывает голову, поддаваясь животному удовольствию. У Модди большие ладони — он упирается ими в постель, вбиваясь в Жирафа. Под пышущим жаром телом так легко забыться, что Жираф не сдерживается совсем: громко стонет, мечется, требует ускориться и сжимает плечи, оставляя на распаренной коже следы от ногтей. Ему нравится не думать; нравится оглушительная тишина внутри, нравится, когда тянущий узел, сковывающий всё тело, рвётся, когда его ломает судорогами, когда он чувствует себя безвольным и беспомощным перед самим собой. Модди кончает следом, кончает внутрь, потому что Жираф просит и стискивает его изнутри; он валится рядом и хрипло дышит. — Я настолько плох в постели? — Жираф вопросительно приподнимает бровь, бросая быстрый взгляд на Модди. — Ты плачешь. В воздухе виснет «опять», но Жираф его уже не слышит, сосредоточенно касаясь век. На них правда остаётся влага, и он слизывает её с пальцев языком — солёно. Значит, в самом деле плачет. У Модди мягкое плечо, и прижиматься к нему — жарко, но удобно. У Нео плечи были острые, да и кожа — холодной, но… — Я скучаю. — Модди ничего не говорит, только вздыхает, и в этом вздохе Жираф слышит слишком много знакомых нот. Он поворачивает голову. — Ты ведь тоже? — спрашивает и, сморгнув влагу, всматривается в лицо напротив. — Ну, скучаешь по нему… — Виснет короткая пауза, так стремительно заполняющаяся неловкостью, что Жираф поспешно добавляет почти беззвучное: — По Пугоду. Модди отводит взгляд. Жираф молчит долгую минуту, глядя на то, как часто и мелко трепещут внезапно длинные ресницы. И неожиданно для себя признаётся: — Я зачем-то всё равно надеюсь, что однажды всё будет, как раньше. — А если бы виноват был ты? — Почему бы? — Жираф смотрит в потолок и договаривает: — Я и виноват. Тоже. Модди начинает дышать тяжелее; Жираф косится на него и торопливо отворачивается. Он не дурак, всё ведь понимает, но даже при всём старании Жираф не заменит Пугода. Проблема в том, что стараться он и не хочет. — Ещё один подход, м? — похабно ухмыляется Жираф. Пальцы Модди скользят по плечу, и он ничего не говорит — ни «да», ни «нет», ни даже «пошёл нахуй», поэтому Жираф по собственной воле идёт на хуй: осёдлывает Модди, проводит по члену ладонью, чтобы тот стал твёрже, и насаживается, морщаясь. Сперму внутри, пожалуй, можно посчитать заменой смазки, но из пьяного Жирафа математик такой себе. Тело кажется ужасно липким от пота, и от него отчаянно хочется отмыться. Отмыться под такой горячей водой, чтобы вся душевая заполнилась густым паром, а кожа скрипела и краснела от чистоты. Своё желание Жираф старательно гонит прочь и двигает бёдрами активнее, наращивая темп. Он упирается ладонями в чужую грудь, и Модди стискивает его предплечье одной рукой. А ещё смотрит так, что лицо начинает чесаться — Жираф намеренно запрокидывает голову, чтобы глядеть в потолок, и громко стонет. Ему приятно. Ему и должно быть приятно, потому что его распирает горячий и — как бы странно ни было использовать слово «вкусный» по отношению к члену — вкусный член; потому что звуки откровенно пошлые, хоть в озвучке хентая используй: громко хлюпает сперма, бёдра шлёпаются о бёдра, а сам он хнычет, прикрывая глаза. Картинка возбуждающая — Жираф накрывает свой член ладонью, строит из себя профессионального наездника, двигает тазом и судорожно толкается в собственный кулак. Модди что-то говорит, да только его слова — сплошной белый шум. Жираф стонет громче, сильнее сжимается на члене внутри себя, и Модди хрипит, всё-таки кладёт руки ему на бёдра, помогая объезжать самого себя. Жираф жмурится и тут же об этом жалеет — усердно смотрит на МоддиЧата, цепляясь за реальность. Ему хорошо. Конечно, хорошо. Ему просто охуенно. Как может быть иначе, когда он занимается таким охуенным сексом? Модди кончает дольше, чем в прошлый раз — Жираф поскуливает и сжимается на члене, выдаивая его до последней капли, и при этом яростнее дёргает рукой. Хочется закричать и топнуть ногой, как капризный и избалованный мальчишка, но он только закусывает губу и концентрируется на том, как медленно сперма вытекает из него из-за медленных, но всё ещё интенсивных толчков. Член у Модди обмяк, но удовольствию это даже не мешает. — Жираф, — Модди перехватывает его ладонь, — позволь мне… — Ладно. — Жираф дёргает подбородком и убирает руки, по-дурацки обнимая себя за плечи. Модди вздыхает, бросает короткий взгляд ему в лицо и ласково приказывает: — Потрогай свои соски. Не пробовал поменять пирсинг на цепочку? — Нет, — ёмко отрезает Жираф, не пытаясь спрятать ложь, и Модди понимающе кивает. Пальцы нащупывают прохладный металл, крутят, принимаются почти на автомате играться. Дыхание сбивается; Жираф облизывает губы и двигается навстречу руке. Модди дрочит ему медленнее, нежнее, пусть всё ещё отрывисто и чуть рвано. Ресницы тяжелеют. Жираф моргает чаще, оттягивает пирсинг до пряных вспышек боли и жмурится, жадно дыша ртом. Оргазм накрывает неприятно медленно — как прибой, то окатывает ноги волнами, то убегает, исчезает, оставляя за собой голый песок. Модди никуда не торопится, упрямо доводит дело до конца — Жирафа выгибает дугой, и он громко всхлипывает, хныча напоследок, а потом падает на МоддиЧата, пачкая их животы в собственной сперме. — Порядок? — Сойдёт, — бормочет он и морщится. Кожа у Модди тоже липкая, и он пахнет потом и горечью, хотя последним, наверное, несёт от Жирафа. Или, что вероятнее всего, от них обоих. В носу свербит и щиплет; в горло будто напихали бумаги, которая не просто сдавливает глотку, а еще и царапает её своими острыми краями. Жираф совсем чуть-чуть, капельку хочет всё переиграть — хочет выкинуть телефон в окно и Модди никогда не писать. Вместо этого он сползает с жаркого тела на простынь и к телефону тянется; без разрешения делает фотографию — растрёпанные кудри Модди на подушке, их блестящие плечи, жмущиеся друг к другу — и зависает. — Хочешь выложить? — интересуется Модди. — Хотел, — Жираф блокирует телефон, — но не буду. Его не переубеждают, даже не спрашивают ни о чём; Модди просто кивает, и Жираф переворачивается на бок, чуть ёжась от холода. Он не будет публиковать фото — Нео до сих пор подписан на него, он может увидеть, но хуже будет, если не увидит. Или, совсем кошмар, увидит и обрадуется за него. Напишет комментарий — слащавый, равнодушный, скрывающий истинную суть вещей. Жирафу хотелось… Да хоть чего-нибудь хотелось, хоть какого-то доказательства, что Нео не всё равно, что страдает не один только Жираф, что взаимность их чувств — пусть даже и слабых, пусть самых крошечных — не была лишь плодом ёбаных фантазий. Только Нео ни на что не реагирует. Он ведёт себя так, словно всё в порядке; и Жираф зря устраивает этот театр одного актёра. Потому что зритель здесь только один. Он сам. И там, где должно быть это загадочное «хоть что-нибудь», хоть какие-то эмоции — пусть злость, пусть обида, пусть ненависть — есть только тишина. И от этой тишины у Жирафа теперь диагноз — пус-то-та. А она прожорливая, эта троглодитка. Её ничем не накормить досыта, она высасывает всё до последней капли, как оголодавший бедняк из Средневековья, внезапно попавший на королевский пир. — Ты думаешь, что… — Я надеюсь, — поправляет Жираф. — Это глупо? Модди жмёт плечами. Он всегда молчит — своё не рассказывает, а на любопытство наглеющего периодами Жирафа неизменно говорит, что это только их дело. Его и Пугода. Как будто хочет оставить себе хоть крупицу этого обманчиво-сладкого «мы». — Это же пройдёт? Ну… Всё это? — Ты задаешь вопрос, на который я не знаю ответа, — хмыкает Модди. — Снова. — Лучше мне занять свой рот членом, да? — шутит Жираф, только улыбка выходит настолько фальшивой, что на языке почти чувствуется вязкая лимонная кислота. Скулы сводит, и его целиком передёргивает. Модди невесело фыркает. — Хорошо, что мы не бессмертны, правда? — Правда, — шепчет Жираф и торопливо закрывает глаза. Темнота под веками негостеприимная и тусклая. Оттуда хочется сбежать — он сбегает и тут же возвращается, потому что реальный мир куда более враждебный. Он напоминает обо всех ошибках — темнота эти ошибки показывает короткими вспышками. А реальный мир непредсказуем, и меняется он слишком быстро, и... И от человека зависит кое-как. Иногда кажется, что «как надо» случается всё, кроме Жирафа с Нео. Они вдвоём выбились из этой стройной системы, как баг из ровной строчки кода, как закорючка буквы «р» в слове «закорючка», как заноза, торчащая из пальца. Хотя, может, и не вдвоём. Может, один только Жираф из своей системы выбился. А Модди — из своей, но вращаются они, в какую сторону ни крути, своими орбитами, лишь иногда зацепляясь, чтобы снова разлететься, силой тяготения примагниченные к своим планетам. Им ничего не светит. — Подай сигареты. — Жираф проглатывает своё «пожалуйста», но Модди всё равно покорно шарит ладонью по тумбочке. Он морщится, когда слышит щёлканье зажигалки — колёсико заедает — но протягивает руку, прося поделиться. Они курят. Молчание забивается в волосы, ноздри, уши, дерёт горло хлеще, чем дым от первой выкуренной сигареты в нежные шестнадцать лет. Жираф жмурится, вслепую стряхивает пепел, и с этим же пеплом чувствует какую-то абсурдную родственную связь. — Надо бросать, — хрипло роняет Модди, и Жираф согласно кивает. Надо бросать, но ведь если ты знаешь, что ничего тебе не светит, как бросить то единственное, что освещает твой путь? — Останешься? — Жираф тушит сигарету прямо о простынь. Модди качает головой, а у Жирафа даже сил нет, чтобы своё облегчение замаскировать огорчением. — Будет паршиво, напишешь. — Модди уходит сам, не требуя, чтобы Жираф его провожал, и на прощание треплет по плечу. — Ты тоже, — бросает ему в спину Жираф. Модди кивает, не оборачиваясь, и исчезает из поля зрения. Дверь скоро хлопает, автоматически щёлкает замок… Жираф перекатывается на чужую половину постели, всё ещё хранящей остатки душного тепла, и вытягивает руку с зажигалкой перед собой. В комнате сумрачно — лампочки давно бы пора поменять, из трёх сейчас работает только одна, но это дело будет отложено до тех пор, пока и она не перегорит. Пламя вспыхивает, почти плюётся — оно такое яркое, что глаза начинают слезиться. Палец срывается с колёсика, и снова становится темно. Жираф отбрасывает зажигалку и сгребает подушку к груди. Ему кажется, что в желудке сейчас звенят тридцать серебряных монет, и его подташнивает, но Жираф упрямо повторяет сам себе, что проблема просто в алкогольном опьянении. Знает, конечно, что это неправда; но ведь он ничего никому не должен, и ему тоже никто ничего не должен. В списке должников у Жирафа только собственное сердце, которое не ёкает, когда Модди пишет ему спустя две недели, предлагая приехать, зато сжимается и болит, когда Жираф едет обратно к себе. И он прекрасно знает, почему. Оно ведь тоже.