Пару чёртовых часов.

Здесь, под челюстью, сильнее всего пахнет Чаном. Так сильно, что глаза закрываются невольно, наслаждаясь терпким запахом морского бриза и нового пластика, который осел на нем еще давно, с тех самых времен, когда Чан купил студию звукозаписи. Кончик носа легко скользит по нежной коже, зная, что доставляет щекотку, чтобы услышать хриплый выдох куда-то в плечо. Чан пьянит. Кончики пальцев медленно очерчивают явные мышцы груди, после неспеша соскальзывая грубыми ладонями по выпирающим от частого, тяжелого дыхания, ребрам. Его прикосновения невесомые, совсем лёгкие, будто крылья тысячи бабочек, что поселились где-то в районе живота давно, с их самой первой встречи. Он оставляет мягкий поцелуй рядом с бешено стучащей венкой, потом еще, под ушком, что даже в приглушенном свете горит ярким румянцем, и еще, еще, зная, что Чан обожает ласку и поцелуи, и совсем не желая останавливаться самому. Впалый живот напрягается резко, когда на солнечное сплетение ложится ладонь, но расслабляется сразу же, почти проглотив слегка болезненный стон. Чанбин тут же гладит сильный пресс, шепотом прося быть осторожнее, и скользит губами чуть ниже, чтобы оставить множество поцелуев на белоснежной ключице. Мягкие бедра сильнее обхватывают его талию, стоит лишь только коснутся выпирающих тазобедренных косточек кончиками пальцев. Со надавливает на них несильно, чувствуя, как поддается сильное тело его рукам, а после ведёт сухими ладонями по взмокшей от пота талии, гладя и фиксируя на месте одновременно. Легкими поцелуями поднимается выше, по шее и на не менее пылающую щеку, оставляя на самом пухлом месте тихий чмок. Отпускает слегка покрасневшую от хватки, кожу, и тянет к зажмуренному Чану, ласково проведя ладонью по мокрому лбу, пытаясь стереть соленые капли, что так и норовят скатиться на трепещущие ресницы. — Ты можешь подождать столько времени, сколько нужно. Я не тороплю тебя, — произносит тихо, оставляя ласковый поцелуй на кончике его носа. Вместо ответа, Чан плавной волной вскидывает бедра. Со видит, как дрожат его пухлые губы, которые он безрезультатно пытается поджать, чтобы не выдать едва сдерживаемые слезы. Чанбин понимает. И единственное, что он может сейчас сделать, это прильнуть к его губам в нежном поцелуе и снова двинуть бедрами, возобновляя неспешное движение после небольшого отдыха. Чан стонет глухо, тянется к его лицу дрожащими ладонями, чтобы обхватить мягкие щеки, и невольно приподнимает голову с серой от пота подушки, пытаясь продлить этот поцелуй как можно дольше. Теплая ладонь скользит с его щеки на светлый затылок, заботливо придерживая, чтобы Бан не напрягался, тем самым сделав себе больно. Глаза начинают слезиться еще сильнее от тихого внимания и заботы, что бесконечно дарит ему Со. Они целуются долго. Так долго, что когда Чанбин все же отпускает горячо покалывающие губы и аккуратно укладывает его обратно на простынь, все еще придерживая голову, Чан готов потерять сознание от нехватки воздуха. Он жмурится снова и с хрипящим стоном запрокидывает голову назад, открывая чувствительную шею на новый глубокий толчок в нем. У Со у самого темнеет в глазах, но то, как старший доверительно открывает ему свое самое уязвимое место, и то, как резко дёргается выпирающий от положения, кадык, он видит очень хорошо. Тяжело дыша, Чанбин медленно скользит по покрасневшей от жары груди выше, к белоснежной шее, накрывая такой соблазняющий кадык широкой ладонью. Сознание готово расплавится и вытечь через горящие от жарких стонов уши, стоит лишь почувствовать судорожный глоток под пальцами. Он не сжимает, не душит, но только гладит большим пальцем кожу под челюстью, что по температуре схожа с огнем. Чан приоткрывает веки, смотрит на него снизу вверх мокрыми глазами, совсем робко скользнув мозолистыми ладонями по чужим ребрам. Со наклоняется ниже, чтобы ему было удобнее и одобряюще, как-то подбадривающе касается кончика носа своим. Тот тянется снова выше, легко касаясь губами чужих, но в этом коротком моменте чувствуется столько боли и мольбы, что Чанбину приходится приложить не малые усилия, чтобы не пустить слезу. Он лишь снова перехватывает его губы, почти сразу скользнув языком в просяще приоткрытый рот, позволив изучающе скользить ладонями по своему телу в попытке запомнить все до мельчайших подробностей. Поцелуй все еще медленный и ласковый, но в нем они находят столько эмоций и чувств, столько безмолвных обещаний, что один из них все же не выдерживает. Стоит только Со отстраниться, как Чан резко отдергивает руки с его груди, пряча за ними лицо. Чанбин не видит, но уверен, что он плачет — это подтверждает сдавленный всхлип, который тот пытался подавить. — Чан-и, милый, — сипло от переполняющих его чувств зовёт младший, ласково зачесывая растрёпанные пряди его волос назад. — не нужно прятаться, — он оставляет мягкий поцелуй на открытом участке лба. — Это наша... последняя ночь вместе — слова даются невероятно тяжело, а Чан снизу начинает дрожать мелко, все еще подавляя участившиеся всхлипы и стоны от продолжающихся мелких толчков, из-за чего в комнате раздается протяжный скулеж. — Позволь мне насладиться тобой. Бан едва сдерживает рвущийся наружу плач, но все же позволяет убрать руки от лица и аккуратно зафиксировать их с двух сторон от головы, до боли кусая губу. Он чувствует горячее прикосновение губ к мокрому виску, к скуле, в уголок губ, а после и в сами губы, что оставляет на поврежденной зубами плоти фантомный отпечаток. — Ты моё солнце, любимый, — шепчет совсем тихо, будто рассказывает большой секрет и переплетает их пальцы, давая опору сходящему с ума от отчаяния Чану. — Не сдерживайся, Чан-и. Мне нужно слышать тебя, чтобы знать, как сделать тебе еще приятнее. Старший всхлипывает болезненно и отворачивается от него куда-то в сторону, неосознанно стараясь уйти от тяжелого взгляда, но ему некуда деться. Он всегда прекрасно слушается Чанбина, но Со все еще чувствует необъяснимый восторг, когда Чан медленно, но заметно отпускает себя, позволяя стонам и хныкам слетать с его губ беспрепятственно. Чанбин целует его, награждая за послушание. Узловатые пальцы цепляются за его спину и волосы так, будто Чан падает или тонет в своих слезах, но младший не останавливает его, понимая, что сейчас совершенно не время думать о том, что он случайно поцарапает кожу на спине. Пусть царапает. Пусть оставляет на нем как можно больше следов, как можно больше мокрых разводов где-то на плече, где все же прячет мокрое лицо Чан, чтобы Со как можно дольше видел на себе последствия сладких мук своего любимого. Чтобы чужие смотрели и знали, что он занят самым прекрасным и самым чудесным человеком на земле. Его Чаном. Мило названным Чан-и, и да, им все равно, что они ломают любые возрастные рамки. Главное, чтобы нравилось им. — Я люблю тебя, — шепчет Чанбин куда-то в линию челюсти, сцеловывая непрекращающиеся слезы с мягких щек. — Я... Я тоже... — бормочет Чан, жмурясь до разноцветных кругов перед глазами. — Люблю тебя. Так сильно люблю... Чанбин выдыхает горько и обнимает его, чувствуя, как старший снова зарывается мокрым носом в его шею, жалобно всхлипывая. *** Со проводит пятерней по мокрым от только что принятого душа волосам, открывая себе обзор на красивое личико. Смахивает каплю воды с его виска, не позволяя скатиться на слегка розовую из-за влажной жары щеку, и ласково подцепляет пальцем кончик носа. Чан фыркает тихо, но не возмущается, устало прижимаясь к широкому Чанбину. Наоборот, на его пухлых губах появляется маленькая, счастливая улыбка, от которой Со готов пойти и послать всех людей там, ведь оставлять Чана не хочется совсем. Но он лишь находит его теплую ладонь, и тянет к себе, оставляя на белых костяшках мягкий поцелуй. Бан не отрываясь следит за его действиями, уводя взгляд сразу, стоит только посмотреть в ответ. — Ты у меня самый красивый, — негромко говорит Чанбин, тут же поймав на себе возмущенный взгляд. Он прячет довольную улыбку, когда замечает на чужих скулах лёгкий румянец и, хитро прищурив глаза, продолжает: — Самый сильный, самый талантливый. Достался мне, и только мне. — и, как бы страшно за свою бедную жизнь ему не было, любовно тянет: — Никому тебя не отдам, малыш. Чан вспыхивает мгновенно, резко на руках поднимается, чтобы не сильно, но очень возмущенно приложиться кулаком к чужой груди. — Прекрати меня смущать, — смущенно шипит он, смотря сверху вниз на то, как смеется заливисто Чанбин, а после тянет его к себе за поясницу, укладывая обратно на свою грудь. — Мне просто очень нравится смотреть, как ты краснеешь, — по-доброму усмехается Со, безоруживающе улыбаясь. — Я бы прибил тебя, честное слово, — пыхтит Чан, сплетая их ноги под одеялом. — Правда? Тогда почему я еще жив? — интересуется младший, поправляя сползшее с чужих обнаженных ягодиц одеяло. — Потому, что... — тот замолкает резко, медленно ведет оценивающим взглядом с макушки до ключиц (дальше не даёт рассмотреть свое же тело), потом смотрит ему в глаза, и тихо произносит: — Я просто буду сильно скучать. И Чанбин мог бы посмеяться с этого ответа, продолжив шутливую перепалку, но почему-то не делает этого. Вздыхает тяжело, с тихой тоской, и зарывается пальцами в сырые волосы, мягко массируя загривок. Чан закрывает глаза, подставляясь под его прикосновения. Он вообще после оргазма — не важно, был ли он сверху или снизу — становится податливым, мягким таким, а Чанбин каждый раз не может прекратить его тискать. Вот и сейчас, он легко скользит кончиками пальцев по его подбородку, мягко улыбаясь. — Я тоже буду по тебе скучать, — шепчет тихо и приподнимается на мгновение, чтобы коснуться губами теплого лба. — Но ведь я уезжаю не навсегда? Это всего лишь восемнадцать месяцев. — Нет, это целых восемнадцать месяцев. — возражает хрипло, поджав губы. — Мне так мало тебя... — Милый, — Со так больно видеть его таким разбитым, но он понимает, что это было неизбежно. Рано или поздно им пришлось бы расстаться на какое-то время. — Я могу полюбить тебя еще раз. Хоть всю ночь. Знаю, этого недостаточно, но я больше ничего не могу сделать. Чан отводит взгляд. Он знал, что рано или поздно Чанбину придется пойти в армию. Но он оказался совершенно не готов, когда это все же произошло. Со сказал ему об этом неделю назад. С того самого времени он ужасно боится дня икс. И, как бы этого не хотелось, Чанбин уезжает завтра. Они не расставались все эти дни. Чан чувствовал себя навязчивым, но прекратить ходить хвостиком за младшим было выше его сил. Тем более, что Чанбин не просто не возражал, а наоборот - то за руку возьмет, то обнимет крепко, наплевав на косые взгляды окружающих. Он ведь тоже не железный, тоже любит и тоскует, понимая, что очень долгое время они не смогут видеться. Так как Бан гражданин Австралии, а не Кореи, закон об обязательной службе на него не распространяется. От этого легче не становится. И у них в распоряжении осталась одна ночь. Всего лишь пару жалких часов, с каждой минутой которых болезненное ощущение в районе груди становится все более тяжёлым. — Нет, нет, только не плач, прошу, — испуганно причитает Чанбин, обхватывая ладонями его лицо, как только карие глаза начинают заметно блестеть. — Солнце, я всегда буду рядом. Если не физически, то морально. Ты будешь чувствовать меня, ведь я навсегда останусь вот здесь, — он прикладывает два пальца к чужой груди, где должно находиться сердце. — Обещаю, что каждый свой увольнительный я проведу с тобой. Ты мне веришь? Чан тихо всхлипывает, но кивает мелко, пытаясь смахнуть слезинки с ресниц. Со подтягивает его к себе за талию, чтобы поймать дрожащие губы в мягком поцелуе. Час - это много. Но в их случае пара часов - лишь отсрочка неизбежного, что пролетит незамеченным в пару мгновений. У них есть лишь пару чёртовых часов на то, чтобы насладиться друг другом.