ВзаперТия

Первое, что поняла Селестия, оказавшись внутри — окончательно и бесповоротно — так это то, что тело Найтмер Мун было не просто заморожено. Оно было мертво. Не в том смысле, в котором мертва витрина или мертв ледяной дворец. В том смысле, в котором перестает работать механизм, но каждая его деталь помнит, для чего она была создана. Она чувствовала это каждым лучиком своего огонька, который теперь пульсировал где-то рядом с серебристым светом Луны. Два сознания, два источника магии, два голоса — и одно тело. Огромное, холодное, неподвижное тело аликорна, вмерзшее в трон. — Ну и что нам теперь делать? — голос Луны звучал непривычно. Он больше не метался между истерикой и шепотом. Он был спокойным. Усталым. Почти будничным. — Для начала — разобраться, что мы вообще можем, — ответила Селестия. — Я попробую осмотреться. Она осторожно расправила магические щупальца, пытаясь понять устройство этой новой для нее тюрьмы. Тело Найтмер Мун было лабиринтом — но теперь она была не чуждой в этом лабиринте, а его частью. Кости, мышцы, нервы, сосуды — все это было пронизано льдом, но лед не был враждебным. Он был просто… там. Тело ощущалось как старый, запущенный сад, заросший сорняками. — Сердце не бьется, — отметила Селестия. — Легкие не дышат. Кровь не циркулирует. Но магия… магия есть. Очень много магии. Она заменяет всё. — Я знаю, — тихо отозвалась Луна. — Я чувствовала это тысячелетиями. Магия не дает мне умереть. Но она не дает и жить. — Значит, нам нужно заставить ее работать на нас. — Как? Селестия задумалась. Вопрос был непростым. Она никогда не была ни целителем, ни некромантом. Она поднимала солнце, двигала небесные тела, создавала барьеры и порталы, управляла мощью Элементов Гармонии. Но оживлять замороженное тело… это было за пределами ее опыта. — Давай начнем с малого, — предложила она. — Попробуй пошевелить копытом. Не физически — магически. Представь, что магия — это мышцы. Что она сжимается и разжимается по твоему велению. Что она — проводник твоей воли, а не окоченевшие нервы. — Я пробовала. Тысячу лет пробовала. Ничего не выходит. — А теперь попробуй с моей помощью. Селестия направила свой мягкий золотистый свет в сгусток нервных клеток — туда, где когда-то зарождался импульс, затем бегущий по нитям нервных окончаний от мозга к конечности. Она не знала, правильно ли делает. Она импровизировала. Но магия слушалась ее — неохотно, но слушалась. Луна вздохнула — внутренним вздохом, не материальным, но от этого не менее реальным. — Я чувствую… что-то. Не движение. Но… тепло? Откуда здесь тепло? — Это я. Мое присутствие. Может быть, если я буду греть тебя изнутри, лед начнет таять. — Медленно. Очень медленно. Тысячелетиями. — У нас есть время. — У нас есть только время. В этом и проблема. Они замолчали. Два огонька пульсировали в унисон, согревая замерзшее тело изнутри. Селестия чувствовала, как лед вокруг копыта начинает подтаивать — на миллиметр, на волосок, но начинает. — Знаешь, — сказала Луна через какое-то время, — я всегда завидовала тебе. Твоей силе. Твоей уверенности. Твоей способности всегда знать, что делать. — Я не всегда знаю. — А кажется, что всегда. — Это потому, что я не показываю сомнения. Если правитель сомневается — подданные паникуют. — А теперь у нас нет подданных. — Теперь у нас нет подданных, — согласилась Селестия. — Так что я могу в открытую признаться: я понятия не имею, как разморозить это тело. Я просто пытаюсь делать хоть что-то. — Это… уже много. — Не льсти мне. — Я не льщу. Я просто… мне тысячи лет не с кем было поговорить. Совсем. Только лед и тишина. А теперь ты здесь, и ты говоришь со мной, и я… я просто рада. Даже если мы никогда не выберемся. Даже если навсегда останемся двумя огоньками в одном теле. — Не навсегда. — Откуда ты знаешь? — Потому что я Селестия. Я поднимала Солнце. Я двигала Луну. Я управляла небесными телами и судьбами народов. И я не позволю какой-то наледи диктовать мне, что делать. Луна тихо засмеялась — смехом беззвучным, но теплым. — Ну вот, а сама утверждаешь, что не всегда знаешь, что делать. Ты не изменилась. — А ты изменилась. — И в какую же сторону — неужто в лучшую? — Просто — в другую. Но это не плохо. Они снова замолчали. Селестия продолжала греть. Луна продолжала пытаться двигаться. Магия вязко, неторопливо текла по сосудам, заменяя кровь, где-то размораживая ледяные пробки, где-то ища обходные пути. — Может быть, — проговорила Луна медленно, — нам не нужно полностью размораживать тело. Может быть, достаточно разморозить суставы. Конечности. И глаза. И рот. — Чтобы мы могли двигаться и говорить? — Да. Остальное — потом. Сначала — базовые функции. — Это разумно. — Я могу быть разумной, когда не нахожусь в плену эмоций. — Я знаю. Селестия сосредоточилась на связках, сухожилиях и суставах. Тазобедренные, коленные, скакательные, путовые — все они были скованы льдом. Она направила туда свой свет, концентрируя тепло там, где оно было нужнее всего. Лед трещал. Не громко — едва слышно, на грани восприятия. Но он трещал. — Я чувствую, — прошептала Луна. — Копыто. Левое переднее. Оно… оно двигается. Совсем чуть-чуть. Но двигается. — Продолжай. Луна сосредоточилась. Магия, ее собственная, лунная, серебристая, потекла по нервам вслед за золотистым светом Селестии. Два потока соединились, переплелись, усилили друг друга. Копыто дернулось. Настоящее физическое движение. Первое за тысячелетия. — Получилось!.. — голос Луны дрожал от восторга. — Получилось! — Не останавливайся. — А ты не отвлекайся! — Я никуда не денусь. Они работали. Час за часом. День за днем. Селестия потеряла счет времени — внутри тела сестры оно текло иначе, подчиняясь не Солнцу и Луне, небесных циклов которых больше не существовало, а их общему ритму. Два огонька пульсировали в унисон, согревая, оживляя, возвращая к жизни то, что было мертво так долго. Лед отступал. Медленно. Неохотно. Но отступал. Сначала ожили копыта. Потом — суставы ног. Потом — крылья. Они больше не были приморожены к бокам; они могли сложиться и раскрыться, хотя для этого требовалось невероятное усилие. Потом — шея. Луна повернула голову в первый раз за тысячелетия, и хруст оледеневших позвонков показался ей самой прекрасной музыкой на свете. Мир стал постепенно обретать черты, штрих за штрихом проступая из непроницаемого мрака. — Я… кажется, я вижу зал, — прошептала она, стряхнув с ресниц снежинки, отчаянно пытаясь сфокусировать хрусталики чуть оттаявших глазных яблок. — Все очень размыто, но я вижу его по-настоящему. Не магическим зрением, а собственными глазами. Он… кажется, он такой же, как тогда. Только холоднее. — Ты можешь говорить? — Да. Горло еще деревянное, и в нем будто целый ворох колючек, но я могу. Слышишь меня? Гулкая вибрация потрясла стены их костяного убежища. — Слышу. — Ты где? Я тебя не вижу, только пустоту… — Я же внутри тебя. Помнишь? Две душки в одной тушке. — Ах да… — Мышцы морды дрогнули, ожившие настолько, чтобы изобразить подобие слабой улыбки. — Странное ощущение. Я чувствую тебя. Ты теплая. Как солнце, которого больше нет. — Солнце есть. Оно просто спит. Как и мы. — Разбудим? — Когда-нибудь. Сначала разбудим себя. Луна с хрустом кивнула. Осторожно, боясь повредить суставы, она попыталась оторвать копыта от подлокотников. Лед трещал, сопротивлялся, но поддавался. Одно копыто оторвалось. Второе. — Я… я могу встать? — Попробуй. Она попробовала. Тело слушалось — плохо, неуклюже, с креном и скрипом, но слушалось. Где-то позади раздался чудовищный треск, хруст, от которого, казалось, содрогнулся Кантерлот. — Ну вот… мало того, что ноги ломит, так еще и хвост отвалился, — с легкой досадой коньстатировала Луна. — Прости, я о нем забыла, — повинилась Селестия, действительно забывшая разогреть хвост. Теперь он жалкими обрывками волос и осколков льда безжизненно висел, тихо звеня и нарушая тяжелый тысячелетний покой дворца. Луна поднялась с трона. Пошатнулась. Удержалась на ногах. Сделала шаг. Второй. — Я иду, — прошептала она. — Я иду… — Молодец, — сказала Селестия. — А теперь — сядь обратно. Не перенапрягайся. — Но я только разогрелась!.. — Мы только начали. Впереди вечность. Не торопись… Луна помедлила, но послушалась. Осторожно водрузила еще плохо слушающееся тело обратно на трон. Закрыла глаза — веки больше не примерзали к глазам, и это было удивительное в своей значимости маленькое чудо. — Что дальше? — Дальше — будем размораживать остальное. Кровеносную систему. Сердце. Легкие. Мозг… Крови не будет, но рззогретая магия сможет ее заменить, и не придется постоянно греть. — Мозг в порядке. Я проверяла. — Уверена? — Я истерила тысячу лет. Мозг, способный истерить тысячу лет, — в полном порядке. Селестия рассмеялась. — Ты права. Пожалуй, это самый здоровый мозг из всех, что я знаю. — Ты знаешь только два. Мой и свой. — И оба — чокнутые. — Зато не одинокие. Два огонька пульсировали в унисон внутри замерзшего тела. Снаружи — лед, тьма и тишина. Внутри — тепло, свет и разговор двух сестер, которые не виделись тысячелетия и теперь не хотели замолкать ни на минуту. — Тия?.. — Да? — Спасибо, что пришла. — Спасибо, что дождалась. Они замолчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова стали не нужны. Лед продолжал таять. По миллиметру. По кристаллу. По секунде. Впереди была вечность. И теперь это звучало не как приговор, а как обещание.