Фантастический вальс

            Прикосновения были легкими, почти вежливыми, но она помнила, что дальше он будет смелее. Шаги становились ближе, ее дыхание сбилось, ноги подгибались, не способные держать ритм, и он, проверяя сколько она еще может выдержать, ускорял темп. Он считал ее слишком напряженной, а она его — слишком уверенным. Но в этом танце уверенность — единственное что имеет значение. Он мог ошибаться. Но в этом — никогда.             Старинные часы в западной башне били полночь, музыка только становилась громче, но музыкантов не было, она звучала изнутри — из стен, из тишины, натянутой между ними. Во дворце уже гасили свечи — служанки расходились, залы пустели, но свет в окнах башни горел ярче. Ветер блуждал в каменных галереях, пытаясь удержать порядок, который вот-вот должен был нарушиться.             Ей говорили, что подниматься сюда не стоит. Танцы при дворе — не заканчиваются с музыкой. Но отступить означало, что она боится. Но она поднимала вуаль, смотря страху в лицо.             Снова и снова поднималась по витиеватым лестницам, спиралью закручивающие ее мысли, сбивая дыхание, заставляя сердце в груди биться быстрее, громче, сильнее. А дверь напротив, поддавалась бесшумно, впуская ее в комнату, где стоя у окна, он встречал ее, озаряемый лунным светом.             В первый раз она опоздала — что он посмешил заметить. Она не была уверенна, что придет, но уже стояла там, наблюдая, как он делает шаг вперед, предлагая танец. Она могла рассмеяться, назвать это безумием, напомнить — что она дочь влиятельного дома, и хоть он принц или плебей, он не мог изменить того, что она обещана другому. Но вместо этого согласилась. Один танец. И он улыбнулся. Как улыбался все последующие их танцы. Как и на сегодняшний — девятый.             Тогда он касался едва ощутимо, сдержанно, проверяя, насколько она позволит ему приблизиться. И с каждым тактом, с каждым ее движением на встречу, он был смелее. Поэтому сейчас он притянул ее резко, не оставляя сомнений, только теплое дыхание — одно на двоих, только этот ритм, только из музыка, бьющая в уши. Или это была кровь?             Первый шаг — ее ладонь на его плече. Поворот — его пальцы скользят по ее спине, подталкивая к большему. Еще один — она не помнит, кто ведет, кто это начал. Движение — его голос у ее уха, шепчущий что-то, что ей не под силу было разобрать. Наклон — и они еще ближе, хотя казалось, что ближе некуда.             Она просит остановиться, на деле же не предпринимая ни одной попытки сопротивления. Он спрашивает «Вы правда этого хотите?». Но она не отвечает, и он не ждал ответа. Танец становится быстрее, жаднее, больше нет правил и границ. Только движения, изгибы и наклоны, притяжение, невозможное преодолеть или объяснить.             Они знают, чем это закончится. «Тогда зачем?» звучит от нее тихо, неуверенно. Всего на мгновение он останавливается, музыка давит и становится болезненной. От него звучит такое же тихое, но гораздо твердое «Потому, что вы всегда приходите». И они снова делают шаг навстречу друг другу. Без притворств и дистанции. Погружаясь в омут, созданный ими же, не дающий шанса оценивать здраво. Они знают, чем это закончится. Но уходят друг в друга с головой, снова и снова.             Она не замечает, что ее перчатки оказываются на полу, собранные с дотошной точностью волосы становятся растрепаны, рассыпаются по плечам, не замечает, как остатки осторожности исчезают, будто их не должно быть. Музыка срывается на бешеный темп. Остаются обрывки ощущений: холод камня под ладонями, жаркий голос у самого уха, движения резкие, заставляющие растворится в моменте.             Она не знает сколько это длилось. Часы. Минуты. Вечность. Как бы она хотела, чтобы это было вечно. Поэтому прежде уходящая с рассветом к себе — она осталась, не желая покидать башню, то место, где всегда следила за часами, теперь казавшиеся ненужными.             Утро всегда наступало слишком быстро. Непозволительно. Свет солнца с окна — жесткого яркий, издевающийся после ночи. Служанка дрожит, подавая чай и не смея поднять глаза.             Она уже знала.             В коридорах стояла тишина — не ночная, живая, после веселого вечера, а утренняя, тяжёлая, полная отчаяния и ожидания неизбежного. Двери были открыты, но люди исчезли. Или прятались. Её не сопровождали. Её вели. Зал суда оказался холоднее, чем она помнила, единожды побывав здесь когда-то очень давно. Те же лица. Те же люди, что улыбались ей на балах, теперь сидели неподвижно, словно статуи. Никто не смотрел прямо.             Он уже был там. Он не смотрел на нее, будто был ни причем. Будто ничего не произошло. Будто ночь не существовала. Или может, она существовала только для неё?             Обвинения звучат отдаленно, она не слушает, для нее все еще звучит музыка — где-то глубоко внутри, давая надежду, зазывая повторить, продолжить, никогда не заканчивать.             «Вы признаете вину?». Слишком громко в этом пространстве, слишком сложный вопрос, не предполагающий «да» или «нет», если прислушаться к отдаленной мелодии, звучащей в сердце. Вопрос висит в воздухе, и она даже забывает про него на секунду. Она может солгать, и сказать «нет». Может спасти себя — хотя бы попытаться. Он не слывет благородным мужем — ей простят. Но она не посмеет отрицать вину, потому что виноватых нет. Есть только их музыка. И она встречается с его взглядом и легкой ухмылкой.             Впервые за все утро, она видит его глаза, не выражающие ни страха, ни сожаления, ни раскаяния. В них только одно.             Приглашение — то же самое.             Еще один танец.             Музыка становится громче. На этот раз она не собирается останавливаться.             Она медленно делает вдох и следом прерывистый выдох.             — Если бы это был танец, — тихо, но решительно, — я бы станцевала его снова.