Помоги мне

Люцифер не помнил, какой сегодня день. В Аду время не текло, оно медленно гнило, превращаясь в вязкую субстанцию, в которой он тонул. Он лежал на огромной кровати, заваленной чертежами, обрывками атласных лент и золотой стружкой. Его пижамные штаны помялись, а некогда ослепительно белый жилет валялся где-то в углу, облепленный перьями. На прикроватной тумбочке стояла армия. Сотни чёрных глаз бездумно пялились в пустоту. Уточки. С рогами, с нимбами, в крошечных фраках и с вилками вместо рук. Люцифер взял одну из них — ту, что была в крошечном цилиндре, — и долго смотрел в её резиновое лицо. — Ты хотя бы не разочаровываешь, — прошептал он. Голос звучал надтреснуто, как старая грампластинка. Он попытался призвать огонь, чтобы просто согреть руки, но магия отозвалась неохотно. Вместо величественного пламени из кончиков пальцев вылетел лишь жалкий пучок искр и серый дым. Люцифер закрыл глаза. Внутри него была не тьма и не зло — там был вакуум. Огромная, звенящая пустота, оставшаяся после того, как его мечты о создании совершенного мира разбились о реальность грехопадения. Ему казалось, что он всё еще падает. Десять тысяч лет свободного падения. Небеса остались где-то там, за невидимым барьером, а здесь, внизу, его ждал только этот замок и бесконечное эхо собственных ошибок. В углу комнаты зазвонил телефон. Мелодия — дурацкая, цирковая, которую он сам поставил когда-то в порыве маниакального веселья — резала слух, как бритва по стеклу. На экране высветилось: "Чарли 🍎". Люцифер замер. Его сердце, которое он привык считать огрубевшим, болезненно сжалось. Он протянул руку к телефону, но пальцы задрожали. Он представил её лицо: полное надежды, такое похожее на него самого до Падения. И этот свет был для него невыносим. Он боялся, что если он прикоснется к её мечте своими испачканными в крови и депрессии руками, мечта просто рассыплется. Как всё, к чему он прикасался. Телефон замолк. Тишина, вернувшаяся в комнату, стала еще тяжелее. Люцифер медленно сполз с кровати на пол. Ему не хотелось есть, не хотелось пить, не хотелось править. Он чувствовал себя самозванцем на собственном троне. Гордыня, его главный грех, превратилась в свою уродливую изнанку — в абсолютное презрение к самому себе. Он подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел бледный, изможденный клоун с темными кругами под глазами. Шесть теней за его спиной — его крылья — казались не символом власти, а неподъемным грузом. Слишком тяжелые, чтобы лететь. Слишком грязные, чтобы быть ангельскими. Люцифер коснулся холодного стекла зеркала. — Ты ведь хотел свободы, верно? — спросил он свое отражение. — Получай. Ты свободен от всего. Даже от смысла. Он снова взял со стола незаконченную уточку и тонкий резец. Руки начали механически вырезать крошечные детали. Это было единственное, что удерживало его от того, чтобы окончательно раствориться в этом статичном аду. Пока он делает уточек, он существует. Пока он занят бессмысленным трудом, он может не думать о том, что Лилит ушла, что Небеса смеются, а его дочь строит отель для тех, кого он сам обрек на вечные муки. Он сел на пол среди перьев и пластика, прижал к груди очередную резиновую игрушку, которую не может сделать "правильной" уже неделю, и тихо, почти неслышно, заплакал — звук, который никогда не должен был издавать Король, но который был единственной честной вещью в этой проклятой комнате. Тишина после плача была еще страшнее самого крика. Она была плотной, как вата, забивающей уши и легкие. Люцифер сидел на полу, прислонившись спиной к холодному золоченому основанию кровати. Его пальцы судорожно сжимали уточку, глаза которой насмехались над его жалким состоянием. Насмехались над ним. Внезапно телефон на тумбочке снова слабо мигнул. На этот раз не звонок, а уведомление. Он протянул руку и разблокировал экран. На фото Чарли стояла рядом с каким-то грешником, широко улыбаясь. Она светилась. Той самой чистой, неистовой энергией, которая когда-то была и у него, пока он не принес в мир Свободную Волю и не увидел, как люди используют её, чтобы уничтожать друг друга. — Ты такая наивная, радость моя, — прошептал он, и слеза, сорвавшись, упала прямо на экран, искажая лицо дочери. — Ты думаешь, что можешь исправить то, что я сломал десять тысяч лет назад? Он зажмурился. Воспоминания о Падении всегда приходили именно в такие моменты. Это не было просто изгнанием. Это было ощущение, будто из тебя вырвали саму суть света, заменив её тяжелым, липким свинцом. Он помнил лица братьев — холодные, разочарованные. Помнил тишину Отца. Люцифер резко встал. Комната поплыла перед глазами от резкого движения. Его шатало. Внезапный приступ ярости на самого себя заставил его взмахнуть рукой, и гора резиновых уточек разлетелась по комнате, глухо стуча по ковру. — Хватит! — выдохнул он. — Хватит быть таким... жалким. Он подошел к шкафу, рывком вытащил свой белоснежный пиджак и накинул его на плечи. С помощью магии он заставил свои волосы лечь идеально, скрыл мешки под глазами иллюзией свежести и наклеил на лицо ту самую фирменную, широкую и пустую улыбку. Это было физически больно. Каждая мышца лица протестовала, крича о том, что она хочет просто опуститься вниз, в гримасу отчаяния. Но он был Королем. Он был Великим Искусителем. Шоуменом Ада. Он взял свою трость с набалдашником-яблоком и крутанул её в руках. Фокус. Вспышка красного дыма. В воздухе материализовался фейерверк, который тут же погас, оставив лишь запах серы. — Видишь? — сказал он своему отражению в зеркале. Отражение улыбалось в ответ, но глаза в нем были как две черные дыры, поглощающие свет. — Ты в порядке. Ты просто... немного устал от вечности. Он сделал шаг к двери, но остановился. Рука, сжимавшая трость, побелела от напряжения. Вся эта комната, весь этот замок, весь этот Ад были памятником его провалу. Он мог обмануть грешников, мог обмануть Оверлордов, мог, наверное, даже обмануть Чарли на пару часов... Но он не мог обмануть тишину, которая наступала, как только заканчивался фейерверк. Люцифер медленно опустил трость. Улыбка на мгновение дрогнула и сползла, обнажив изломанную линию губ. Он так и не вышел из комнаты. Вместо этого он снова опустился на край кровати, снял пиджак и аккуратно сложил его рядом. Спектакль отменялся. Зрителей не было. Была только темнота и тысячи желтых глаз резиновых уток, которые молча свидетельствовали о том, как медленно умирает бог, у которого отняли его небо. — Завтра, — пообещал он пустоте. — Завтра я обязательно ей перезвоню. Но это была ложь, которую так часто произносил Король Лжи. Потому что "завтра" в Аду никогда не наступало. Было только бесконечное, невыносимое "сейчас". Люцифер лег, не снимая одежды, прямо поверх груды чертежей и разбросанных перьев. Он выключил свет, но темнота не принесла облегчения — она лишь обнажила то, что скрывалось за декорациями дневной суеты. Сон не шел. Вместо него пришло Это. Сначала в ушах возник тонкий, сверлящий звон. Он не был звуком извне. Это был гул пустоты, вибрирующей внутри его собственной черепной коробки. Звук нарастал, превращаясь в тяжелый гул работающей турбины, который заполнял всё пространство, вытесняя мысли. Затем пришла тяжесть. Воздух в спальне внезапно стал плотным, как сырая земля. Люциферу казалось, что на его грудь положили могильную плиту весом в несколько тысячелетий. Каждый вдох давался с титаническим трудом, легкие словно наполнились жидким свинцом. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, потому что любое движение вызывало тошнотворное ощущение, будто его кости сделаны из хрупкого стекла, а кожа вот-вот лопнет от внутреннего давления. Его заглатывали мысли. Они не были логичными или последовательными. Это был вязкий поток из образов его падения, разочарованного взгляда Лилит и того бесконечного ужаса, который он сам принес в этот мир. "Зачем? Ради чего всё это?" — вопрос пульсировал в ритме его измученного сердца. В такие моменты небытие казалось не просто избавлением, а высшей наградой. Он, Король Ада, который видел миллиарды смертей, теперь сам страстно желал абсолютной тишины. Не просто смерти — ангелы не умирают так просто, — а полного стирания из ткани мироздания. Чтобы не было ни боли, ни памяти, ни этого звенящего одиночества. Чтобы этот груз ответственности и разочарования просто перестал существовать. Он часто смотрел на свои руки и представлял, как они сжимают ангельское оружие, способное поставить точку. Уточки. Взгляд Люцифера упал на ряды желтых фигурок в полумраке. Каждая из них была памятником его трусости и его силе одновременно. Каждая уточка была результатом приступа этой черной меланхолии. Когда мысли о конце становились невыносимыми, он брал в руки инструмент и начинал творить что-то бессмысленное, нелепое, яркое. Эти тысячи игрушек были его попыткой откупиться от смерти, занять руки, чтобы они не потянулись к клинку. Это были маленькие желтые якоря, удерживающие его в реальности, которая ему опротивела. — Ей будет лучше без меня, — прохрипел он в подушку. Мысль о Чарли была единственной нитью, связывающей его с жизнью, но сейчас и она превращалась в пытку. Он видел, как она справляется сама. Как она строит свой отель, как находит друзей, как борется за свою мечту. Она была сильной, яркой, живой — всем тем, чем он перестал быть давным-давно. В его извращенном депрессией сознании Чарли не нуждалась в "сломанном короле". Он чувствовал себя старой, позорной тайной, которую она вынуждена тащить на себе из чувства дочернего долга. "Ты для неё — обуза. Ты — тень, которая только загораживает ей солнце. Если ты исчезнешь, она поплачет, а потом вздохнет с облегчением", — шептал внутренний голос, и Люцифер верил ему. В этом состоянии ложь кажется единственной истиной. Он лежал, глядя в черный потолок, и звон в ушах становился невыносимым. Мир казался огромной, холодной машиной для перемалывания душ, и он был главным винтиком, который просто хотел сломаться. Но где-то глубоко, под слоями свинцовой тяжести и ненависти к себе, пульсировал крошечный огонек. Воспоминание о том, как Чарли улыбалась ему, когда была маленькой. Это было нелогично. Это было больно. Но именно это заставляло его продолжать дышать этим густым, удушливым воздухом Ада. Он не закрыл глаза до самого рассвета, который в Аду никогда не был настоящим, оставаясь наедине со своими демонами, которые были куда страшнее любых грешников за стенами его комнаты. Он продолжал существовать — не из любви к жизни, а из неспособности причинить Чарли последнюю, окончательную боль. Даже если был уверен, что она этого не заметит. *** — Ваше Величество, нам нужна помощь, — Вэгги смотрела на Люцифера с надеждой. — Вокс перешел все границы. Он блокирует наши сигналы, он травит Чарли в прямом эфире, он настраивает против отеля весь город. Мы не справляемся. Люцифер медленно поднял на неё пустые глаза. — Вэгги... ты же знаешь правила. Я — Король, но я не судья в мелких склоках грешников. Если я начну вмешиваться в их жизни, я... я могу всё испортить. Опять. Я не могу причинять им вред. Вэгги подошла ближе, её голос смягчился, но остался твердым: — Нам не нужно, чтобы вы его убивали. Просто... припугните его. Напомните этому телевизионному ублюдку, кто здесь настоящий правитель. Сделайте это ради Чарли. Ради Чарли. Это было единственное заклинание, которое всё ещё действовало на него. Вечером того же дня над башней "Ви" сгустились неестественно тяжелые золотистые тучи. Люцифер не прилагал усилий — он просто явился. Шесть крыльев раскрылись, затмевая неоновые огни города, а его аура была настолько тяжелой, что экраны по всему Пентаграмм-сити начали плавиться и идти помехами. Он не коснулся Вокса и пальцем, но когда он взглянул на него сверху вниз, в глазах короля полыхнуло древнее, первородное пламя серафима. Но это не подействовало. Вокс лишь рассмеялся, зная, что ему ничего не будет. А потом и Чарли всё узнала. Она ждала его в вестибюле. Её лицо не сияло благодарностью. Оно было искажено болью и гневом. — Чарли, милая, я... — начал он, пытаясь улыбнуться. — Хватит! — её крик заставил стены отеля содрогнуться. — Просто замолчи, папа! Она сделала шаг к нему, и Люцифер инстинктивно сжался. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, что ты только что уничтожил всё, за что я боролась месяцами?! Моя идея — искупление! Моя идея в том, что мы можем меняться через доброту и понимание! А что сделал ты? Ты пришел и просто напугал их до смерти! Ты показал им, что в этом мире по-прежнему правит только грубая сила и страх. Ты думаешь, ты помог мне? Нет! Ты снова всё испортил! Ты подтвердил их слова о том, что отель — это просто прихоть капризной принцессы, за спиной которой стоит страшный папочка-монстр. Теперь они не будут меня слушать, они будут просто бояться твоего гнева! Почему ты всегда такой? Почему ты не можешь просто быть рядом, поддерживать, верить в меня, вместо того чтобы врываться и разрушать мой путь своим высокомерием?! Ты не защитник, папа. Ты — причина, по которой никто здесь не верит в лучшее. Ты просто... ты снова сделал всё хуже. Ты всегда это делаешь! Уходи! Просто уходи к себе и не смей больше "помогать" мне! Люцифер не стал ничего говорить. Он заперся в замке и лежал там днями на пролёт. Внутри было темно. Он не зажигал свет. Трясущимися руками он нащупал пульт и включил телевизор. Он начал переключать каналы. Громкие комедии, старые черно-белые фильмы, бессмысленные ток-шоу. Ему нужно было заглушить звон в ушах. Ему нужно было, чтобы чьи-то чужие голоса, чьи-то чужие проблемы заполнили ту пустоту, которая выжигала его изнутри. Он сел на пол перед экраном, обняв колени. Свет от телевизора падал на его лицо, делая его мертвенно-бледным. На экране мелькали яркие картинки, кто-то смеялся, кто-то влюблялся, кто-то спасал мир. Люцифер смотрел фильм за фильмом, не воспринимая сюжет. Он просто впитывал шум. "Я не нужен ей", — билось в его голове в такт смене кадров. — "Я только всё порчу. Каждое мое действие — яд. Каждое мое слово — ложь". Он потянулся к одной из уточек, лежавших рядом, и сжал её так сильно, что резина жалобно пискнула. Этот звук был похож на его собственный внутренний крик. Экран мерцал. Главный герой фильма произносил какую-то пафосную речь о надежде, а Люцифер чувствовал, как его затягивает в черную воронку на полу. Смерть была бы такой легкой. Такой чистой. Просто перестать быть. Просто избавить Чарли от необходимости притворяться, что она любит своего сломленного, никчемного отца. Но он продолжал смотреть. Кадр за кадром. Фильм за фильмом. Пытаясь утонуть в чужих вымышленных жизнях, потому что его собственная превратилась в нескончаемый кошмар, из которого нельзя было проснуться. После нескольких суток, проведенных в липком, сером мареве самозабвения и абсолютной никчёмности, тишину захламленной комнаты прорезал резкий, почти вульгарный звук. Экран телефона, заляпанный отпечатками пальцев и тонким слоем пыли, вспыхнул ядовитым светом, а воздух наполнила назойливая, жизнерадостная мелодия. На дисплее, вопреки всем ожиданиям, высветилось заветное имя дочери. Сердце Люцифера, до этого едва теплившееся в груди, совершило болезненный кувырок. Дрожащими, бледными пальцами он поспешно, словно боясь, что видение исчезнет, принял вызов. — Привет, пап,— Голос дочери звучал странно, как-то отстраненно и плоско, но Люцифер был слишком ослеплен внезапным проблеском надежды, чтобы заметить подвох. — Давай встретимся? Я сейчас пришлю координаты. Нужно кое-что обсудить. В порыве лихорадочного, почти безумного счастья Владыка Ада даже не подумал о том, почему его вечно занятая дочь зовет его в центральный район Пентаграмм-Сити. Он не шел — он летел, на ходу поправляя измятый белый пиджак и пытаясь придать лицу выражение отеческой заботы, а не глубочайшего отчаяния. Но вместо теплых объятий его ждала холодная, расчетливая западня. Вспышка ослепительного неона, резкий запах озона и скрежет металла. Прежде чем Люцифер успел хотя бы призвать свое адское пламя, пространство вокруг него сжалось. Его заперли внутри массивной, пульсирующей лазурным светом колбы — чего-то среднего между гигантской лабораторной банкой и высокотехнологичным изолятором. Рядом, в паре метров от него, на тяжелом стуле сидел Радио-демон. Аластор... кажется, так его звали. Этот вечно ухмыляющийся грешник сейчас выглядел на удивление жалко. Вокс вальяжно расхаживал перед пленниками, его плоский монитор вместо лица сиял триумфом, но Люцифер почти не воспринимал его присутствие. Его взгляд был прикован к Аластору. Он вспомнил их последний разговор — колкий, полный яда и соперничества, после которого этот заносчивый олень покинул отель. Даже тут Люцифер умудрился всё испортить. — Начинаем шоу! — взвизгнул Вокс, и его голос исказился цифровыми помехами. Когда массивная машина загудела, набирая обороты, по телу Люцифера ударили первые разряды. Боль оказалась неописуемой. Она не просто жгла — она вгрызалась в нервные окончания раскаленными иглами, плавила кости в жидкий металл и выжигала мысли одну за другой, превращая сознание в чистый лист. И вдруг... Люцифер почувствовал нечто пугающее. Ему это "понравилось". Это не было мазохистским удовольствием или извращенным экстазом. Нет, восторг был в другом: в этот момент его истерзанный разум наконец-то замолчал. Оглушительный, яростный гул электричества вытеснил из головы всё остальное. Гневный голос Чарли, обвиняющий его в бесполезности, затих. Призрачный, полный немого укора лик Лилит растворился в ослепительно-белой вспышке агонии. Самоненависть, годами разъедавшая его душу, утонула в первобытном инстинкте выживания. Он полностью зациклился на боли. "Больно, больно, больно..." — пульсировало в висках в такт синим вспышкам, и это было спасением. Физическую боль можно было ощутить, её можно было локализовать в конкретном суставе или мышце. Она была честной, прямой и осязаемой. В отличие от бесконечной, бездонной пропасти в его сердце, у этой электрической пытки был предел. И в этом пределе Люцифер впервые за долгое время обрел покой. Часы мучений казались ему вечностью. Как бы боль не помогала заглушить мысли, Люцифер хотел отключиться. Силы покидали его, но новые разряды тока не давали ему потерять сознание. Ядовито-синие вспышки безжалостного электричества с треском впивались в его измученное тело, превращая каждое нервное окончание в раскаленный провод. Воздух в тесной, пропахшей озоном и жженой кожей камере стал невыносимо тяжелым, почти осязаемым. Металлические зажимы на запястьях впились в плоть до самых костей, а губы, искусанные в кровь, беззвучно шептали имена тех, кого он подвел. Когда генератор, издав предсмертный хриплый стон, наконец захлебнулся и затих, Люцифер не сразу осознал, что наступила тишина. С мучительным, душераздирающим стоном он навалился на дверцу всем своим весом. Стекло поддалось. Король ада буквально вывалился из чрева этой пыточной машины на опаленную, покрытую едким пеплом поверхность, рухнув на ледяной металл. Его тело всё еще сотрясала мелкая, бесконтрольная дрожь, а перед глазами плыли липкие черные пятна. Собрав последние силы, он выбрался на поверхность и сразу упал. Сквозь мутную пелену и оглушительный звон в ушах он увидел приближающийся яркий силуэт. Это была Чарли. Она подбежала к нему, на мгновение замирая рядом, и в её глазах промелькнула тень мимолетной тревоги. Опустившись на колено, она коснулась его плеча и тихо, почти машинально, выдохнула лишь одно короткое: "Пап?". Но не успел Люцифер даже попытаться ответить пересохшими губами, как внимание принцессы переключилось. В сияющем экране появилось изображение Пентиуса — преображенный, искупленный, сияющий небесной белизной. Лицо Чарли мгновенно озарилось восторженной, фанатичной радостью, и она, словно забыв о лежащем без сил отце, бросилась к змею, засыпая его вопросами и восторженными возгласами. Люцифер остался лежать в тени её триумфа, чувствуя, как холод одиночества пробирает его сильнее, чем недавний ток. *** Оставшись в привычном одиночестве своей захламленной комнаты, Люцифер почувствовал, как на него наваливается свинцовая тяжесть старых, невыносимых мыслей. В тишине голос его собственного подсознания становился оглушительным, напоминая о каждом провале, о каждой потере. Ему отчаянно не хватало того ослепляющего разряда тока, который на мгновение выжигал всё внутри, оставляя лишь чистую физическую муку. Его взгляд упал на острое, идеально заточенное лезвие для резки дерева, лежащее среди опилок. Дрожащая рука потянулась к инструменту. Металл был холодным и манящим. "Боль помогает... она единственная, кто не врет", — пронеслось в голове. Он медленно задрал рукав безупречно белого камзола, обнажая бледную кожу. Один резкий, уверенный надрез — и на поверхности расцвел первый золотой бутон боли. Люцифер облегченно выдохнул, чувствуя, как удушающая ментальная агония начинает отступать, сменяясь знакомым, почти интимным жжением. В этой добровольной пытке он снова обретал контроль. В этом кровавом ритуале он находил тишину, которую не мог дать ему весь остальной мир. Другой порез стал глубже, длиннее, мучительно-медленным. Тягучая, сияющая кровь, присущая лишь ангелам, тонкой, обжигающей полоской стекала на дерево, рисуя на полу причудливые, зловещие узоры. За вторым надрезом последовал третий, четвёртый, пятый... Каждый последующий взмах лезвия был отчаяннее и глубже предыдущего, словно Люцифер пытался дотянуться до самой сути своей боли, скрытой под слоями бессмертной плоти. Он остановился лишь тогда, когда на обеих руках не осталось ни единого живого, не тронутого сталью места. Весь пол вокруг него, испачканные ладони и некогда безупречные белые штаны были пропитаны этой драгоценной, мерцающей влагой. Люцифер сидел в густой, удушливой темноте мастерской, прислонившись спиной к холодному верстаку. Его остекленевший взгляд был намертво прикован к обшарпанной стене, где тени плясали свой безумный танец. Руки, лишенные сил, бессильно упали вдоль тела, а с рук продолжали срываться тяжелые, светящиеся капли. Раны пульсировали в такт его загнанному сердцу, отзываясь в теле вспышками тупого жжения. В ушах стоял невыносимый, тонкий звон, похожий на звук лопнувшей струны. Но в голове наконец-то воцарилась тишина. Ни одной мысли. Ни одного воспоминания о пренебрежении дочери или о собственной никчемности. Лишь спасительная пустота, вязкая темнота, бесконечный звон и чистая, кристаллизованная боль. Сознание Люцифера начало медленно соскальзывать в пропасть, и он провалился в тяжелый, лихорадочный сон. Но покоя не было и там. Мир вокруг него превратился в сюрреалистичный, искаженный кошмар. У него не было четких очертаний, всё вокруг плыло и двоилось, словно в объективе сломанной камеры. Люцифер чувствовал пугающую беспомощность — он больше не владел собственным телом. Его, словно сломанную марионетку с обрезанными нитями, швыряло из стороны в сторону в безвоздушном пространстве. Перед глазами, куда бы он ни повернулся, маячил один и тот же пугающий силуэт. Он был размыт, окутан густыми радиопомехами и статическим треском, но Люцифер безошибочно узнавал эти острые очертания оленьих рогов и вечный, хищный оскал. Это был Аластор. Радио-демон не приближался, он просто был везде одновременно, становясь частью этого безумного пространства. И этот силуэт пугающе манил. Затем всё вокруг начало стремительно расплываться, затягиваясь непроглядными, живыми черными тенями, которые щупальцами извивались у ног. Отовсюду — изнутри его собственной головы и из пульсирующей мглы снаружи — грянул многоголосый, издевательский смех. Грохочущая какофония фраз обрушилась на него, словно лавина: — Ты жалок... Слышишь? Несчастный, падший король... — Ты никому не нужен, Люцифер... Даже собственной дочери... — Ты бесполезен... Просто тень былого величия... Голоса становились всё громче, сливаясь в единый, раздирающий череп вопль. Казалось, голова вот-вот лопнет от этого давления, от этой концентрированной ненависти, облеченной в слова. Внезапно чьи-то ледяные, костлявые руки с нечеловеческой силой перехватили запястья Люцифера, вскидывая их вверх. Перед его лицом оказались его же собственные раны — глубокие, кровоточащие, позорные. Неизвестный голос прошипел прямо в ухо, обжигая холодом: — Посмотри на себя... Посмотри, какой ты жалкий. Терзаешь собственную плоть, трусливо убегая от проблем, которые сам же и создал. Король, ставший рабом своего ничтожества. Люцифер рванулся, пытаясь закричать, и в этот момент реальность с грохотом вернулась на место. Он резко распахнул глаза, едва не захлебнувшись от судорожного вдоха. Всё так же на полу, в той же гнетущей тишине комнаты. Окровавленные руки затекли и горели огнем, одежда прилипла к телу, пропитанная холодным потом и золотистой кровью. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а в глазах всё еще стоял первобытный, ледяной страх, который не могла заглушить даже самая глубокая рана. Внезапный, резкий стук в массивную дубовую дверь отозвался в голове Люцифера болезненным гонгом. — Пап? У тебя всё хорошо? Я слышала какой-то странный грохот... — голос Чарли звучал приглушенно, в нем сквозила нескрываемая, дрожащая тревога. Зайти внутрь без приглашения она всё еще не решалась. Только в этот миг, вынырнув из вязкого оцепенения, Люцифер осознал, какой хаос воцарился в его комнате. У его ног, в луже мерцающей золотистой крови, валялся коварный, остро заточенный нож. Повсюду были разбросаны обломки его творений: утки с печальными стеклянными глазами, разорванные старинные фолианты и груда фарфоровых безделушек, безжалостно сметенных с прикроватной тумбочки в состоянии забывчивости и боли. — Да, милая... не переживай, — его голос, обычно звонкий и властный, сейчас предательски дрогнул, сорвавшись на хрип. Он судорожно откашлялся, пытаясь придать тону фальшивую, натужную уверенность. — Со мной всё в полном порядке! Просто... небольшая неудача с новым проектом. Лихорадочно глядя на свои изуродованные руки, Люцифер поднялся, пошатываясь, как раненый зверь. В спешке он начал рыться в ящиках, разбрасывая инструменты, пока пальцы не наткнулись на холодную упаковку бинтов. "Она не должна этого видеть... Никогда. Только не её разочарование. Только не этот взгляд, полный жалости к своему никчемному отцу", — пульсировало в висках. — Хорошо... — Чарли помедлила за дверью, её голос звучал неуверенно. — Ты спустишься к нам? У нас сегодня невероятный наплыв гостей, столько новых душ ищут искупления! Вспоминая её недавние слова о том, что он совершенно не интересуется её мечтами и делами отеля, Люцифер закусил губу до новой порции крови. Он быстро ответил, дрожащими руками накладывая первый слой ткани на зияющие порезы: — Да, конечно, радость моя! Только приведу свой... королевский облик в надлежащий вид. Пять минут! Чарли еще несколько бесконечно долгих секунд стояла по ту сторону двери, ловя звуки его движений, а затем её тихие шаги удалились. Люцифер туго, почти до онемения, заматывал глубокие раны. Он хотел, чтобы давление было невыносимым, чтобы физическая боль от сжатия перекрывала всё остальное. Белоснежная ткань мигом пропитывалась густыми, сияющими пятнами, но он не обращал на это внимания. Когда дело было завершено, он направился к выходу, но внезапно замер посередине комнаты, дезориентированный и потерянный. "Куда я шёл? Я куда-то собирался?.. Ах да. Чарли. Отель. Гости". Пытаясь собрать осколки своего сознания и нацепить привычную маску безудержного веселья, Люцифер расправил плечи и вышел из своего убежища. Внизу кипела жизнь. Холл Отеля был забит пестрой толпой грешников: рогатые, многоглазые, покрытые чешуей и слизью, они стояли в длинной очереди, надеясь на чудо. Люцифер лавировал между ними, нацепив широкую, ослепительную улыбку, которая не касалась его пустых глаз. Он нервно кивал, перебрасывался короткими шутками. Его взгляд бегал по незнакомым лицам в поисках дочери. Внезапно краем глаза он уловил знакомый, ядовито-красный силуэт на балконе второго этажа. Он уже хотел повернуться, зная, что встретит этот высокомерный, всевидящий взгляд Радио-демона, но в этот момент дикая, разрывающая боль ударила в руки. Кровь, не сдерживаемая бинтами, начала просачиваться сквозь рукава его белого пиджака, расцветая на ткани зловещими золотыми пятнами. "Этого никто не должен видеть... Особенно этот проклятый олень с его вечной ухмылкой..." Вспышка ослепительного алого света — и Люцифер снова оказался в своей комнате. Маска фальшивого счастья мгновенно сползла с лица, когда душная, липкая тьма помещения вновь поглотила его. Здесь больше не пахло свежими яблоками и корицей, как раньше. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным едким запахом пота, пыли и металлическим ароматом свежей крови. Было невыносимо душно и находился здесь было невозможно, но Люциферу казалось, что он сам стал частью этого разложения. Бросив помятую шляпу прямо в пыль на полу, он быстро перебинтовал руки, как будто занимался этим каждый день, и метнулся к шкафчику возле окна. Достав бутылку дорогого вина, он тяжело опустился на край не заправленной кровати и с жадностью впился губами в горлышко. Он глотал терпкую, обжигающую жидкость так, словно на дне темного стекла скрывалось его единственное, последнее спасение от самого себя. Опьянение нахлынуло сразу, мягкой и мутной волной. Тело наконец расслабилось, а очертания комнаты поплыли, превращаясь в причудливый калейдоскоп. Бутылка быстро опустела. Ему требовалось еще, сознание требовало полной отключки. Недолго думая, Люцифер, пошатываясь и цепляясь за стены, снова вывалился из комнаты. Внизу суета поутихла. Гости разбрелись по своим номерам, и в холле остались лишь самые некоторые. Чарли с Вэгги увлеченно обсуждали какие-то списки, Хаск привычно протирал стаканы за стойкой, Ниффти со смехом носилась за очередным испуганным тараканом, и... Аластор. Он стоял в тени, опираясь на свой микрофон, и в его глазах светилось холодное любопытство. Заметив отца, Чарли радостно помахала ему рукой, но тут же осеклась, заметив его состояние. — Пап! Ты вернулся! А я думала, ты прилег отдохнуть, выглядел совсем измотанным... У тебя точно всё хорошо? — Да, Чарли... Я в полном... ик... идеальном порядке! — его голос звучал хрипло и вязко, слова наплывали друг на друга. Весь его вид: растрепанные волосы, мутный взгляд и нетвердая походка — кричал о катастрофе. Опираясь на резные перила, Люцифер начал медленно, опасно кренясь, спускаться по лестнице. — Как дела, милая? Все эти... грешники... заселились удачно? На последней ступеньке координация окончательно подвела его. Люцифер нелепо споткнулся о собственную ногу и мешком полетел на пол, но Чарли успела среагировать, подхватив его у самой земли. — Папа! Ты же еле на ногах стоишь! Что случилось? Ты... ты пьян?! — в её голосе смешались обида, страх и разочарование. За всем этим унизительным спектаклем с нескрываемым наслаждением наблюдал Аластор, чья улыбка, казалось, стала еще шире и острее. — С чего ты... ик... взяла? — Люцифер попытался сфокусировать взгляд на строгом лице дочери и выдавил из себя жалкое подобие улыбки. — Всего одна маленькая бутылочка. Королю нужно... расслабиться. Не переживай за меня. Недоверчиво и печально взглянув на отца, Чарли всё же выпустила его из рук и молча вернулась к Вэгги. Люцифер, едва переставляя ноги, поплелся к бару. С трудом взобравшись на высокий стул, он жестом потребовал у Хаска еще вина и в изнеможении уронил голову на сложенные руки. В тот же миг раны на запястьях отозвались яростной, пульсирующей болью, и он едва сдержал стон, чувствуя, как реальность снова начинает ускользать сквозь пальцы. Холод дерева немного остужал его пылающее лицо, но внутри всё продолжало плавиться и идти трещинами. Внезапно привычный гул бара прорезал резкий, пронзительный звук статического треска, а в нос ударил отчетливый запах озона и старой радиорубки. — У вас крайне... изнуренный вид, Ваше Величество, — раздался совсем рядом бархатисто-скрежещущий голос, искаженный характерными радиопомехами. Аластор возник из теней словно дурной сон, оскорбительно-безупречный в своем багровом сюртуке. Он стоял, изящно опираясь на микрофонную стойку, а его вечная, застывшая улыбка сейчас казалась Люциферу особенно острой, напоминающей ряд оскаленных лезвий. — А тебе-то... какое дело, олень недощипанный? — Люцифер с огромным трудом, превозмогая свинцовую тяжесть в шее, лениво повернул голову в его сторону. Его взгляд был затуманен алкоголем и лихорадочным блеском боли. — О, просто проявляю капельку вежливости и интереса, — Аластор склонил голову набок, и его глаза на мгновение превратились в радиоциферблаты, светящиеся ядовитым алым светом. — Согласитесь, это совсем не в вашем стиле — заявляться в холл в столь... плачевном, я бы даже сказал, разобранном состоянии. Устраивать подобный дешевый цирк перед постояльцами... Хотя, признаю, цирк — это ваша единственная и истинная стихия, не так ли? Эти слова, произнесенные с приторно-сладким сарказмом, ударили Люцифера прямо в цель. Гнев, подогретый вином, вспыхнул в нем яркой, но короткой искрой. Он резко отлип от стойки, пытаясь вернуть себе хотя бы тень былого величия, и угрожающе поднял дрожащий указательный палец. — Я тебе... такой цирк сейчас устрою, ты, ходячий антиквариат... что рога отвалятся... — Люцифер попытался встать в полный рост, но мир вокруг него вдруг совершил безумный, тошнотворный кувырок. Не рассчитав силы и совершенно потеряв связь с собственным телом, он качнулся назад. Высокий барный стул под ним жалобно скрипнул и опрокинулся. Люцифер, лишенный всякой опоры, с глухим, тяжелым стуком рухнул на пол, сильно ударившись затылком о холодный мрамор. Вспышка ослепительно-белого света на мгновение выжгла всё сознание. Голова раскалывалась, словно по ней ударили кузнечным молотом, а тело пронзила такая волна боли, что он перестал понимать, где верх, а где низ. Бинты на руках окончательно пропитались горячей, пульсирующей золотой кровью, которая теперь широкими пятнами расплывалась по белоснежной ткани его пиджака, превращая короля ада в изломанную, окровавленную куклу. Последнее, что он увидел сквозь пелену слез и тумана — это возвышающийся над ним силуэт Радио-демона, чья улыбка в лучах тусклых ламп отеля казалась еще более зловещей. Сознание, не выдержав этого позорного финала и удушающей пьяной мути, наконец сжалилось над падшим ангелом. Тьма, густая и милосердная, хлынула со всех сторон, погружая Люцифера в глубокое, беспросветное забытье. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно продираясь сквозь вязкую, черную патоку. Первым, что почувствовал Люцифер, был необычайный, почти стерильный покой. Он тяжело приоткрыл веки, ожидая увидеть тусклые, мигающие лампы бара или грязный, залитый выпивкой пол, но вместо этого его встретил безупречно чистый, жемчужно-белый потолок собственной спальни. В комнате царила непривычная, пугающая гармония. Тяжелые бархатные шторы были раздвинуты, и в настежь открытое окно врывался свежий, прохладный воздух, окончательно выветривший удушливый, медный запах застарелой крови и застоявшегося отчаяния. В комнате больше не было хаоса: сломанные утки исчезли, разбросанные инструменты лежали ровными рядами, а пыль, годами копившаяся на книжных полках, бесследно испарилась. Его руки, еще недавно представлявшие собой кровавое месиво, были туго и профессионально забинтованы белоснежной тканью, сквозь которую не просочилось ни единого золотистого пятнышка. Рядом, в глубоком вольтеровском кресле, восседал Аластор. Он выглядел подчеркнуто элегантно, держа в руках старинный фолиант в потрепанном кожаном переплете. Заметив малейшее движение короля, Радио-демон медленно перевернул страницу и перевел на него свой нечитаемый, пронзительный взгляд. — О, неужели наше сиятельство решило почтить нас своим пробуждением? — пропел он, и его голос, лишенный привычных помех, звучал странно мягко. — Как ваше драгоценное самочувствие? — Что... что произошло? — Люцифер приподнялся на локтях, дезориентировано озираясь. Голова больше не болела, а тело казалось подозрительно легким, почти невесомым. — Вы изволили совершить весьма эффектное падение со стула, — Аластор захлопнул книгу с сухим щелчком. — Удар о мрамор был столь звучным, что я почти позавидовал крепости вашего черепа. Ваши... прискорбные раны открылись, угрожая испортить этот безвкусно-белый пиджак окончательно. Можете воскурить мне благодарственные фимиамы за то, что ваша очаровательная дочь не застала этот финал великой комедии. Я заверил её, что лишь слегка помогу вам добраться до постели. Но, зайдя сюда... — Аластор брезгливо обвел пальцем пространство, — я осознал, насколько вы ничтожны, раз позволили своему убежищу превратиться в выгребную яму. Я счел своим долгом навести здесь подобие порядка. "Он... он действительно заботился обо мне?" — промелькнула в голове Люцифера дикая, нелепая мысль, принося с собой странное, колючее тепло. Но вдруг взгляд Аластора изменился. Его улыбка начала неестественно растягиваться, обнажая ряды острых, пожелтевших зубов, а зрачки сузились до едва заметных точек. Он наклонился к самому лицу Люцифера, и из его горла, словно из заезженной, хрипящей пластинки, начал вырываться монотонный, леденящий душу шепот: — Жалкий... Жалкий... Жалкий... Жалкий... Стены комнаты начали плавиться, стекая черной смолой. Повсюду раздался многоголосый, издевательский смех, бьющий по барабанным перепонкам. Люцифер в ужасе забился в угол кровати, наблюдая, как фигура Аластора распадается на черные лоскуты тени, растворяясь в воздухе. Мир вокруг окончательно рухнул в бездну. Из вязкой тьмы потянулись десятки костлявых, угольно-черных рук. Они с остервенением вцепились в его плечи, раздирая свежие бинты. Люцифер зажмурился, ожидая увидеть привычные порезы, но когда открыл глаза, из горла вырвался беззвучный крик. Его руки были раздроблены, превращены в сырое, гниющее мясо. Из глубоких, смердящих язв сочился желтоватый гной, а внутри, в самой глубине его плоти, копошились тысячи жирных, белесых червей, блестящих тараканов и трупных жуков. Они с чавканьем пожирали его божественную сущность, откладывая личинки в лопнувших сосудах и перемещаясь под кожей так уверенно, словно владели этим телом уже целую вечность. Люцифер резко распахнул глаза, едва не захлебнувшись собственным криком. Он лежал на холодном, грязном полу своей настоящей комнаты. Вокруг царил всё тот же невыносимый беспорядок: осколки фарфора, обрывки бумаги и пыльные утки. Возле кровати запеклась темная, липкая лужа золотистой крови. Кошмар отпускал его неохотно, оставляя после себя фантомный зуд под кожей. Король вскочил на ноги, тяжело дыша и выставив руки перед собой в защитном жесте. Бинты, которые он наложил сам, насквозь пропитались кровью и потемнели, став тяжелыми и жесткими, но никаких насекомых не было — только рваные, воспаленные края ран. — Неужели вам и правда доставляет такое извращенное удовольствие находиться в этом зловонном кошмаре, Ваше Величество? — раздался холодный, пропитанный статическими разрядами голос из самого темного угла комнаты. Аластор стоял там, неподвижный и безупречный, словно изваяние. Его трость-микрофон мягко светилась в полумраке, а в глазах-циферблатах читалось ледяное, почти научное любопытство. — Ты... ты мой очередной кошмар? — Люцифер лениво, с трудом сглатывая комок в горле, взглянул на незваного гостя. Его голос был едва слышен. — К вашему величайшему сожалению — нет, — Аластор сделал шаг вперед, и тени послушно скользнули за ним. — Я абсолютно реален. После того как вы столь грациозно рухнули в баре, я не смог не заметить... специфическое украшение на ваших манжетах. Не знаю, какая муха меня укусила, но я решил, что Чарли не стоит видеть своего отца в образе побитой собаки, истекающей золотом. Я перенес вас сюда. Аластор на мгновение замолчал, окинув брезгливым взглядом горы мусора вокруг Люцифера. — Советую вам собрать остатки своей воли, убраться в этом склепе и привести свой облик в соответствие с титулом, пока ваша дочь не решила проверить, как поживает её уставший родитель. У вас есть около десяти минут, прежде чем она постучит в дверь. Постояв еще мгновение и одарив Люцифера последним, невыносимо острым взглядом, Аластор растворился в тени, оставив после себя лишь слабый запах озона и эхо своего сухого, торжествующего смеха. Десять минут. Всего десять минут, чтобы превратить склеп в королевские покои. Эхо смеха Аластора еще вибрировало в воздухе, смешиваясь с сухим, механическим тиканьем настенных часов. Люцифер сорвался с места, едва не запутавшись в собственных полах пиджака. Паника, острая и липкая, как его собственная кровь, захлестнула сознание. — Нет-нет-нет, только не сегодня, только не Чарли, — бормотал он, лихорадочно озираясь. Он взмахнул дрожащей рукой, пытаясь призвать магию, но золотистые искры лишь бессильно пшикнули и погасли, рассыпавшись едким дымом. Сил не было. Резервуар был пуст, вычерпан до самого дна неделями плохого сна и самобичевания. Придется всё делать самому. Руками. Люцифер бросился к груде изуродованных резиновых уток. Он сгребал их охапками, не заботясь о том, что острые края разбитого фарфора впиваются в ладони. Швырял их под кровать, в шкафы, в сундуки — куда угодно, лишь бы с глаз долой. Один из ящиков заклинило. Он ударил по нему кулаком, и из горла вырвался хриплый полувсхлип. — Убирайся, — прошипел он, запихивая обрывки чертежей и залитые вином эскизы в камин. — Исчезни! Время утекало сквозь пальцы. Пять минут. Он взглянул на свои руки и замер. Старые бинты превратились в лохмотья, пропитанные тяжелой, сияющей сукровицей. Золотые капли срывались с кончиков пальцев, пачкая белоснежный ковер. Это было клеймо его слабости. Если Чарли увидит... если она поймет, что её отец — не сияющий король, а разваливающееся на части ничтожество... Он схватил с тумбочки рулон чистых бинтов. Зубами вцепился в край, сдирая старую повязку. Боль была отрезвляющей, резкой, как удар хлыстом. Оголенная плоть горела, пульсируя в такт сердцебиению. Не тратя времени на промывание ран, Люцифер начал наматывать новую ленту. Он делал это небрежно, грубо, стягивая так сильно, что пальцы начали неметь. Витки ложились неровно, перехлестывая друг друга, образуя уродливые узлы. Один слой, второй, третий... Золото всё равно пыталось просочиться сквозь белизну. — Еще... еще немного... — шептал он, кусая губы до крови. Оставалось три минуты. Люцифер схватил валявшуюся на полу трость и, навалившись на неё всем весом, заставил себя выпрямиться. Лихорадочным движением он натянул чистые белые перчатки. Ткань натянулась на распухших от тугих бинтов запястьях, но скрыла кровавый хаос. Он быстро застегнул пуговицы пиджака, пытаясь расправить смятую ткань, и провел пятерней по волосам, возвращая им подобие прически. Взгляд упал на зеркало. Из него на него смотрело привидение с лихорадочным блеском в глазах и мертвенно-бледной кожей. — Улыбайся, — приказал он своему отражению, и его губы растянулись в застывшей, вымученной гримасе. — Ты в порядке. Ты великий Люцифер Морнингстар. Ты... ты просто немного устал. Снаружи, в коридоре, послышались легкие, осторожные шаги. Знакомый ритм, который он узнал бы из тысячи. Тук-тук-тук. — Пап? Ты проснулся? Аластор сказал, что тебе нездоровится... можно войти? Люцифер замер, затаив дыхание. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он еще раз обвел взглядом комнату: беспорядок был скрыт лишь поверхностно, в воздухе всё еще пахло гарью, а под перчатками невыносимо зудели стянутые раны. — Да, Чарли! — его голос прозвучал слишком высоко, почти фальшиво, но он быстро взял себя в руки. — Входи, дорогая! Я как раз... э-э... занимался генеральной уборкой! Он сделал шаг к двери, молясь лишь об одном: чтобы бинты выдержали и золото не проступило сквозь ткань перчаток раньше, чем она уйдет. Дверь со скрипом отворилась, и в комнату впорхнула Чарли. Её присутствие всегда приносило с собой свет, но сейчас этот свет казался Люциферу ослепляющим, почти болезненным. Он стоял посреди ковра, вцепившись в свою трость так сильно, что костяшки пальцев под белой тканью перчаток должны были побелеть — если бы они не были туго стянуты слоями ткани. — Пап! — Чарли остановилась, оглядывая комнату. — Ого, ты... действительно затеял уборку? Тут немного... пахнет гарью. — О, это! — Люцифер издал короткий, нервный смешок, который больше походил на икоту. — Пустяки, дорогая! Просто небольшая производственная травма... одной из уточек. Решил, что ей не помешает немного огненного дыхания, и, ну, ты же знаешь, как это бывает! Энтузиазм! Ха-ха! Он сделал шаг навстречу, стараясь не хромать. Каждый мускул в его теле был натянут, как струна скрипки, готовая лопнуть в любую секунду. Под перчатками он чувствовал пугающее тепло — бинты намокали. Золотая кровь была густой и тяжелой, она уже наверняка пропитывала первый слой ткани. — Папа, ты какой-то... дерганый, — Чарли подошла ближе, её лицо исказилось от беспокойства. Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча. — Ты точно в порядке? Ты бледный. Даже бледнее, чем обычно. И Аластор сказал... — Аластор слишком много говорит для парня, у которого вместо радио в голове старые помехи! — перебил её Люцифер, чуть громче, чем следовало. Он инстинктивно отвел руки за спину, пряча ладони. — Я в полном порядке, Чарли! Просто... кофеиновый передоз. Ты же знаешь, идеи бьют ключом, некогда спать, некогда есть! Чарли прищурилась, вглядываясь в его лицо. — Но твои руки... почему ты в перчатках в помещении? И ты ими как-то странно шевелишь. Сердце Люцифера пропустило удар. Он почувствовал, как капля холодного пота скатилась по виску. — Стиль, детка! — он выставил одну руку вперед, стараясь, чтобы она не дрожала, и картинно поправил воротник. — Решил вернуться к истокам. Классический образ короля, понимаешь? Немного лоска, немного загадки... — Пап, — она сделала еще шаг, её голос стал тихим и серьезным. — Если тебе плохо или если ты снова... ну, закрываешься в себе... ты же знаешь, что можешь мне сказать? Мы в отеле для того, чтобы помогать друг другу. Люцифер почувствовал, как внутри него что-то надламывается. Ему хотелось упасть перед ней на колени, сорвать эти проклятые перчатки и закричать, как сильно ему больно — и физически, и в душе. Но он лишь шире растянул свою фальшивую улыбку. — Дорогая, я ценю это. Правда. Но я — Люцифер Морнингстар! — он топнул тростью, и по полу пробежала слабая золотистая искра. — У меня всё под контролем. Иди, у тебя наверняка куча дел с постояльцами. Не трать время на старика, который просто решил переставить мебель! Чарли еще несколько секунд стояла молча, явно сомневаясь. Она окинула взглядом комнату: всё выглядело чисто, если не заглядывать под кровать, откуда подозрительно торчал желтый резиновый клюв. — Ладно... — наконец выдохнула она, сдаваясь. — Но обещай, что спустишься к ужину. Вэгги приготовила что-то особенное. — Обещаю! — Люцифер замахал рукой, выпроваживая её к выходу. — Беги, солнышко моё! Когда дверь за Чарли наконец закрылась и звук её шагов затих в коридоре, маска мгновенно сползла с его лица. Улыбка превратилась в болезненный оскал. Люцифер пошатнулся и опустился на край кровати. Его дыхание стало прерывистым и хриплым. Он медленно поднял руки перед собой. На ладонях обеих перчаток, прямо по центру, начали расплываться едва заметные, но неумолимо растущие влажные пятна сияющего золотого цвета. Она не заметила. Он выдохнул, закрывая глаза, и спрятал лицо в окровавленных ладонях, чувствуя, как липкие бинты противно прилипают к коже. Он всё еще был королем. Но королем, который состоял из лжи, бинтов и страха перед собственной дочерью. Тишина, воцарившаяся после ухода Чарли, не была пустой. Она начала вибрировать. Тонкий, сверлящий череп писк, похожий на ультразвук или помехи в старом радиоприемнике, заставил Люцифера зажмуриться. Он содрал пропитанные золотом перчатки, и в ту же секунду из угла, где свет лампы не решался разогнать мрак, донесся отчетливый, синтетический смех. — О-хо-хо! Какое фиаско, Ваше Величество! — Голос Аластора прозвучал не снаружи, а словно прямиком из костей черепа. — В эфире экстренный выпуск: "Король Ада теряет запчасти"! Вы только посмотрите на этот беспорядок! Люцифер резко обернулся. В кресле у окна сидел Радио-демон. Он покачивал ногой, закинутой на колено, и вертел в пальцах свой посох. Его фигура слегка мерцала, как плохо настроенный телеканал, а по краям силуэта пробегали черные полосы "шума". — Тебя здесь нет, — прохрипел Люцифер, пятясь к раковине. — Убирайся из моей головы. — О, я бы с радостью, — Аластор мгновенно материализовался рядом с ним, отразившись в зеркале над раковиной. Но в зеркале его не было — там стоял только изможденный Люцифер, разговаривающий с пустотой. — Но у вас там так... просторно! Столько места для самобичевания и старых обид. Просто грех не заглянуть на огонек. Аластор наклонился к самому уху Люцифера, и звук его голоса сменился тяжелой, басовой статикой: — Посмотрите на свои руки, Самаэль. Это золото... оно пахнет поражением. Вы же знаете, что она заметила? — Демон указал на дверь, за которой скрылась Чарли. — Она видит, как вы рассыпаетесь. Она просто слишком вежлива, чтобы собирать ваши осколки веником. — Заткнись! — Люцифер замахнулся, но кулак прошел сквозь мерцающую проекцию Аластора и врезался в стекло. По зеркалу побежали трещины, искажая лицо Люцифера. Галлюцинация даже не шелохнулась. Аластор лишь театрально прикрыл рот ладонью, издав звук переключаемых каналов — от немого кино до ситкома с закадровым хохотом. — Какая экспрессия! — Аластор прошелся по комнате, его шаги не издавали звука, но сопровождались тихими щелчками статического электричества. — Но вернемся к главному вопросу: как долго вы собираетесь играть роль "Любящего Отца", пока ваш собственный свет не выжжет вас изнутри? Вы же пустышка. Красивая фарфоровая кукла в цилиндре. "Красивая?" Люцифер опустился на край ванны, обхватив голову руками. Золотая кровь пачкала его волосы, но голос в голове становился только громче, обрастая новыми слоями радио-помех. — Знаете, что самое забавное? — Аластор присел перед ним на корточки, его улыбка растянулась до неестественных пределов, обнажая ряды острых зубов. — Она ищет опору. А находит... вас. Это всё равно что пытаться построить деревянный дом на болоте. Вы тянете её на дно, Люцифер. Ваша боль — это якорь. — Она... она любит меня, — прошептал Король, задыхаясь. — Она любит идею о вас, — Аластор ударил посохом о пол, и по комнате пронеслась волна звуковых искажений. — Но шоу должно продолжаться! Вставайте, Ваше Величество. Утрите сопли, спрячьте свои гниющие раны под свежий слой ткани и выходите к столу. Наденьте свою фирменную улыбку! Ведь если не улыбаться... — Голос Аластора сорвался в демонический скрежет. — ...все поймут, что за кулисами уже давно никого нет. Люцифер вскинул голову. Комната была пуста. Никакого Аластора. Только разбитое зеркало, запах озона и тихий гул в ушах, подозрительно напоминающий далекую джазовую музыку тридцатых годов. Он посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали, но голос в голове — его собственный, но звучащий с интонациями Радио-демона — продолжал шептать: "Улыбайся, Люцифер. Улыбайся, пока они не услышат, как ты трещишь по швам". — Шоу должно продолжаться, — прошептал он своему отражению и вышел за дверь. Ужин в отеле был в самом разгаре. Слышался звон столовых приборов, громкий хохот Энджела Даста и ворчание Хаска. Люцифер впорхнул в зал, словно ни в чем не бывало. Он подсаживался то к одному, то к другому, фокусничал, превращая салфетки в маленьких поющих уточек, и то и дело прикладывался к бокалу с крепким яблочным сидром. Алкоголь приятно обжигал горло, на время заглушая ноющую боль в руке. Ему казалось, что он справляется. Он смеялся над шутками Чарли, подмигивал Вэгги и даже ни разу не съязвил в сторону пустого стула Аластора (Радио-демон, по своему обыкновению, где-то пропадал). Но в какой-то момент звук в зале внезапно исчез. Это произошло мгновенно. Смех Энджела оборвался на полуслове, свет ламп стал мертвенно-серым, а затем и вовсе почернел. Люцифер застыл с бокалом в руке. Его собственное сердце внезапно превратилось в огромный, тяжелый молот, который бил изнутри по ребрам: Тум-тум. Тум-тум. Этот звук заполнял всё пространство, отдаваясь невыносимым звоном в ушах. Он попытался вдохнуть, но легкие словно наполнились густым черным дымом. Из этого дыма, в самом конце длинного обеденного стола, соткалась фигура. Аластор. Он не двигался, не приближался, просто стоял там, опершись на свой микрофон. Его глаза-циферблаты светились ярко-красным, а рот был растянут в беззвучном, пугающем смехе. Радио-демон просто наблюдал, как Король Ада тонет в собственной панике, не в силах даже позвать на помощь. Люцифер зажмурился, вцепившись пальцами в край стола. «Это не по-настоящему, это просто усталость, это просто кровь...» — пульсировало в голове. — Пап? Папа, проснись. Теплое прикосновение к плечу пронзило холодный мрак. Люцифер вздрогнул и резко открыл глаза, едва не смахнув бокал на пол. Тьма исчезла. Вместо нее — мягкий свет настенных бра и обеспокоенное лицо Чарли. В столовой было тихо и пусто. Посуда была убрана, а за окнами стояла глубокая адская ночь. — Оу... я... — Люцифер потер глаза, чувствуя, что его лицо онемело от того, что он долго лежал на руке. — Который час? — Уже очень поздно, — мягко ответила Чарли. — Ты уснул прямо во время ужина. Мы хотели тебя разбудить, но ты выглядел таким... измотанным. Энджел даже пытался нацепить тебе на шляпу бантик, но Вэгги ему не позволила. Мы решили дать тебе отдохнуть прямо здесь, но сейчас уже пора в кровать. Тебе нужно нормально поспать, пап. Люцифер тяжело поднялся со стула. Ноги были ватными. — Да, ты права, дорогая. Старый добрый Люци просто... немного перебрал с весельем. Иди спать, я сейчас поднимусь к себе. Чарли еще раз внимательно посмотрела на него, явно чувствуя, что что-то не так, но лишь крепко обняла его на прощание и ушла. Когда её шаги стихли, Люцифер медленно посмотрел на свою правую руку, ту, что была под бинтами. Из-за того, что он долго спал в неудобной позе, рана снова открылась. Золотая нить крови просочилась сквозь белую ткань пиджака и теперь медленно капала на ковер. Он посмотрел в сторону того места, где во сне видел Аластора. Там было пусто. Но на спинке стула, где обычно сидел Радио-демон, лежало одно единственное красное перо. Люцифер подошел ближе и взял его в руки. Перо рассыпалось в его пальцах черным пеплом, оставив после себя слабый запах озона и статического электричества. Люцифер добрался до своей спальни, едва переставляя ноги. Каждое движение отдавалось тупой болью в раненой руке, но усталость была сильнее страха. Он не стал зажигать свет, просто скинул туфли и пиджак и рухнул на кровать, даже не потрудившись расправить одеяло. — Пожалуйста... — прошептал он в темноту, закрывая глаза. — Только не сегодня. Просто пустота. Пожалуйста. Его желание было услышано, но извращено. Пустота пришла, но она не была долгой. Он открыл глаза и обнаружил себя сидящим в собственном кресле в мастерской, но всё вокруг выглядело иначе. Стены казались выше, тени — гуще, а воздух вибрировал, как натянутая струна. Напротив него, за небольшим круглым столиком, сидел Аластор. Радио-демон выглядел пугающе буднично: он помешивал что-то в чашке, и его голос лился ровным, мягким потоком, перемежаясь легким треском старых пластинок. Это было похоже на... свидание? — ...и понимаете, Ваше Величество, в этом и заключается вся прелесть раннего джаза, — Аластор лучезарно улыбнулся, его зубы в полумраке казались неестественно белыми. — Эта непредсказуемость ритма! Когда труба внезапно взрывается высокой нотой, разрывая монотонность будней. Это как жизнь — или как падение. Никогда не знаешь, когда мелодия оборвется, не так ли? Люцифер его не слушал. Он чувствовал, как внутри закипает раздражение, смешанное с обреченностью. Этот олень, этот наглый выскочка начал проникать во все щели его сознания. Он был в его отеле, в его мыслях, а теперь и здесь, в самом сокровенном месте. Люцифер опустил голову, рассматривая свои ладони. Его пальцы казались ему чужими. Кожа была бледной, почти прозрачной, а под ней, вместо вен, пульсировало жидкое золото. Он медленно сгибал и разгибал пальцы, наблюдая за тем, как дрожат кончики. Каждое слово Аластора о музыке, о синкопах и ритмических рисунках впивалось в мозг маленькими иголками, но Люцифер упрямо игнорировал его присутствие, сосредоточив всё внимание на линиях на своих руках. Ему казалось, что если он ответит, если признает его реальность здесь, то Аластор победит окончательно. — Вы меня совсем не слушаете, — голос Аластора стал чуть тише, в нем проскользнула нотка наигранной обиды. — А ведь я говорю о гармонии. О том, как важно вовремя вступить в свою партию... Люцифер продолжал молчать, изучая тонкий шрам на большом пальце. Он ждал, когда этот бред закончится, когда радио-голос замолкнет. И внезапно это произошло. Тишина наступила так резко, что она буквально ударила Люцифера по барабанным перепонкам. Пропал треск статики, пропал звон ложечки о фарфор. Люцифер замер. Несколько секунд он всё еще смотрел на свои руки, боясь поднять взгляд. Наконец, не выдержав давящего безмолвия, он медленно поднял голову. Стул напротив был пуст. Чашка всё еще дымилась, но Аластора там не было. — Ал? — сорвалось с губ Люцифера. Голос прозвучал хрипло и жалко. В ту же секунду ледяные, костлявые пальцы обхватили его лицо со спины. Люцифер не успел даже вскрикнуть, как широкие ладони в красных перчатках накрыли его глаза, полностью лишая обзора. Мир исчез, остался только запах озона и гнили. — В джазе самое главное — финал, — прошептал голос Аластора прямо ему в ухо, но теперь это был не голос, а многослойный скрежет сотен радиоприемников. — Позвольте мне помочь вам увидеть настоящую картину! Боль была мгновенной и ослепляющей. Большие пальцы Аластора с чудовищной силой вдавились в глазницы Люцифера. Он почувствовал, как черепная коробка поддается, как кость начинает трещать под этим нечеловеческим давлением. Люцифер широко раскрыл рот, чтобы закричать, чтобы содрогнуть этот кошмар своим божественным гневом, но из горла вырвался лишь сдавленный, сипящий хрип. Его тело выгнулось дугой, он отчаянно забарахтался в кресле, пытаясь схватить невидимого мучителя за руки, сорвать их со своего лица, но его пальцы лишь рассекали холодный воздух. Когти Аластора впивались всё глубже, стремясь достать до самого мозга, превращая реальность в сплошной поток боли и золотых вспышек перед глазами. Люцифер рванулся в последний раз, чувствуя, как сознание меркнет, и... Он подскочил на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось в горле, а перед глазами всё еще плыли красные пятна. Он судорожно коснулся своего лица — глаза были на месте, целые, но веки дрожали, а глазницы ныли так, будто на них действительно кто-то давил. В комнате было тихо, только за окном завывал адский ветер, но Люциферу еще долго казалось, что в углу, в самой густой тени, всё еще звучит едва уловимое, шипящее эхо джазовой мелодии. *** Целыми днями Люцифер напоминал бледную, изможденную тень самого себя. Его некогда величественная осанка поникла, а на губах застыла фальшивая, натянутая улыбка, больше похожая на запекшуюся рану. Он старался казаться бодрым ради Чарли, но каждый мускул лица протестовал против этой лжи. Удивительно, но его физические увечья начали затягиваться с невероятной скоростью — плоть регенерировала, возвращая коже атласную гладкость, словно короткие вспышки тяжелого, лихорадочного сна даровали ему крупицы божественной силы. Люцифер отчаянно нуждался в том, чтобы выплеснуть накопленную горечь, поделиться с дочерью тем липким ужасом, что сковывал его по ночам. Но Чарли была поглощена заботами: в отель хлынул поток новых грешников, и она буквально светилась от утопического восторга. Глядя на ее сияющие глаза, Люцифер лишь сглатывал ком в горле. Ему оставалось лишь безмолвно стоять в тени, играя роль надежной опоры, пока внутри него медленно разверзалась бездна. А ночью... Ночью снова приходил он. В этот раз сновидение соткалось из призрачного марева на окраине Пентаграмм-Сити. Улицы, обычно пропахшие гарью и грехом, во сне выглядели иначе: мягкий неоновый свет расплывался, превращаясь в акварельные пятна. В руках Люцифер сжимал роскошный, тяжелый букет обсидиановых лилий, чьи лепестки казались вырезанными из бархата. Подарок Аластора. Радио-демон шел рядом, его губы шевелились, он что-то увлеченно рассказывал, но звуки доносились до Люцифера словно сквозь толщу вязкой, теплой воды. Окружающий мир потерял четкость, оставив лишь дразнящее ощущение близости. Главным было не то, что Аластор говорил, а то, как он смотрел. В его алых глазах не было привычного электрического блеска безумия — лишь глубокое, почти нежное спокойствие. Аластор почти невесомо, одними кончиками пальцев, коснулся ладони Люцифера, а затем уверенно переплел их пальцы. Они замерли, глядя друг на друга, и на мгновение Люциферу показалось, что он обрел утраченный рай. Но как только хрупкая вера в реальность этого счастья проросла в его сердце, сон начал искажаться. Вместо зрачков Аластора разверзлись бездонные, угольно-черные провалы. Раздался тошнотворный хруст — его шея неестественно надломилась, а изящные когти мгновенно удлинились, с яростной силой впиваясь в тонкие запястья падшего ангела. Кровь, густая и золотая, потекла по рукавам. Люцифер дернулся было назад, но стальная хватка была непоколебима. Тогда, вместо того чтобы бороться, он просто закрыл глаза. Он перестал сопротивляться боли, позволяя ей поглотить себя, и в этом странном смирении обрел покой, прежде чем окончательно проснуться в холодном поту. Тело регенерировало еще стремительнее. К утру от ран не осталось и следа. Он был отдохнувшим, но душевно — совершенно опустошенным. Следующая ночь подарила ему танец. Зал был залит мягким, дрожащим светом тысяч восковых свечей, чей медовый аромат смешивался с запахом старой бумаги и озона. Играла плавная, тягучая мелодия, похожая на колыбельную. Люцифер кружился в ритме вальса, ведомый уверенной рукой Аластора. Радио-демон направлял его так грациозно, словно они практиковали этот танец целую вечность. И Люцифер окончательно сдался. Он влюбился. Не в того желчного, заносчивого монстра, который расхаживал по вестибюлю отеля, выискивая малейший повод для ядовитой шутки в адрес короля. Нет, он полюбил этого призрака. Того, кто сейчас бережно поддерживал его за талию, чье дыхание он чувствовал на своем виске. Этот идеальный, заботливый образ стал для него единственным убежищем от невыносимой реальности. Казалось, в этом безупречном моменте ничто не может пойти не так. Всё было слишком сладко, слишком правильно. Люцифер прижался ближе к красному камзолу, желая, чтобы время остановилось навсегда. Он не хотел возвращаться в мир, где он — лишь мишень для насмешек. Но стоило этой мысли оформиться, как идиллия рухнула. Ветвистые рога Аластора с резким шорохом выросли до самого потолка и, подобно острым пикам, с хрустом вонзились в живот Люцифера. Но на этот раз он не вскрикнул. Глядя в искаженное лицо демона, Люцифер лишь блаженно улыбался, проваливаясь в спасительную пустоту небытия. Он знал: совсем скоро наступит следующая ночь, и он снова вернется в объятия своего мучителя. В реальной жизни их отношения напоминали затяжную войну на истощение. Они оставались заклятыми врагами, чей каждый диалог был пропитан взаимным презрением и едким сарказмом. Аластор не упускал случая высмеять "маленького короля", выставляя его беспомощным и нелепым перед гостями, а Люцифер в ответ осыпал его проклятиями, скрывая за гневом нарастающую дрожь в руках. Эта чудовищная дихотомия сводила его с ума. В реальности — ледяная ненависть и публичные унижения, во снах — ласка, нежность и почти осязаемая любовь. Люцифер настолько зациклился на этом контрасте, что реальный мир начал казаться ему досадной помехой. Он всё чаще запирался в своей комнате, погружая ее в вечный мрак, лишь бы поскорее уснуть. Его больше не пугала физическая боль в конце сновидений — он воспринимал ее как необходимую плату за возможность хоть на миг почувствовать себя любимым тем, кто наяву мечтал лишь о его падении. Но однажды ночью призрачная архитектура его грез претерпела роковое искажение. Всё изменилось, когда тонкая грань между иллюзией и реальностью натянулась до предела, грозя лопнуть с оглушительным звоном. Они снова сидели за тем же изящным столом из темного дерева, инкрустированным перламутром, как и в самый первый раз. Но теперь это не был монолог или пустая тишина — это был живой, пульсирующий диалог. Они говорили обо всём на свете: о падении звезд, о горечи разочарований, о тайнах, которые грешники уносят с собой в могилу. Люцифер чувствовал, как внутри него распускается редкое, почти забытое чувство защищенности. — Но та резиновая уточка... знаешь, она вышла какой-то угловатой, совсем не такой жизнерадостной, как я задумывал, — Люцифер увлеченно жестикулировал, описывая свои очередные творения. Его глаза сияли лихорадочным блеском. Однако, стоило ему поймать на себе прямой, немигающий взгляд Аластора, как слова застряли в горле. Радио-демон замер, завороженно вглядываясь в золотистые, подернутые влагой ангельские глаза. Люцифер внутренне сжался, ожидая привычного финала: сейчас мир треснет, когти вонзятся в плоть, и он проснется от невыносимой боли, возвращаясь в серые будни отеля, где настоящий Аластор снова одарит его лишь ядовитой усмешкой. Но вместо агонии наступила тишина, наполненная ароматом горького какао и старой бумаги. Аластор медленно поднялся со своего места. Его движения были текучими, лишенными привычной дерганой механистичности. Он подошел к Люциферу, на мгновение замер, склонив голову набок, а затем бережно коснулся его лица. Прежде чем Люцифер успел осознать происходящее, губы Аластора накрыли его собственные. Поцелуй был невесомым, прохладным и бесконечно ласковым. Не раздумывая ни секунды, Люцифер ответил, отчаянно вцепившись пальцами в воротник алого камзола, обвивая шею демона, боясь отпустить это мгновение. Аластор легко, словно пушинку, подхватил короля на руки и понес к огромной кровати с балдахином из тяжелого бархата. Как только спина Люцифера соприкоснулась с прохладными, накрахмаленными простынями, в его затуманенном разуме вспыхнула тревожная искра. Он внезапно понял, к чему ведет эта нарастающая близость. Страх осквернить этот хрупкий, идеализированный образ чем-то плотским и приземленным ударил в голову, как ледяной душ. Люцифер не желал секса. Он боялся разрушить магию заботы, превратив её в обыденную похоть. Собрав всю свою волю в кулак, он совершил рывок — и вырвался из объятий сна. Он очнулся в своей настоящей комнате, утопающей в густом сумраке. Сдавленный всхлип вырвался из груди. Люцифер забился в самый дальний угол кровати, подтянув колени к подбородку и обхватив себя руками. Его тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь. Перед глазами стояла пелена жгучих слез от осознания страшной мысли: он сам всё разрушил. Возможно, теперь этот ласковый Аластор больше никогда не вернется. Он не хотел опошлять тот чистый, светлый идеал, который сам же и взрастил в своем воображении. Для него Аластор из снов был святыней, убежищем, единственным местом, где его, Люцифера, принимали и любили без условий и насмешек. Весь следующий день он не выходил из комнаты. Он панически боялся столкнуться с реальным Аластором в коридоре. Как смотреть в эти бесчувственные красные глаза после того, что он ощущал ночью? На его лице теперь читались не следы регенерации, а липкий страх и крайняя степень нервного истощения. Вторую ночь он не спал вовсе. На его столе теперь теснилась целая армия — уже не уточек, а пустых фаянсовых чашек с коричневым осадком от выпитого кофе. Комната была заполнена едким запахом кофеина и пыли. Где-то на фоне невнятно бормотал телевизор, создавая иллюзию присутствия других людей. Люцифер лихорадочно мастерил новых уток, его пальцы в пятнах краски и клея дрожали, но он продолжал работать, лишь бы не закрыть глаза. Сон стал для него запретным плодом, одновременно желанным и пугающим. Но, запираясь от мира и собственных грез, Люцифер медленно терял рассудок. Тишина начала обретать голос. Сначала это были едва слышимые помехи радио, доносящиеся из пустых углов, затем — мимолетные тени с ветвистыми рогами, мелькающие на периферии зрения. Галлюцинации стали плотными, осязаемыми. Они больше не исчезали, когда он моргал. Призрачный Аластор теперь сидел в его кресле, молча наблюдая за ним, или стоял у окна, отражаясь в стекле, которого не касался свет. Граница между "здесь" и "там" окончательно стерлась. Каждый день в дверь робко стучала Чарли. Ее голос, полный искренней боли и заботы, доносился словно из другого измерения. — Папа? Ты там? Мы не видели тебя уже больше недели... Пожалуйста, выйди, мы все очень волнуемся. Люцифер каждый раз хрипло выдавливал из себя дежурные оправдания: "Я просто немного приболел", "У меня творческий кризис, дорогая, скоро выйду". И Чарли, веря в его силу, уходила, оставляя его один на один с его безумием. Она даже в самом страшном кошмаре не могла представить, какой хоррор разворачивается за этой запертой дверью, где падший ангел медленно умирал в объятиях галлюцинаций своего главного врага. Не в силах больше выносить присутствие призрачного Аластора, который, казалось, окончательно приватизировал каждый угол его сознания и комнаты, Люцифер решился на отчаянный шаг. Он вышел наружу. Его облик внушал ужас: под глазами пролегли иссиня-черные тени, на лице — неопрятная колючая щетина, а взгляд, некогда искрившийся божественным огнем, теперь напоминал два разбитых, пустых зеркала. В них не осталось ничего, кроме бездонной, высасывающей жизнь усталости. Он тяжело опустился на высокий стул у барной стойки и, не глядя на Хаска, хрипло попросил чего-нибудь покрепче. Он даже не заметил, что в паре футов от него, вальяжно помешивая свой напиток, сидел Аластор. Настоящий. Живой. Изощренно-реальный. — Даже не поздороваетесь, Ваше Величество? Неужели решили сменить амплуа и вместо привычного цирка устроить нам траурную процессию? — Аластор уже приготовил очередную порцию яда, предвкушая забавную перепалку, но Люцифер прервал его на полуслове. — Заткнись. Просто... ради всего святого, заткнись. Пожалуйста, — голос короля дрожал, он звучал так, словно каждое слово стоило ему последних крупиц рассудка. Люцифер уронил голову на сцепленные руки, ожидая нового шквала насмешек. Но Аластор, к удивлению, замолчал. В воцарившейся тишине Люцифер на мгновение рискнул поднять глаза. На секунду ему показалось, что перед ним тот самый Аластор из его снов — нежный, понимающий, готовый подхватить на руки... Но это была лишь вспышка безумия. Он понимал: перед ним монстр. Воспоминания о снах нахлынули с новой силой: зал, свечи, вкус губ, тепло простыней... Люцифера пробила такая мощная судорога паники, что воздух в легких превратился в свинец. Он не мог находиться рядом с этим существом. Не притронувшись к выпивке, король сорвался с места и бросился в свою комнату. Захлопнув дверь, он сполз по ней на пол, судорожно сжимая ткань своего пиджака. Грудную клетку сдавило невидимым прессом. Сердце колотилось так неистово, что казалось, ребра вот-вот треснут. Дыхание превратилось в рваные, свистящие всхлипы. Взгляд Люцифера заметался по комнате и остановился на холодном блеске ангельского клинка, забытого на столе. «Боль заглушит мысли... Боль — это реальность... Только через боль я пойму, что я еще здесь...» Дрожащими пальцами он перехватил рукоять. Оголив предплечье, он сделал первый, глубокий порез. Золотая кровь брызнула на ковер. От осознания того, что он снова сорвался в эту бездну, стало еще невыносимее. Он сел на пол, но нож не выпустил. Один порез, второй, пятый... Он кромсал собственную плоть с каким-то мазохистским остервенением, но ментальный ад не отступал. У Люцифера началась полноценная истерика. Слезы заливали лицо, смешиваясь с золотым сиянием крови. — Наш король снова взялся за старые привычки? — раздался вкрадчивый голос из темного угла. Люцифер даже не обернулся. Он лишь сильнее вцепился в собственные волосы, сжимаясь в комок. — Нет! Прошу, только не сейчас! Пошел прочь из моей головы! Убирайся! — Я реален, — голос Аластора прозвучал непривычно твердо, без радио-помех. — Абсолютно реален, Люцифер. — Ты лжешь! — закричал король, захлебываясь рыданиями. — Ты всегда так говоришь во сне! Ты — плод моего больного мозга! — Мне действительно любопытно узнать, что же довело вас до такого состояния, — продолжал голос, приближаясь. — Неужели ваши галлюцинации, связанные со мной, зашли так далеко? Этот спокойный, анализирующий тон стал последней каплей. Люцифер, ведомый чистым инстинктом самосохранения и безумием, вскочил. Не осознавая, что делает, он вложил всю свою колоссальную, накопленную веками и сгущенную болью силу в один мощный энергетический разряд. Сгусток ослепительного золотого света ударил в фигуру Аластора. Радио-демон, не ожидавший такой яростной и хаотичной атаки от сломленного короля, не успел выставить защиту. Его отшвырнуло к противоположной стене с сокрушительной силой. Люцифер замер, ожидая, что сейчас галлюцинация рассеется, превратившись в дым. Но Аластор остался лежать. Неподвижно. Его трость-микрофон с тихим звоном откатилась в сторону. Король, пошатываясь, подошел к телу. Страх, холодный и липкий, начал вытеснять безумие. Он опустился на колени, его окровавленные руки коснулись шеи демона, пытаясь нащупать пульс. Тишина. Мертвая, абсолютная тишина. Ни ритма сердца, ни привычного гула помех. — Нет... Нет-нет-нет... Ты просто галлюцинация! — Люцифер начал трясти Аластора за плечи. — Почему ты не исчезаешь?! Почему ты такой тяжелый?! Исчезни! Сгинь! Дверь в комнату распахнулась. На пороге стояли Чарли и Вэгги, привлеченные грохотом и криком. Увиденная картина лишила их дара речи. Чарли первой преодолела оцепенение и бросилась к отцу. — Папа! О Боже, папа, я здесь! Что случилось?! Но Люцифер ее не видел. Он продолжал сжимать безжизненную руку Аластора, умоляя его проснуться или раствориться. — Ты нереален! Всё это — сон! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ИСЧЕЗАЕШЬ?! Чарли крепко обняла отца, пытаясь удержать его от падения в полную пропасть. Только сейчас она увидела, что его руки буквально изрезаны, а золотое сияние свежей крови заливает всё вокруг. Ее сердце сжалось от ужаса и вины. Она поняла всё: и почему он прятался, и почему его глаза были такими пустыми. Он медленно уничтожал себя изнутри, и теперь это выплеснулось наружу. Люцифер продолжал кричать, раскачиваясь из стороны в сторону. В какой-то момент он попытался сконцентрировать магию, чтобы исцелить лежащего перед ним демона, но магия ангела, рожденная из чистого саморазрушения, лишь бессильно искрила. Он не мог исправить то, что сотворил в приступе безумия. Его истощенное тело и дух больше не подчинялись ему. Король Ада рыдал над телом своего врага, который во снах был его единственным утешением, а в реальности стал его случайной жертвой. Аластор был мертв. И вместе с ним умерла последняя надежда Люцифера отличить правду от кошмара.