Поцелуй мое забрало

Следующая пятница подкралась как-то незаметно. Илья после смены заскочил в магазин, набрал всего по привычной схеме: роллы, пиво, что-то на завтрак, сладкое для мелкого, сигареты себе. Дома быстро разложил всё на кухне, переоделся в домашнее и сел ждать. В восемь ноль-ноль заорал домофон. — Дядя! Я на месте! — радостно проорал Савелий. — Встречай давай! Илья нажал кнопку, открыл дверь и приготовился к обычной картине: лифт открывается, из него вылетает это стихийное бедствие, швыряет куртку куда попало, рюкзак — в угол, самого — на кухню. Но когда двери лифта разъехались, он даже завис на секунду. Из лифта вышло нечто совершенно невообразимое. На Савелии была толстовка. Огромная. Явно на несколько размеров больше, чем надо. Мятного цвета, мягкая с виду, с капюшоном, на котором торчали два совершенно идиотских уха — то ли заячьих, то ли медвежьих, чёрт их разберёт. Толстовка висела на нём мешком, рукава закрывали ладони, подол почти доставал до колен. И во всём этом Савелий выглядел как игрушка, которую кто-то случайно постирал на неправильном режиме и теперь она стала ещё более нелепой и трогательной. — Ну как? — Савелий развёл руки в стороны, демонстрируя обновку. — Охуенно же? Илья молча смотрел на эти дурацкие уши, на этот мятный цвет, который делал Савелия ещё бледнее и тоньше, на рукава, из которых торчали только кончики пальцев. Внутри что-то неприятно и сладко ёкнуло. — Ты что купил? — спросил он наконец, стараясь сохранить спокойное лицо. — Там размера поменьше не нашлось? — Дядя, ты вообще не шаришь, — Савелий закатил глаза и прошёл в квартиру. — Это оверсайз. Так и надо. Сейчас чем больше — тем лучше. — А уши зачем? — Это не уши, это стиль, — важно заявил Савелий, трогая одно из них. — Для уюта. Для атмосферы. Для того, чтобы ты офигел. — Я и офигел, — честно сказал Илья. Савелий довольно оскалился. — Вот. Значит, всё правильно сделал. Он прошлёпал на кухню и плюхнулся на стул. Снял капюшон — и толстовка окончательно превратилась в мягкий мешок, из которого торчали только голова и руки. Илья сел напротив, налил себе водки, Савелию — пива и снова уставился на него. — Ну и как ты в этом есть собираешься? — А вот так, — Савелий деловито закатал рукава до локтей, обнажив тонкие запястья, и схватил ролл. — Видишь? Всё продумано. Он жрал как обычно — бодро, азартно, с полным ощущением, что еда создана лично для него. А Илья поймал себя на том, что снова не может отвести взгляд. Этот мелкий придурок в дурацкой мятной толстовке с ушами выглядел настолько мило и хрупко, что хотелось либо затискать его до хруста, либо завернуть в плед и больше никуда не выпускать. — Чего смотришь? — спросил Савелий, заметив его взгляд. — Ничего, — буркнул Илья. — Жри давай. — Ага, — Савелий доел ролл, запил пивом и довольно откинулся на спинку стула. — Дядя, а у нас в общаге, между прочим, теперь новая легенда. — Какая ещё легенда? Савелий просиял так, будто ему лично выдали кубок за выдающуюся ебанутость. — Помнишь тех троих, которым ты рожи переписал? Ну, Лысого, Рыжего и Шкафа. — Помню. — Так вот, эти долбоёбы разнесли по всей общаге, что меня ебёт какой-то конченый отбитый мент, который ещё и посадить может, если захочет. Типа у меня теперь крыша. И трогать меня нельзя, а то приедет этот, ткнёт корочкой в морду и устроит всем весёлую жизнь. Он заржал в голос, запрокинув голову. Илья смотрел на него и чувствовал, как у самого губы расползаются в улыбке. — И чё? — А то! — Савелий аж подпрыгнул на стуле. — Теперь меня самые наглые уебаны за километр обходят. Иду по коридору — они шарахаются, как будто я заразный. Один даже поздоровался. Прикинь? Со мной! Я теперь местная легенда, дядя. — Легенда, — повторил Илья. — В толстовке с ушами. — Именно, — важно кивнул Савелий. — Я теперь и милый, и опасный. Это сбивает с толку. Очень сильная тактика. Он доел последний ролл, облизал пальцы и как-то особенно хитро посмотрел на Илью. Очень. Хитро. — Дядя, — сказал он. — А у тебя дома форма есть? Илья завис на секунду. — Какая ещё форма? — Рабочая, — терпеливо пояснил Савелий. — Росгвардейская. С шевронами, со штанами, со всей этой хернёй. И балаклава. Илья медленно моргнул. — Есть. Запасная. А что? Савелий посмотрел на него с таким выражением, будто перед ним сидит очень сильный, но очень тупой медведь. — Дядя. Ты серьёзно? У тебя дома есть форма. И балаклава. А у меня, между прочим, незакрытый вопрос с того самого митинга. До Ильи дошло не сразу. Но когда дошло, внутри опять что-то щёлкнуло. — Ты хочешь, чтобы я был… как тогда? — Ага, — Савелий встал, обошёл стол и плюхнулся к нему на колени. — Суровый, страшный, с глазами из-под тряпки. Я же с того митинга на этом и поехал. Ты стоишь весь такой мрачный, здоровый, я к тебе лезу как полный псих, а ты смотришь так, будто сейчас или придушишь, или что похуже. — Я не собирался тебя душить, — автоматически сказал Илья. — Ага, конечно, — хмыкнул Савелий и чмокнул его в нос. — Короче, дядя. Закрой мне гештальт. И себе заодно. — Какой ещё гештальт? — Тот самый, — Савелий наклонился ближе. — Когда ты тогда, на митинге, наверняка подумал: «Вот бы этого мелкого поганца за шкирку и к стене». Илья промолчал. Потому что подумал. И не только это. Савелий довольно прищурился. — Вот видишь. Значит, иди переодевайся. А я пока в комнате подожду. И чтоб без халтуры. Илья покачал головой, но всё-таки встал и пошёл в прихожую. На антресоли действительно валялся пакет с запасной формой. Штаны, куртка, берцы, балаклава. Без полного обвеса, конечно, без каски, без броника, но и этого было достаточно, чтобы в зеркале снова увидеть не просто мужика из однушки, а того самого тяжёлого, жёсткого Илью, которого Савелий впервые увидел через толпу и снег. Он переоделся быстро, привычно. Натянул балаклаву. В отражении остались только глаза. Те самые глаза. Когда он вошёл в комнату, Савелий сидел на диване, поджав под себя ноги, всё ещё в своей дурацкой толстовке с ушами. Увидел Илью — и замер. Глаза у него стали огромные. Рот приоткрылся. — Охренеть, — выдохнул он. — Дядя… ты прям как тогда. Илья подошёл ближе. Встал над ним, нависая сверху всей своей массой. — Ну? — спросил он глуховато сквозь балаклаву. — Чего хотел, мелкий? Савелий сглотнул. Но в глазах у него уже опять заплясал тот самый знакомый бешеный огонь. — А ты чего стоишь? — спросил он чуть охрипшим голосом. — Бери, что дают. Илья наклонился, схватил его за капюшон и подтянул к себе. — Ты у меня тогда ещё колбасу спиздил, — напомнил он. — Ага, — выдохнул Савелий ему почти в губы. — И сейчас что-нибудь спизжу, если будешь долго тупить. — Не будешь, — спокойно сказал Илья. И рванул молнию на толстовке. Дальше всё действительно понеслось. Он стащил с Савелия эту нелепую мятную штуку вместе с футболкой, оголяя тощие плечи, острые ключицы, бледную кожу. Савелий под ним извивался, смеялся, сбивался на стоны, тянулся руками к форменной куртке, пытался её расстегнуть, но Илья ему не дал. Специально. Хотел, чтобы тот чувствовал эту жёсткую ткань, нашивки, весь этот образ, который когда-то сам же и придумал себе в голове. — Нравится? — спросил Илья, глядя в его совершенно шальные глаза. — Очень, — выдохнул Савелий. — Ты в этом вообще пиздец какой… Дядя, я сейчас просто от одного вида сдохну. — Не сдохнешь, — буркнул Илья и заткнул его поцелуем. Они целовались жадно, кусались, почти дрались. Савелий то тянул его к себе, то пытался перевернуть, то просто сжимал пальцами форму на плечах так, будто и правда проверял, не сон ли это. Илья уложил его на диван, прижал, навис сверху. Форменная куртка шуршала, давила, мешала — и именно поэтому всё это работало ещё сильнее. — Дядя, — выдохнул Савелий между поцелуями. — Ты такой страшный в этом, что мне вообще отлично. — Я не страшный. — Страшный, — довольно сказал Савелий. — И мой. На этом Илья окончательно перестал пытаться держать лицо. Дальше всё пошло уже без слов — только рваное дыхание, смех, который срывался у Савелия в самые неподходящие моменты, тяжёлые взгляды, руки, зубы, знакомое уже безумие, которое давно стало у них нормой. Потом они наконец рухнули оба — разгорячённые, мокрые, растрёпанные, с ощущением, что какой-то очень старый и очень идиотский внутренний узел действительно наконец развязался. Савелий лежал сверху, щекой уткнувшись Илье в шею, и дышал так, будто пробежал марафон. — Дядя, — пробормотал он наконец. — Это было даже лучше, чем я себе напридумывал. — А ты, значит, давно напридумывал? — спросил Илья, гладя его по спине. — С того самого митинга, — честно ответил Савелий. — Я ж тогда на тебя посмотрел и всё. Пропал, как последний долбоёб. Только не надо ржать. — Я не ржу. — Вот и правильно, — буркнул Савелий. — Потому что я серьёзно. Илья стянул балаклаву, отбросил её в сторону и провёл ладонью по его волосам, по щеке, по тому месту под глазом, где фингал уже почти сошёл. — Не больно? — спросил он. — Не-а, — Савелий мотнул головой. — Всё хорошо. Ты вообще молодец. Лучший мусор в мире. — Я не мусор, я - Росгвардия — машинально поправил Илья. — Для меня мусор, — довольно сказал Савелий и чмокнул его в губы. — Самый лучший. Самый страшный. Самый любимый. И замер. Поняв, что сказал. Но, к чести своей, не попытался всё это превратить в шутку. Илья тоже молчал. Потом просто прижал его крепче к себе и закрыл глаза. Где-то на кухне стояли недопитое пиво и недоеденные роллы. В комнате пахло потом, тканью формы, снегом, сексом и этим мелким придурком. За окном шёл снег. — Дядя, — сказал Савелий через минуту. — А можно я в этой толстовке теперь спать буду? — В какой? — не понял Илья. — В мятной. С ушами. — Спи, — хмыкнул Илья. — Мне-то что. — А можно я в ней теперь всегда к тебе приезжать буду? — Можно. Савелий довольно вздохнул и устроился поудобнее на его груди. Илья смотрел в потолок и думал, что этот мелкий поганец давно уже не просто приезжает по пятницам. Он стал частью квартиры. Частью привычек. Частью тишины и шума. Частью его самого. И, что самое паршивое, Илью это полностью устраивало. — Дядя, — снова подал голос Савелий. — М? — А если я в следующий раз приду в пижаме с лапками, ты меня тоже не выгонишь? Илья фыркнул. — Не выгоню. — Отлично, — удовлетворённо пробормотал Савелий. — Значит, можно развивать тему. Илья легонько шлёпнул его по бедру. — Спи давай, модельер хренов. — Ага. Спокойной ночи, мусор. — Спокойной ночи, мелочь. В комнате было темно, тепло и тихо. За окном падал снег. И на диване в однушке лежали двое — большой уставший мужик в форменных штанах и мелкий бес в мятной толстовке с ушами, и обоим было хорошо.