Вне времени и вне возможностей

«Миссис Грейнджер клонит в сон, слышен ей набата звон»… Гермиона не сразу понимает, что это голос в голове, а не ее собственные, полные усталой иронии мысли. Те, что заставляли прикладывать все усилия, чтобы не показать их мальчикам. Сбоку, внутри — повсюду, вообще-то — слышится тихое мычание, и ей приходится изнуренно отмахнуться, приоткрыв один глаз. — Я не миссис, — тихо напоминает она, зная, что иначе он не отстанет. — Это все, что тебя смущает? Ну разумеется. То, что начиналось как поверхностные издевательства в духе Пивза, быстро превращается в попытки залезть ей в душу. Даже не так: он знает, что в ее душе, и небезуспешно пытается вытащить это наружу и извратить. Гермиона отказывается признавать, что ему это удается. Не перед собой, когда он читает ее как открытую книгу. Игнорируя вопрос, она, разумеется, знает, что тишина не продлится долго. — Только не говори, что не задумывалась о семье, — тихо говорит он, будто бы серьезнея. Обычная тактика: чередовать издевательства с участием, остроумный комментарий с серьезностью. Все, чтобы она никогда не знала, что от него ждать. Но Гермиона не сдастся. Она скорее умрет сама, чем подвергнет опасности друзей. Тем более — чем подставит или предаст. Если еще не предает. Иногда ей кажется, что измотанный необходимостью выживать разум переигрывает сам себя. Он ведь копается в нем. А она пытается угнаться, гадая, как его слова извращают ее знания, на что нацелен удар и как это предотвратить. Это все одна большая спираль мыслей, вьющаяся дальше и дальше. — Я бы посмотрел на тебя в фартуке, — бормочет он. — Хотя нет, я видел, как ты готовишь. Гермиона делает глубокий вдох, убеждая себя, что она и сама знает, что ужасна в этом. — Тогда… читающей книгу. Скажем, детям, — предлагает он обманчиво мягко. — Как читали тебе. Или гуляющей в парке. Очевидно, для этого тебе придется оторваться от работы и так любимых тобой бумаг, но-о… Она сглатывает, пытаясь отмахнуться от воспоминаний о родителях. Ее никто не учил окклюменции, и даже обладай она знаниями и практикой больше, чем выученные по книгам крохи теории, от вмешательства крестража было бы не скрыться все равно. Главное, что они живы. Что они были у нее — любили, принимали и поддерживали в том, чтобы она стала той, кем является сейчас. — Ты никогда бы этого не захотел, — вяло парирует она. Спать хочется безумно, но Гермиона запрещает себе закрывать глаза: иначе перед ними появится он или очередные, слишком реальные кошмары. Скрежещущее по векам раздражение предпочтительнее. — Думаешь, что знаешь меня, — фыркает он. — Главное, что Гарри знает. Мне это… — Ненужно, — он заканчивает сам. — Но интересно, не так ли? Даже если ты боишься себе в этом признаться. Не говори, что ты никогда не пыталась понять врага. — В тебе не осталось ничего, что можно понять, — на сей раз Гермиона стряхивает дремоту и садится на кровати ровнее, начиная злиться. — Но так было не всегда, а? Злоба становится бессильной. Он ведь ненастоящий. Она спорит сама с собой. С осколком извращенной, убитой безвозвратно души, способной заглянуть в ее мысли. Нет, в очередной раз напоминает себе Гермиона, успокаиваясь. Эту борьбу ей не выиграть. Остается только не проиграть. — Было. В прошедшем времени. — О, я как никто знаю, что от прошлого не отмахнуться.

***

— Он тебя не заслуживает, — серьезно замечает тень. — А ты — не заслуживаешь быть здесь. Не тебе судить о других. — Но тебе можно, — осколок Реддла садится на холодную землю рядом с ней, и Гермионе приходится сжать зубы. Двигаться некуда: смятой ткани мало, это единственная прослойка между ней и пронизывающим холодом. Костер едва греет. Остается только глотать горячий чай и ежиться. Даже прикрывая глаза, она знает, как он на нее смотрит. С неприкрытой хитрецой и издевательски наигранной нежностью. В его словах есть доля правды. Напоминание — о грани, которую она не должна переступать. Когда начинаешь судить, слишком легко самой стать палачом. Она… не должна. Даже если очень хочется. — В мире слишком много некомпетентных идиотов. Или тех, кто захочет растоптать твою жизнь ради своих амбиций, — тихо говорит лорд. — В конечном счете выбор сводится к одному: или ты, или они. — Но не убивать, — цедит она сквозь зубы, то ли грея руки о термос, то ли сжимая его, чтобы не ударить бесплотный образ. — Может, и не убивать, — податливо соглашается парень. — Но хотя бы и брать инициативу. Определять законы. Работу ведомств. Жизнь общества. — Я не собираюсь слушать советы того, кто выбрал путь убийства. Он лицемер, думает она зло. Из-за него ушел Рон. Сломлен Гарри. Из-за него она лишилась родителей — как и многие семьи. Столько невинных жертв… ради чего? — Все люди лицемеры, — тихо напоминает он. — И это не софистика. Она игнорирует его. Медальон на груди начинает жечь, но жжение это отнюдь не согревает. Реддл срастается с ней, но иногда Гермионе кажется, что она почти привыкла. Гарри приходится хуже. Она должна держаться — ради него и ради победы. Они все пожертвовали достаточно. Сдаваться нельзя. — Мисс Грейнджер, мисс Грейнджер… для умнейшей ведьмы ты слишком боишься подвергать критике привычные вещи. Он оставляет ее дежурить и исчезает, оседая противоестественным, слегка остывшим теплом на груди.

***

Она плачет, и надеется, что Гарри этого не замечает. Перечитывает книги: от сказок Биддля до школьных справочников, только строчки скачут перед глазами, издеваясь отсутствием сколько-то логичных зацепок. Нужно лезть в пекло. Но они вдвоем, и если с Гарри что-то случится, это будет на ее совести. Рон тоже ушел из-за нее — не вклинься она когда-то в их дружбу, многое могло бы сложиться иначе. Может, Гарри бы открылся «Ордену», давно стал частью их семьи… — Или умер, — фыркает Реддл, невозмутимо прохаживаясь у ее кровати. — Да. Наверняка умер. Гермионе сложно признавать его правоту, но часть ее не исключает и этого. Ее дотошность, кажется, не раз помогала парням — вкупе с самоотверженностью Гарри и готовностью поддержать друга Рона. — Ты знаешь, что надо делать, — Реддл останавливается и склоняет голову, будто бы не только издеваясь, но ободряя ее. — Тебе не хватает твердости духа принять решение. Это придет. Со временем. Она сжимает отобранный у Гарри медальон и смотрит в брезентовый потолок. Крестраж влияет на них обоих по-разному — меньшее, что она может сделать, это стараться забирать его во время дежурств Гарри, пока не спит. Тем более, что со сном у нее не ладится. Какой-никакой плюс, пускай перспектива краткосрочна. Ей следовало бы признаться Гарри, что с ней происходит. Что крестраж влияет и на нее тоже, медленно сводит с ума и входит в привычку. Только рациональная (рациональная ли?) ее часть шепчет, что это сделает хуже: их двое, крестраж нельзя оставлять без надзора, а Гарри и так хватает ответственности и чувства вины на плечах. — Знаешь, он мог бы внимательней относиться к твоему состоянию, — замечает Реддл, прежде чем опереться спиной о стол и скрестить руки на груди. — Гарри заботится как может, — одними губами говорит она, едва одаривая его взглядом. Вместо того, чтобы тратить время на очередные бессмысленные разговоры с собой, ей стоило бы снова перечитать одну из книг или, может, газету, которую удалось умыкнуть на днях… — Лучше, чем некоторые, но все еще недостаточно для того, кто должен понимать твою… ценность, — играет или нет, ему хорошо удается смешивать пренебрежение с комплиментами. Крестраж подстраивается под нее — сложно назвать это словом «меняется», раз уж технически осколок души внутри запечатан давно. Гермиона не уверена, возможно ли это, но надеждой себя не тешит. Это осколок души даже не бывшего когда-то человеком пожирателя, а темного лорда. Очевидно, что он играет с ней. Делает все, чтобы узнать интересующие его вещи и потянуть время. Даже его внешность меняется — из парня старших курсов он становится молодым мужчиной. Всегда безукоризненно аристократичным, собранным, но… Гермиона старается не думать об этом слишком долго. Гарри не упоминал того, что видит силуэты. Может, скрывал, как и она, но… Опять «но». Слишком много «но». — Ты сам относишься к подчиненным гораздо хуже. — К подчиненным, — глаза Реддла вспыхивают тьмой, но он остается недвижим, все так же стоя у стола и глядя на нее сверху вниз. — Лебезящим глупцам, которые и пальцем двинуть не смеют без сверки с семейным кодексом или оглядки на столь же глупое, ограниченное общество. — Ко мне ты отнесся бы еще хуже. Я маглорожденная, — бесцветно отмечает Гермиона. — Тебе прекрасно известно о происхождении моей… крови, — неохотно парирует он. — То, что ты выбила себе место в обществе и доказала свой ум, только подтверждает мое мнение. Кровь не стоит ничего, если ее обладатель — идиот. Мир может позволить себе исключения. Впрочем… может, и в тебе течет кровь одного из основателей. Она апатично думает, что в его словах вновь сливаются правда и ложь. Вряд ли что-то роднит ее с великими магами, но касательно людей… Кто-то хочет просто жить и быть счастливым. Кому-то нужно большее. Они имеют на это право, какого бы происхождения ни были. Если бы только разрушить предрассудки, дать людям больше свободы… — Ты ответила так, словно видишь себя подчиненной среди друзей, — замечает он. — Я бы ценил тебя. Может, не как равную, но не ресурс. Мозгов у меня хватает и так. Сочетание же твоих качеств… Реддл замолкает и дает ей время подумать. Гермиона смотрит за едва движущейся тенью на потолке, позволяя разуму впитывать тишину. — И ты тоже хочешь ломать, — говорит Реддл. — Иначе, но это только добавляет веса твоим заслугам. Если вдруг… — он щурится, ей удается поймать это, повернув голову вбок, — …вы одержите победу, ты далеко пойдешь. Тебе сложно придется с такими принципами и желанием доказать, что ты можешь добиться всего сама, но у тебя получится. Предполагаю, что ты вполне могла бы стать Министром Магии. Нормальным, не говорящей болванкой. Лесть. Грубая, неприкрытая лесть. — Ничуть, — отвечает он на ее мысли и отталкивается от стола, чтобы сделать шаг к кровати. Разум забывает, что он — лишь тень, и Гермиона рывком садится, встречая его взгляд и морщась от резкого скрипа кровати. — Мы похожи больше, чем ты готова признать, — говорит он. У входа в палатку видно движение тени. Ей удается отвести взгляд ровно в момент, когда Гарри заходит внутрь. — Подумай об этом, — предлагает Реддл, и она не понимает, что таит его тон. Краем глаза она замечает, что его губы трогает слабая улыбка. — Но не слишком сильно. — Давай медальон, — шепотом, словно боясь спугнуть ее сон, знакомо просит Гарри. Она отдает ему крестраж, не споря. Это их уговор: спать нужно без него. Кивнув, друг тихо бросает привычное «постарайся уснуть». О доброй ночи или снах приятных нет речи уже давно. Реддл, все так же стоящий сбоку кровати, смотрит на нее нечитаемым взглядом. Когда Гарри выходит на улицу, его тень становится дымкой и исчезает.