Вне времени и вне возможностей

Они продолжают готовиться к вылазке, так что с Гарри она проводит больше времени, чем наедине с собой. Ей неоткуда взять план Годриковой впадины, а значит, приходится вспоминать то, что она читала прежде. Они не должны заблудиться, к тому же, там наверняка будет стоять памятник или иной опознавательный знак, и все-таки неизвестность пугает. Том наблюдает на ней из-за стола, когда она выходит из душа. Гермиона не готова к разговору, и молча следует к маленькой кухонной стойке, чтобы сделать себе чай. Игнорировать его глупо, так что после она садится напротив и молча делает глоток. — Я бы тоже что-нибудь выпил, — тихо говорит он. Гермиона не чувствует в себе сил, чтобы вставать и наливать ему чай. Измотанный разум напоминает, что это было бы слишком: он плод ее сознания, пускай и почти настоящий. — Я не буду рисковать тем, чтобы Гарри увидел вторую кружку, — просто говорит она. От одной мысли о том, что ей придется врать, что этот чай был для него, а друг сделает глоток после Волан-де-морта, ее начинает подташнивать. Лорд протягивает руку через стол, и она смотрит на нее вопросительно. — Не брезгуешь? Том фыркает: — Я не могу даже помыться. О какой брезгливости речь? Гермиона даже не хочет думать о том, как магия крестража обращается с этим процессом. Вздохнув, она делает еще один глоток и молча сдвигает к нему кружку. Том смеряет напиток снисходительным взглядом и медленно отпивает. Она откидывается на стуле, лениво думая о том, что нужно перебраться на кровать и, наконец, уснуть. — Тебе стоило бы беречь себя. Здоровье — тоже ресурс, — замечает он, не думая отдавать ей кружку. — Тебе меньше достанется, — бормочет она под нос, все-таки находя в себе силы подняться и обойти стол, чтобы сесть на кровать. Том тихо смеется. Она забирается под одеяло и начинает засыпать, когда слышит, как тихо стучит дно кружки о стол. — Мне не кажется, что я не мог бы обратить процесс, даже если бы захотел. Слова не имеют смысла. Они уже обсудили все, что могло быть существенным. Гермиона шумно вздыхает. Сон слишком близко, чтобы ему сопротивляться.

***

Она умудряется заснуть на дежурстве во время сильного снегопада, и на следующий день хлюпает носом. Ее отражение осуждающе смотрит на нее темными пятнами под глазами, а бодроперцовое зелье, кажется, действует слабее, чем должно. Гарри берет на себе дополнительные часы дежурства, оставляя медальон в палатке и взяв с нее обещание, что она будет лежать, а не штудировать книги. — Ты разваливаешься, — констатирует Том. — А ты теряешь способность молчать, — не открывая тяжелых глаз, отвечает она. — Всего лишь говорю на твоем языке. Но спасибо за напоминание. Гермиона молчит. Со своими благодарностями, если ее болезнь — результат в том числе обмена энергией, он может пойти к черту. Она слышит его шаги, тихое клацанье предметов на кухне, и на какое-то время это позволяет ей вновь провалиться в полудрему. — Открывай глаза, — зовет твердый голос, и ей приходится подчиниться. Том ждет, пока она сядет, и всучивает ей в руки кружку. — Пей. Медленно и до дна. Гермиона делает глоток за глотком, не ставя под сомнение напиток. Не отрава — чай, только, кажется, с какими-то добавками помимо лимона… — Что ты добавил? — слабо спрашивает она. Том тянется, чтобы развернуть стул у стола, но останавливается и вместо этого, подумав, садится на краю ее кровати, у ног. — Имбирь, календулу, бузину и горсть шиповника, — отвечает он. — Тебе стоит пополнить запасы. И не оставляй портрет Найджелуса на виду. Он мог меня заметить. — Что? Гермиона реагирует мгновенно: тело мобилизуется, глаза рыскают по палатке. — Успокойся. Я убрал его в твою сумку, откуда и взял травы, — твердо говорит Том. — О, — тело обмякает, и она выдыхает, вновь откидываясь на подушку. — Спасибо. Том посылает ей красноречивый взгляд. — Что? Слово «спасибо» оскорбляет твои чувства? — фыркает в кружку она. — Почти. Иногда мне кажется, что будь у нас больше времени, я мог бы к этому привыкнуть. Не самая приятная мысль. — Да, ты не менее болен, чем я, — подтверждает она, кажется, с ноткой довольства. Что ее в этом так веселит, Том не понимает. — Превосходно, — бормочет он. — Я бы пошла на это, знаешь? — поворачивается она, опуская кружку с наполовину выпитым чаем на колени. — Если бы можно было оградить остальных, оставшись навеки запертой в крестраже вместе с тобой. Он встречает ее взгляд, ничуть не удивившись. — Знаю, — подтверждает Том. — Только я нет. — Знаю, — вторит она, вновь поднося кружку к губам, дуя на напиток и делая чуть более быстрые глотки. Ее прогревает не хуже зелья, но она знает, что напиток даст ей сил в более долговременной перспективе. Нельзя полагаться только на что-то одно: в магическом мире легко забыть про это правило. Ей интересно, почему Том сам о нем вспомнил. — Спасибо, — вновь говорит она парой минут позже, возвращая ему кружку, и их пальцы соприкасаются. Между ними нет никаких искр, но его руки кажутся ей теплыми. Том никак не выказывает своей реакции, спокойно отходя к стойке, чтобы сполоснуть кружку. — Ты делаешь все руками, — замечает она, укладываясь. — Не хочу рисковать, — коротко отмахивается он, вернувшись к ее кровати. Ей кажется, что он не знает, куда себя деть и где занять место. — Не забудь пить каждый час, — говорит Том тихо. Гермиона приоткрывает глаза, подбирая колкость. Мужчина только нежно качает головой и медленно растворяется. Тень его улыбки остается под ее веками.

***

— Тебе тоже нужно спать. Я отдежурю, — заверяет она Гарри, когда тот предлагает ей отдохнуть еще. В конце концов, у нее всего лишь слабость, и она чувствует себя лучше. Только веки немного горят, но это все равно терпимее, чем было. Полдня она может отсидеть, просто оденется теплее. — Я взял немного чая, ничего? — спрашивает друг, жуя подобие каши, которое осталось со вчерашнего дня. Им нужно будет выбраться на вылазку завтра, чтобы взять еды перед посещением Годриковой впадины. — Какого?.. А, да, конечно, — бормочет Гермиона, растерянно переводя взгляд с кружки Гарри на заварник и обратно. — Кажется, раньше ты такой не делала, — замечает друг мягко. — Травяной? — Угу, — мычит она, стараясь выглядеть искренней и внутренне извиняясь за очередную полуправду. — С травами и ягодами. На время болезни. Гарри кивает. — Ты молодец. Правда, — он выдавливает слабую улыбку, и от его взгляда у Гермионы щемит сердце. — Спасибо. Не знаю, где бы я был, если бы… — Не надо, — сдавленно просит она. — Я обещала быть рядом. И намерена держать свое слово, покуда это в ее силах. Гарри протягивает ладонь через стол, и она не колеблясь тянется, чтобы положить свою поверх. Прикосновение обдает теплом, тоской и негласным обещанием: сердце ноет, а глаза наполняются слезами, которые Гермиона смаргивает. Ей нельзя расклеиваться еще больше — они с Гарри сейчас должны быть сильными как никогда. — Поешь перед дежурством, — напоминает он, свободной рукой возвращаясь к ложке и принимаясь есть кашу. — Поем, — обещает она. — Чуть попозже, ладно? Гарри вновь слабо улыбается — милый, родной Гарри, который никогда от нее не отворачивался даже будучи на перепутье. Ей хочется побыть в этом мгновении еще немного: снова огражденной от остального мира. Не в темном, медленно испивающем ее силы коконе, но с человеком, на плечах которого тяжкий груз, а в сердце — неугасаемый свет. Они сидят так, пока он не заканчивает с едой и не выпивает чай. Только тогда она позволяет ему ополоснуть посуду и поухаживать за ней: есть не слишком-то хочется, но когда Гарри ставит горячую тарелку на стол, Гермиона не в силах ему отказать. — Спасибо, — тихо благодарит она, и в глазах друга видит взаимную благодарность. Ее не перестает удивлять, как ему удалось сохранить в себе доброту, живя с Дурслями. Он поистине великий волшебник. Лучший из них. — Оставь крестраж в палатке, — предлагает он. — Ты и так остаешься с ним чаще, чем я. — Гарри… — Хотя бы сегодня, — настаивает друг мягко. И пускай ей не хочется его обременять, Гермиона знает, что он прав. Так будет лучше. — Хорошо. Он обходит стол и берет чистую одежду, чтобы отправиться в душ. — Я постараюсь сменить тебя пораньше. Гермионе остается лишь кивнуть.

***

— Ты его любишь? — голос Тома звучит опасно тихо. Гермиона вытаскивает нос из-под кокона своего шарфа. — Рона? По его глазам проходит темный отблеск. — Гарри. Она хмурится, не понимая, почему он задает подобный вопрос. Неужели они с Гарри правда выглядят как пара? Так могли бы думать Рон и Джинни — потому что ревновали их. Так могли думать однокурсники — потому что они в целом, ну, не очень любят разбираться, но любят обсуждать. Но Том?.. — Как брата, — отвечает она приглушенно, снова пряча нос за шарфом. — А что? Мужчина ведет плечами. — Я чувствовал то, что ты к нему испытываешь. Не очень приятно. Гермиона посылает ему непонимающий взгляд. — Почему это не работает в обратную сторону? — Я ничего не чувствую, — снисходительно отвечает он. — Тогда ты не задавал бы этот вопрос, — тихо замечает она, с запрозданием вспоминая, что лорд изучает и анализирует. Ей видно, как в сужаются его глаза — едва заметно, прежде чем Том снова притворяется, что его это все ничуть не трогает. Что ж, тут она ему не помощник: с теплыми чувствами к друзьям она ничего делать не собирается. Если Тому не нравится испытывать подобное, не стоило лезть к ней под кожу. — Отращиваешь зубы. Хорошо, — оценивает он. Она копошится под толстыми слоями одежды, но не сдвигается с места. Язвить не хочется. Это слишком тяжелая для них тема — ей известно о прошлом Тома достаточно, чтобы понимать, что убеждать его в чем-то бессмысленно. Он уже понял на себе, что ее — тоже. А впрочем, особо и не пытался. — Ты недооцениваешь любовь, — в конце концов, говорит Гермиона. — На самом деле, ты раз за разом совершаешь с ней одну и ту же ошибку, рассматривая только как слабость. Мужчина смотрит на нее внимательно. Она не уверена, стоит ли продолжать и как: даже этого уже не стоило бы говорить на случай, если ему вдруг удастся довести процесс до конца. — Это статистика. Сколько известных тебе пар остались вместе, если исключить уже устоявшиеся к тому моменту, как ты обратила на них внимание? Сколько из них действительно друг друга любят, а не живут друг с другом из лицемерия, удобства и привычки? Том кривит губы, а ее прошибает удивленным осознанием: он ведь правда об этом думал. Не просто хранил в себе ненависть и презрение к собственным родителям, по разным причинам не пожелавшим его принять — но смотрел на окружающих, анализировал… Самое ужасное, что формально он прав. Факты и цифры действительно говорят о том, что настоящая любовь случается далеко не у всех, а узнать об этом до конца жизни, как ни парадоксально, ты не сможешь. Друзья и знакомые могут предать и через год, и через десять лет близких отношений. Любимый человек — уйти. — Это вопрос веры, — пытается подобрать слова она. — Ты прав, но… статистика также говорит о том, что все твои поражения были как раз потому, что ты так и не понял силу любви. Том слушает ее внимательно. Только Гермиона и так сказала больше, чем следовало бы. — Силу любви… — протягивает он с привычной иронией. — Научите меня, мисс Грейнджер? Она бросает ему язвительный взгляд. Опять мисс Грейнджер. Том, тем не менее, двигается к ней и медленно протягивает руку. Может, дело в болезни или том, что она чувствует преимущество, но впервые от его близости не хочется убежать. — Боюсь, если у меня получится, тебя разорвет на части, — говорит она, протягивая собственную ладонь. Пальцы Тома теплые и мягкие, касание — совершенно легкое и не проявляющее инициативы. Она тоже не двигается. — Нелепый способ умереть, — подтверждает он. — Мне кажется, тебе должны нравиться непосильные задачи. — Не искушай меня, — тихо предупреждает она, зная, что Том всего лишь хочет поддеть ее. Тот смеется.

***

— Я думала о нашем разговоре, — говорит она, откладывая «Пророк». Очередной список жертв не добавляет ей уверенности в плане, но добавляет решимости. Том кладет руки перед собой, наблюдая. — Среди пожирателей есть человек, который тебя обожает. Наверное, это самое близкое, что может быть к любви, — Гермиона старается не содрогнуться, вспоминая безумные глаза Беллатрисы и ее хохот в Отделе тайн. — Звучит так, будто мне заглядывают в рот, — говорит Том, ничуть не впечатленный. — Ничего нового. Гермиона не знает, как объяснить. — Все не так, — ей приходится сцепить ладони, чтобы скрыть дрожь. — Она… одержима тобой. Поклоняется, боготворит и готова на все, чтобы угодить. Она пытает и убивает ради удовольствия. Я… не знаю, как объяснить. Думаю, она сошла с ума в Азкабане. Но Кингсли упоминал, что и до него в ней это уже было. — И я это одобряю… — протягивает он вопросительно. — Определенно не препятствуешь. Том кривит бровь. — Значит, это попадает под твое определение любви? Гермиона моргает. — Не думаю, — медленно говорит она. — Но, наверное, у нынешнего тебя это самое близкое к ней, что могло бы быть. — Значит, ты все-таки нас разделяешь. Гермиона чувствует себя уязвленной. Она помнит, кто ее враг, но действительно разделяет безжизненную, жестокую оболочку, что сейчас терроризирует Волшебный мир, и ту часть человека, что видит ежедневно. — Твоя идеалистичная доброта тебя погубит, — подтверждает Том, вытягивая руку вперед и опуская ладонь поверх ее пальцев, сжимающих «Пророк». — Не знала, что ты сменил имя, — она смотрит на этот жест, пытаясь понять свои чувства. Их слишком много, они противоречивы. Чувствует ли это Том? В любом случае, в отличие от нее, его, по крайней мере, не разрывает. Может, ей просто везет на мужчин, у которых эмоциональный диапазон как у чайной ложки?.. — Все для тебя.

***

Они с Гарри делают вахты чуть короче, чтобы подготовиться к отбытию. У них еще осталось немного консервированных груш, а на завтрак она сделала пару яиц и картошку. Отправив его отдыхать, она берет дневную вахту и обходит периметр лагеря, собираясь с мыслями. Внутри все дрожит. Гермиона знает, что их вечерняя вылазка станет определяющей. Знает, сколько стоит на кону. Ей хочется верить, что другу удастся уснуть: ей сохранять ясность не помогает даже плещущийся внутри ромашковый чай. — Не разочаровывай меня, — Том стоит на расстоянии, и его голос заставляет Гермиону вздрогнуть. Лучше бы он сейчас не появлялся. Дополнительная нервозность это последнее, что ей сейчас нужно. — Ты не мог бы уйти? — закрывает глаза она. — Пожалуйста. Его руки грубо ложатся ей на плечи — он не встряхивает ее, но сам контакт и резкость приближения обжигают реальностью происходящего. — Я уйду, — зло обещает Том. — Но не сейчас. А ты кончай играть в мнимое благородство. Не будь романтичной идиоткой. — Я… Я не… — слабо пытается она. Том рывком разворачивает ее к себе: она видит густую тьму его глаз, ровную темную щетину, спадающие на лоб кудри… От него волнами исходит магия, и ей приходится поднять ладонь и положить ее на сгиб его локтя — то ли прося отпустить, то ли в немой попытке успокоить. — Как будто на твоем лице не написано, что ты собираешься пожертвовать собой. Вот она, твоя хваленая любовь? Очередная женщина, которая отдастся в лапы смерти, не совладав с чувствами? Ее глаза округляются, и Гермиона толкает его в грудь, заставляя Тома отступить. — Не смей сравнивать. Я готова умереть, потому что это все, что мне остается. Я буду бороться до последнего! — Сознательно приближая конец и отказываясь думать, что твой хваленый дружок останется один и с твоим бездыханным телом на руках. Какая жертва! Столько наигранного пафоса и ни одной разумной мысли. — Я не собираюсь умирать намеренно, — сквозь стиснутые зубы выдавливает она. — Просто готовила себя к этому месяц, на всякий случай. Вы, женщины, совершенные идиотки, — зло иронизирует Том. — Уж получше напыщенных индюков, мнящих себя королями мира и не видящих дальше своего носа, — цедит она раздраженно. — Куда уж, — тянет он, мрачнея еще сильнее. — Но если я индюк, то ты — безголовая курица. Гермиона молчит какое-то время, выдерживая его взгляд. В горле скребется желание съязвить и защититься, но ей нужно беречь силы для их с Гарри похода. В конце концов… — Именно так я себя и чувствую, — покорно соглашается она. Ей еще не приходилось видеть Тома таким: сейчас, когда его в глазах мелькает уже не темный, но бордовый отблеск, а лицо пышет презрением и ненавистью, она понимает, о чем говорил Гарри. Кажется, даже магия вокруг них сгущается и пронизывает ее насквозь — темная и горячая, готовая забрать все ее силы прямо сейчас. Она упирается ладонью ему в грудь — недостаточно, чтобы оттолкнуть, но достаточно, чтобы что-то изменилось, она видит это по прищуру его глаз. — Можешь убеждать себя в этом сколько угодно, — язвительно, низко говорит он. — Твой умный разум знает, что это не так. Как иронично, что ты лишена как недостатков гриффиндорцев, так и единственного их преимущества… — Я не трусиха! — повышает голос она, и по лицу Тома пробегает тень удовлетворения. — Докажи, — приглашает он. Его голос тих, почти нежен — и в то же время бесконечно угрожающ. Они стоят так близко, что окружение меркнет; Гермиона не чувствует ветра, не слышит шума деревьев и робкой переклички птиц. Все ее внимание — на дне его глаз, бесконечно выразительных и в то же время совершенно не позволяющих прочитать дальше первых страниц. Мужчина едва ощутимо склоняет голову, его руки ослабляют хватку, ладони смещаются чуть ниже плеч, все еще удерживая Гермиону перед собой. Она начинает плавиться. Это слишком. Это не то, что должно происходить — ни сейчас, ни когда-либо еще. — Я вернусь с мечом, — говорит она, черпая со дна страха последние крохи бессильной злости и упрямства. — Или сожгу тебя. Собственными руками. Мужчина кивает и отступает назад, отпуская ее. — Умница.