Быть собой

Кто ты. Голос звучит глухо, давит на виски. Шиноби. Копирующий. Шаринган. Убийца друзей. Титулов много, но они все остались на поверхности, облепили мокрым песком, начали перекрывать друг друга. Убийца — остался единственно правильным, въевшимся настолько глубоко, что навсегда останется. Возможности протолкнуть воздух через глотку и разродиться звуком нет. Пальцы теряют силы в бесплодных попытках ослабить давление. Мысли путаются. Картинка плывёт, искажается во влаге, проступившей на глазах. Давление долбит черепную коробку изнутри. Кто ты. Краденая реплика повторяется заевшим механизмом, чужие невидимые губы наверняка растянуты усмешкой. Боль покидает тело, тяжесть обращает кровь свинцом, глаза закатываются. Задыхающейся паникующей птицей в голове бьётся мысль. Нет. Нельзя умирать. И шепчет из всех углов ответом, отражается от стенок эхом, усиливается, перекрикивая шум крови. Просто сдайся, ты ведь правда этого хочешь. Хватит сражаться. Ты и так продержался дольше положенного. Сколько ещё людей будут вынуждены вместо тебя погибнуть. Сколько ещё жизней ты заберёшь сам. Сколько масок ты хочешь натянуть на себя, чтобы загнать правду поглубже. Тело прошивает вспышкой, оседает на пол, не может сдержать скребущего глотку кашля. Сознание плывёт, но даже ему кажутся перемещения пришельца слишком быстрыми, слишком рваными. По привычке отслеживает, насколько позволяет щель меж век и оглушённое восприятие. Маска появляется напротив. Тело всё равно не успеет. Маска скалится, игнорируя отсутствие рта. От закручивающего узора начинает мутить. Маска скалится единственным отверстием на уровне глаза. Слышит голос, пробивающийся сквозь толщу, разрезает её же телом, движимым помимо воли. Головой знатно же приложился. В глубине дома сознание проясняется. А руки уже связаны за спиной, со знанием перетянуты пальцы. Волчий взгляд ощупывает противника. Чёрный плащ, красные облака. Голос не узнал, чёрные волосы торчком нельзя назвать редкой характеристикой, лица не увидеть. Куда смотрела стража. Как Акацуки пробрался вглубь деревни. Зачем. Скольким ещё в Акацуки он успел насолить, чтобы понадобилось возвращаться в Коноху. Ботинок, уперевшись в грудь грязной подошвой, прервал поток размышлений. Запах мокрой почвы. Маска больше не скалится, не шепчет внутренностям подрожать и закрутиться в спиральном танце. Смотрит будто бы с исследовательским интересом, с тщательностью энтомолога. Ползучий ворох мыслей пытается угадать чужие. Что будет, если оторвать лапку. А брюшко вспороть. Какого цвета органы. Насколько долго будет дёргаться без головы. Что тебе нужно. Звучит хрипло, но крепко, голос раздирает мягкую слизистую. Затравленный, загнанный в угол матёрый зверь, высматривающий на шее артерию по зубам, чтобы решить проблему одним рывком. Ты не тот, кто может мне что-то дать. Мне нужен другой. Тональности прыгают будто в детском нетерпении. Так и шёл бы к тому, кто нужен. Ответ пытается звучать так, будто бы отвечающий не опасается за себя, раздражён потраченным впустую временем. Мне нужен Хатаке Какаши. Настоящий. Без налипшей шелухи. И что же тогда тебя во мне не устраивает. Напускная бравада скривила губы усмешкой, но внутри что-то съёжилось будто сжатое ледяными пальцами. Ситуация дурно пахнет. Противник явно неуравновешен, несёт какую-то чушь. Это может сыграть на руку, если подгадать момент. Но, если ждать слишком долго, то дело уже не кончится отлёживанием в госпитале. Не помогают в планировании и хорошенько связанные руки, ограничивающие возможные приёмы до неполного набора известных техник тайдзюцу. Он был готов вскочить, нагло улыбнуться в лицо смерти, дышащей в самые губы словно любовница, тяжёлым ботинком обозначить свою неприязнь подобного флирта, оставить трещины на рыжей спирали, выиграть время. Сделать хоть что-то, чтобы не уходить без боя. До конца отпеть украденную песнь. Пусть тело и ощущается гранитом, который единственный обнажает скорбные завывания и скрежет, оставшиеся от него самого. Он не имеет права им поддаваться перед врагом, ни перед кем из живых не имеет, только перед мертвецами даёт слабину. Пружиной разжавшееся тело оказалось услужливо уложено на плоскость татами. Резкое торможение затылка вызвало новую волну головокружения с тошнотой. Тактильные ощущения, звон в ушах, привкус крови стали необычайно острыми, вмешивающимися в неструктурированный вихрь сигналов новыми пиковыми значения, превращая всё в шум. Маска мельтешит прямо перед глазами. Жёсткая ткань чёрно-красного плаща касается кожи на животе, оголившейся от задравшейся униформной водолазки. То ли плюнуть, постаравшись попасть в затягивающую пустоту, то ли желчью вытошнить, то ли просто сдохнуть. Нет, нельзя. Только кто спрашивать будет. Пришелец звенит кунаями в подсумке, приставляет острие к ткани над пупком, скользит вверх с нажимом достаточным, чтобы начали расходится жилет и кофта, но слишком лёгким, чтобы явить миру богатый внутренний мир. На бледной коже выступают бусинки крови на алеющей нити. Кунай останавливается у кадыка, принимает новое положение, от которого, кажется, тьма заблестела хитрой хищной ухмылкой. Руки за спиной ноют от давления. Дыхание ускоряется, капли подрагивают на вздымающейся груди. Ткань штанов и трусов оказалась вспорота до такой же тонкой красной линии вдоль левой ноги. Затрещали лоскуты, впиваясь в кожу, прежде чем оказаться на полу в отдалении от носителя. Холод сработал отрезвляюще, позволил плавающему сознанию снова слипнуться в точку внутри черепа. Он попытался свести ноги, отпихнуть назойливого вторженца. Хоть что-то сделать, чтобы не лежать колодой, пока враг будет измываться перед убийством. Акацуки поймал за лодыжку, играючи на себя потянул, пресекая сопротивление. Попытка ударить по ладони второй ногой заканчивается передавливающей дыхательные пути хваткой на шее. Многострадальная голова, кажется, уже расколоться готова. Кровь давит на стенки сосудов, глаза застилает матовая чернота. Конечности хаотично дёргаются, контроль над мышцами путается, будто шестерни теряют стыковку, скользят через зубцы, слизывают уступы. В момент, когда сознание готово померкнуть, возможно, в последний раз, воздух снова обжигает горло, раздражает лёгкие, осыпается хрипом и шелестом. Снова кашель. Тканевая маска, оставленная словно в насмешку, пропитывается слюной, липнет к губам и коже. Почему ты не можешь быть честным. Почему не покажешь настоящего себя. Мне так хочется слышать, как именно ТЫ будешь беспомощно рыдать, как именно ТЫ будешь молить о помощи. Или о смерти. Это уже не так и важно. Голос течёт, липкий, тягучий, мечтательный. Обманчиво нежный, будто шифон. На деле плесень. И само тело будто покрывается грязью, которую и с хлоркой не отмоешь, не избавишься, содрав кожу. Будто гипноз. Будто слушающий и правда становится жалким. Ещё более жалким, чем уже есть. Хотя, казалось бы. Какаши уже давно не чист. Что изменит новая порция. Остаётся просто надеяться, что она будет последней, и ждать. Нет, нет, нет. Нельзя отчаиваться, нельзя позволять себе выйти из роли. Это несущая конструкция. Под ней нет ничего целого. Избавишься и не вернёшься в прежнее состояние, не на что будет натягивать маску, из осколков не соберёшь снова целое. Он снова брыкается. Не глядя, не анализируя, не отдавая себе отчёта, почти истерически. Чтобы себе доказать, что ещё держится. Разрез на чёрной ткани от сопротивления разъезжается выше до подбородка. Брось это. Хриплый смех, будто над заигравшимся щенком. Тошно. От беспомощности хочется выть и рвать грудь ногтями. Чего же ты сам лицо скрываешь, а от меня чего-то там требуешь. Сотрясание воздуха, призванное потянуть время. Хоть для чего-то. Но лишь скрипит ткань. Будто упорно скрывающая губы полоска — обратный отсчёт. Я нахожусь в позиции сильного. Ты же — нет. Яростная и бессмысленная попытка разбить маску раздражающе жизнерадостного цвета пресекается ладонью, прижатой ко лбу. Ноги снова путаются в полах чужого плаща. Бесполезная возня. Нити лопаются, обнажая оскал. И казалось бы, ничего не мешает больше попытаться пустить в ход ещё и зубы, до мяса прокусить, позволив чужой крови послужить топливом для затухающего внутри огня. Но вместе с лопнувшими нитями не выдержало что-то и внутри. Опустились на пол голые ноги, вывернулась почти неестественно шея в попытке спрятать обнажившееся лицо. Делай, что хочешь. Шершавый язык едва отбивает звук. Глаза уставились в полосу между полом и стеной, нашли особенную пустоту, дабы отразить. Враг будто завороженно перебирает нежно серые прядки, прикрывающие ворованный глаз, заправляют за ухо. Молодец, так и следовало начинать. Голос приторный до тошноты, привносит только больше раздрая в и без того неустойчивое состояние. Какаши все силы нужны, чтобы не развалиться, не разъехаться по швам вдоль шрамов. Сожаления, боль, разочарование, стыд, ненависть к себе. Слишком долго скрывал, копил, слишком глубоко закапывал, не понимал, что делать, может, ждал, что никогда не придётся разбираться с грузом прожитых ошибок, пережитых трагедий, просто сдохнет раньше, исполняя долг. А теперь они изнутри затапливают, поток слишком сильный, чтобы позволить продолжать существовать неустойчивым конструкциям. Словно цунами, словно оползень. В голове крутится только: Хочу, чтобы это закончилось. И Какаши не уверен, говорит ли он это вслух. Не чувствует собственных действий, кожа будто онемела. Только огнём полыхают обманчиво нежные прикосновения вторженца. Он обхватывает лицо ладонями, насильно поворачивает к себе. Взгляд скользит к потолку с воодушевлением умирающей на берегу рыбы. Серое слепое небо затмевает холодная бездушная маска, упирается шершаво в лоб. Акт близости, нежности, скорби. Какаши всё равно ничего не чувствует, кроме холода чужих прикосновений. Пальцы оглаживают щёки в дрожащем восторге, спускаются на защитную плёнку на груди, боках, животе. Прикосновения крыльев бабочек обращаются механическим напрягающим шёпотом, сигналом, едва проходящим пороговое значение. Руки спускаются ещё ниже, к органам, данным природой и обесцененным долгом. Оболочка посылает вспышки тупой настойчивой боли в заднем проходе. В этом нет ничего сексуального. Почти ритуализированное слияние с одной стороны, принятие неизбежности с другой. Реален только запах крови. Юной и пролитой зазря. Он вязкий, стекает по глотке, собирается желчным комом за солнечным сплетением. Больше не спрятаться от него за куском чёрной ткани. Смешно даже, насколько он был важен. Сам завязал всю свою жизнь в хрупкие волокна, позволил растворится словно дыханию. Жёсткий кровавый ком разрастается, давит изнутри, шипы отращивает, выталкивается выше поступательными движениями чужого тела, царапается, показывает, каково должно быть. Какаши закрывает глаза, что резко стали чувствительнее к холоду, глотает жадно воздух, дерущий горло. Он не должен был. Забирать глаз, пробивать чужую грудь райкири, соглашаться уйти с поля боя с Курамой. Выжить. Грудь давит, горло жжёт, мышцы пронзает дрожью. Острая необходимость отползти в угол, выцарапать нору, слиться со стеной, стать ничем, как и положено, слепоглухонемой безвольной безэмоциональной конструкцией. Но насильник удерживает под собой, с мрачным молчанием отслеживает любую перемену чужого лица. Чёткие округлые тени на чужой маске расходятся рябью. Что ему нужно. Что ему, чёрт побери, нужно. Какаши и так достаточно разбит. Сломлен. Унижен. Хватит. Голос истекает чистым хрипом, едва слышим в шорохе одежд. Пожалуйста, хватит. Невыносимо осознание самого себя. А насилие над вещью лишь подчёркивает её трагическое существование. Если болит, то существует. А не должно. Нужно сделать хоть что-то, чтобы стало легче, чтобы стало пусто. Но свободы хватит разве что на задушенный жалкий вскрик и безумный отчаянный взгляд. Этого так мало. Так безумно мало, что внутри что-то грозит оборваться, освободив сознание от осознания. В очередной раз оборваться. Как же много человеческая психика хранит защитных механизмов. Каждый раз — как последний. Какаши зажмуривает глаза до черноты, до нервного мерцания, зубы скалит. Но ничего не меняется. Обессиленное тело прибито к полу чужими движениями, чужим дыханием и скрытым маской взглядом, жёсткой тканью, расписанной кровавыми облаками. Распластано, распято. Жертвенный ягнёнок, всегда бывший грязным чудовищем, ставший грязной шлюхой. Ты стал бракованным до того, как получил шанс стать целым. Дыхание тонет в эмоциях. Рыжая маска становится обезображенным солнцем на сером небе. Едва различимый шёпот. Ты должен жить. Больше некому. Что ты несёшь. Что ты, мать твою, несёшь. Какаши — последний человек, что достоен жизни. Просто убей и дело с концом. Порвавшаяся маска и была его истинным лицом. Как и глупая бравада. Как и глупая улыбка по выходным. Как ёбаный долг перед деревней, который отец на нём оставил. Человека под именем Какаши Хатаке никогда и не существовало. Просто убей. Крашенная древесина ластится к мокрой щеке. Чужое тело, обманчиво холодное, обжигает разгорячённое собственное. Боль пронзает нервы, не способная заглушить ни единый визг внутри. Темнота тёплая. Она подкрадывается на мягких лапах, когда кажется, что весь мир обратился прямой на кардиограмме. Темнота покрывает загвазданное небо, скрадывает бракованное солнце. Ты должен жить, пожалуйста. Темнота схлынет в тишине и покое. Без угроз и лишнего присутствия. Какаши обнаружит себя в собственной постели укрытым, с пахнущей мылом кожей без единой свежей царапины. Будто ничего и не было, всё сон. Чудовищный кошмар, отзывающийся дрожью и холодом в костях, но всё же кошмар. Вот только не достанет в шкафу водолазки с воротом. Какаши так и не смог вытравить эту привычку в уме вести подсчёты, даже бесполезные, хотя ни одному из его шрамов она ни к лицу. Так глупо.