Пока город лжет

Нью-Йорк в ту ночь сиял так, будто хотел убедить самого себя, что он бессмертен. Свет стекал по окнам небоскрёбов, неон дрожал в лужах, сирены где-то вдали пели свою привычную, почти колыбельную песню большого города, который никогда не спит, потому что слишком боится закрыть глаза. На Пятой авеню у музея, украшенного золотистыми гирляндами и прожекторами, собирались люди в дорогих костюмах, камеры, журналисты, чиновники, спонсоры, благотворители — весь тот блестящий мир, который любит говорить о мужестве, пока настоящее мужество истекает кровью в переулках. На фасаде висел огромный баннер: вечер памяти погибших спасателей. Питер сидел на карнизе соседнего здания и смотрел вниз, подтянув колени к груди. Ветер трепал край маски, забирался под костюм, холодил уставшее тело. Последние три ночи он почти не спал. На правом боку всё ещё тянул старый ушиб, левое плечо неприятно ныло после вчерашней погони, а в голове стоял тот знакомый мутный шум, который появляется, когда ты слишком долго остаёшься Человеком-пауком и почти перестаёшь быть собой. Но внизу были люди. Много людей. И если в таком месте что-то пойдёт не так, времени на раздумья не будет. Он проверил телефон. Сообщений не было. Ни от Неда. Ни от кого-то ещё, кто мог бы сейчас напомнить ему, что за маской всё ещё есть Питер Паркер, который ест холодную пиццу на подоконнике, забывает стирать вещи и обещает себе “ещё одну неделю продержаться, а потом точно выспаться”. Вместо этого был только город. Питер вздохнул и уже собирался подняться, когда паучье чутьё вспыхнуло в голове белой, ослепляющей иглой. Не тревогой. Приговором. Он резко выпрямился. На мгновение всё вокруг стало слишком ясным: дрожащий свет софитов, движение охраны у бокового входа, фургон на перекрёстке, слишком долго стоящий без движения, силуэт на крыше напротив — и что-то не так, что-то ужасающе, смертельно не так в том, как воздух внезапно натянулся между зданиями. — Нет, нет, нет... Он прыгнул ещё до того, как договорил. Паутина выстрелила вверх. Тело рванулось вперёд знакомой дугой. В ушах загудел ветер. Внизу мелькали лица, вспышки камер, чёрные машины, красная дорожка — и вдруг из-под лестницы у главного входа рвануло пламя. Взрыв ударил в ночь с такой силой, что стеклянные двери музея вылетели наружу, будто их изнутри выбило кулаком. Людей отбросило на ступени. Кто-то закричал. Кто-то упал. Музыка оборвалась на полуслове, и на её месте вырос чистый, животный ужас толпы. Питер приземлился прямо в клубы дыма. — Все назад! Назад от входа! — крикнул он, уже выбрасывая паутину. Обломок колонны пошёл вниз — он успел перехватить его в воздухе, ноги скользнули по мрамору, плечо вспыхнуло болью, но камень остановился в паре дюймов от женщины в серебристом платье. Он швырнул глыбу в сторону, схватил ребёнка, которого мать не могла вытащить из-под металлической рамы, выдернул её одним движением и оттолкнул обоих подальше от огня. Люди кричали его имя. Не как раньше. Скорее как заклинание, которое должно было либо спасти, либо обвинить. Где-то справа снова рвануло. Уже внутри здания. — Чёрт. Он ринулся в дым. Внутри всё было адом из стекла, огня и осыпающейся штукатурки. Сработала пожарная сигнализация, вода из спринклеров смешивалась с гарью, и от этого воздух казался вязким, как расплавленный металл. В зале, где ещё минуту назад поднимали бокалы за память погибших, теперь метались тени. Охранник прижимал ладонь к окровавленному лбу. Молодая девушка-волонтёр пыталась поднять упавшего мужчину. Кто-то звал врача. Кто-то — Бога. Питер двигался быстро, почти на инстинктах. Поднял балку. Вытащил двоих из-под декорации. Поймал обрушившуюся люстру паутиной, удержал, пока люди проползали под ней на четвереньках. Он слышал, как трещат перекрытия. Слышал, как в панике захлёбываются голоса. Слышал своё сердце. И сквозь весь этот грохот — ещё кое-что. Щелчок камеры. Он резко обернулся. На втором ярусе, среди дыма, на одно короткое, почти призрачное мгновение вспыхнул объектив. Кто-то снимал. Не журналист. Не случайный гость. Слишком спокойно. Слишком точно. Питер метнул паутину вверх, но в этот самый момент пол под ногами двух людей у сцены провалился вниз. Ему пришлось рвануть туда. Он успел поймать женщину за запястье, схватить мужчину за ворот и буквально выбросить обоих на безопасный участок. Когда снова поднял голову, фигуры на балконе уже не было. Вместо неё на него сверху летела металлическая конструкция со светом и кабелями. Он подставил плечо. Боль пронзила так резко, что в глазах потемнело. Колени ударились о пол. На секунду он не удержал вес, и конструкция задела стоящего рядом молодого мужчину в тёмном костюме. Тот рухнул на бок, ударившись виском о край мраморной ступени. Питер сбросил железо, метнулся к нему. — Эй! Эй, посмотрите на меня. Кровь уже бежала по шее тонкой тёмной струёй. Глаза мужчины были полуоткрыты, но не фокусировались. Где-то сзади кто-то закричал: “Это прокурор Уоллес!” Кто-то другой уже снимал на телефон. Ещё несколько человек в панике рванулись к выходу. Питер прижал пальцы к шее пострадавшего. Пульс был. Слабый. — Нужна скорая! Немедленно! — крикнул он. Но этот крик утонул в новом взрыве. С потолка посыпалось стекло. Инстинкт заставил его пригнуться и прикрыть своим телом мужчину на полу. Осколки ударили по спине, по затылку, по рукам. Кто-то рядом заорал от боли. В динамиках хрипло захлебнулась система оповещения. Красные лампы мигали над головой, как сердцебиение умирающего здания. Через минуту пожарные уже врывались внутрь. Через две — полиция. Через три — в зал ворвались журналисты, почуявшие кровь быстрее, чем акулы. Питер отступил на шаг, тяжело дыша. Вода стекала по костюму, смешиваясь с копотью. Перед ним медики уже поднимали на носилки того самого прокурора. Лицо у мужчины было бледное, почти восковое. Один из полицейских резко вскинул голову. — Стоять! Ещё один направил на него оружие. Питер даже не сразу понял, что это ему. — Вы с ума сошли? Я только что... — На колени! Сейчас! Он замер. Мир вдруг качнулся под странным углом. За спинами полицейских один из экранов в холле, ещё чудом работающий после взрыва, мигнул, зашипел — и на нём появилось видео с камер наблюдения. Сверху. Без звука. Рваное, зернистое, но достаточно чёткое. Человек-паук врывается в зал. Человек-паук несётся к сцене. Человек-паук сталкивается с металлической конструкцией. Прокурор падает. Ещё один ракурс. Питер разворачивается резко, слишком резко — так, будто толкает мужчину сам. Монтаж. Склейка. Ложь. Но ложь, одетая так аккуратно, что толпе обычно и не нужно ничего больше. — Нет, — выдохнул он. Люди вокруг уже смотрели не как на спасителя. Как на угрозу. Женщина, которую он минуту назад вытащил из-под колонны, прижала к себе ребёнка и отступила. Охранник со сбитым лбом смотрел затравленно. Журналист, не скрывая восторга, почти шептал в камеру: — ...похоже, ситуация принимает чудовищный оборот. Есть кадры, на которых Человек-паук, вероятно, становится причиной гибели... — Он жив, — резко сказал Питер, но собственный голос вдруг прозвучал глухо, чуждо. — Я не... Прокурора на носилках пронесли мимо. Простыня соскользнула с его плеча. Рука безвольно свисала вниз. И в этот миг Питер понял, что не знает. Не знает, успел ли. Не знает, было ли у того мужчины ещё хоть несколько секунд, которые он мог бы спасти, если бы выбрал иначе. Не знает, хватило бы одной другой траектории, одного другого движения, одной доли секунды. Для всех остальных сомнение длилось миг. Для Питера оно уже пустило корни. — Оружие вниз, быстро! — крикнул кто-то. Паучье чутьё рвануло в голове снова. Снаружи, на площади, щёлкнули затворы. Снайперские точки. Чересчур быстро. Слишком подготовленно. Ловушка. Всё это с самого начала было ловушкой. Он отпрыгнул в сторону в ту же секунду, когда пуля врезалась в колонну за его спиной. Толпа завизжала. Полиция закричала. Кто-то упал. Кто-то снова начал снимать. Питер взлетел вверх на паутине, пробил остатки витражного окна и вырвался наружу в ночь, полную огней, дождя и голосов. — Паук! Стоять! — Не дайте ему уйти! — Это он! — Он сошёл с ума! — Убийца! Последнее слово ударило сильнее пули. Он мчался между зданиями, почти не разбирая дороги. В ушах шумела кровь. В груди пульсировала боль. На маске сохли капли воды и чужой крови, и он не мог перестать думать о том, как легко всё перевернулось. Ещё час назад он был просто тенью на крышах. Теперь его имя рвали на части в прямом эфире. Телефон в кармане завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Новости. Уведомления. Сотни сообщений, которые уже расползались по городу быстрее пожара. Он приземлился на крышу старого офисного здания, согнулся, упёрся ладонями в мокрый бетон и тяжело задышал. Внизу ревели сирены. На гигантском рекламном экране через улицу уже крутили первые кадры. Его силуэт. Падающий человек. Заголовок крупными буквами: ЧЕЛОВЕК-ПАУК ПРИЧАСТЕН К СМЕРТИ ПРОКУРОРА? Питер закрыл глаза. Под маской стало невозможно дышать. Он стянул её до подбородка, жадно вдохнул холодный воздух и тут же зажмурился от ветра. Лицо горело. Он чувствовал себя не человеком, а обнажённым нервом, который кто-то вытащил наружу и бросил под дождь. — Ну и видок у тебя, герой. Голос раздался из темноты справа — мягкий, насмешливый, тёплый ровно настолько, чтобы в другой ситуации его можно было принять за флирт. Питер дёрнулся, снова натягивая маску. На краю соседнего вентиляционного короба сидела Черная Кошка. Чёрная кожа поблёскивала в дождевых каплях, белые волосы серебрились под неоном, а на губах играла та самая улыбка, которая всегда обещала неприятности раньше, чем помощь. Но сейчас в её глазах не было игры. Только внимательность. И что-то ещё. Что-то опасно похожее на тревогу. — Если собрался сказать, что это не то, чем кажется, — протянула она, легко спрыгивая вниз, — не утруждайся. Я уже знаю. Питер замер. — Что знаешь? Она достала из-за пояса маленький тёмный накопитель и покрутила его между пальцев. — Что тебя очень красиво подставили. Что кто-то заранее взломал внутренние камеры, подготовил монтаж, расставил стрелков и ждал, когда ты сделаешь именно то, что всегда делаешь. Она подошла ближе. Дождь барабанил по железу, по стеклу, по её плечам. По городу, который уже судил его чужими глазами. — Спасаешь людей, — тише сказала Фелиция. — И попадаешь в капкан. Питер смотрел на неё молча. — Кто? — наконец выдохнул он. Улыбка на её лице стала тоньше. — О, паучок. Если я скажу вслух это имя здесь и сейчас, нас обоих попытаются сбросить с крыши ещё до полуночи. Где-то внизу взвыла очередная сирена. Луч прожектора мазнул по стене соседнего здания. Над городом уже разворачивалась охота. Фелиция чуть склонила голову. — У тебя есть два варианта. Первый: остаться здесь, страдать красиво и через пять минут получить пулю или наручники. Она сделала ещё шаг ближе. — Второй: пойти со мной. Питер хотел сказать, что не нуждается в помощи. Что справится сам. Что он не может втягивать её в это. Что рядом с ним всегда становится опасно. Но в эту ночь город уже отнял у него право делать вид, будто он всё выдержит один. Он молчал слишком долго. Фелиция вздохнула, закатила глаза и протянула руку. — Давай быстрее, герой. Трагический взгляд прибереги на потом. Он посмотрел на её ладонь. На тонкие пальцы в чёрной перчатке. На женщину, которая стояла перед ним посреди рушащейся ночи и была единственным человеком во всём городе, кто не смотрел на него как на чудовище. И, сам того не понимая до конца, Питер шагнул к ней.