Полярная. | Polaris.

      Сырость.              Если бы его спросили, что приходит ему в голову из раза в раз, как он укрывается шерстяным одеялом в собственной постели, ответ был бы простой: сырость.              Она складывалась из капель конденсата на холодной каменной кладке потолка и кралась из стыков изношенных оконных рам, что сдерживали за своими стёклами воды Чёрного Озера. Забиралась по простыням вверх, отодвигала полог и облизывала пятки своим склизким языком, запуская цепную реакцию мурашек по телу.              В иной день ему было бы проще это пережить. Укутаться получше, наложить чары на пространство вокруг и засыпать, слушая бубнёж Крэбба и Гойла, временами перемежающийся сварливыми комментариями Малфоя, который вот-вот и уже проест всем плешь на тему Дамблдора, Министерства и — конечно же — Гарри Поттера. Великого Гарри Поттера, сидевшего в печёнках у тех, кто не был с ним повязан дружбой и не был в милости у директора-маразматика, но — впрочем, он отвлёкся.              В иной день он бы даже поддержал все эти разговоры, и в иной-сегодняшний день всенепременно бы присоединился к рассуждениям о том, что старый косматый чудак, занимавший должность лесничего, совсем выжил из ума, раз решил показать на занятии Это.              Но из всех них Это видел только он. Громадные, угловатые, точно никогда не евшие ничего питательнее падали, хтонические твари — именно они были причиной тому, почему сырость оказалась бессильна в том, чтобы нагнать на Теодора ужаса. В этот вечер всё его существо дрожало и кривилось от воспоминаний о чавкающей твари, что отщипывала куски сырого мяса, сверкая на него белёсыми глазами.              «... они больше любят темноту».              Он втянул воздух с шипением, впиваясь взглядом в полог собственной кровати, и какая-то его часть в тихой, но отчаянной истерике, поползла вверх по позвоночнику чувством, от которого Нотт потерял любое подобие комфорта в постели, что в иной день была блаженной негой.              Иной-иной-иной.              Не было ничего иного — только эта промозглая спальня, чавкающая темнота и мысль: «Фестралов могут видеть только те, кто видел смерть».              Что это значило для него?              Только то, что ему не было здесь больше ни сна, ни покоя, а мирное сопение соседей по комнате злило только сильнее, доводя до исступления своей недоступностью.              Отсыпая по дозе проклятий, существующих и нет, в адрес всех, кого только он мог сейчас припомнить, Теодор Нотт выбрался из постели, в темноте нашаривая собственную мантию.              Он бы, вероятно, никогда бы не признал, что часто использовал ночное время так — в прогулке по ночному замку и стараниях укрыться от снующих под покровом ночи призраков, настороженном прислушивании на предмет внезапного появления Пивза или рыскающем взгляде куда-то вперед и в темноту, на тот случай если Филч решит пойти встречной дорогой. Но сегодня требовало от него тишины и одиночества; требовало, чтобы ночной холод сквозняком унёс из головы неприятные, неудобные мысли о причинах, сделавших возможным именно эту версию дня. И если от глаз укрыть реальное свидетельство было невозможно, то уж по крайней мере внутренний взор можно было отвернуть от воспоминаний детских и по-наивному грустных, от чего у него порой щемило сердце, но в чём он сам бы не признался вслух — ему не позволили бы ни гордость, ни юношеский максимализм, что требовал отрицания чувственности.              Глупо и в чём-то даже забавно, но посмеяться над этим он окажется способен только через несколько лет, и то если повезёт.              А пока — вперёд, тихо пошаркивая ботинками по истертым камням замка.              Несколько раз ему всё-таки пришлось резко менять свой маршрут. Дважды он чуть не столкнулся с призраками, решившимися на ночной променад, и ещё один раз почти наступил на хвост Миссис Норрис — противной кошке завхоза, которую он и в остальные дни избегал из-за аллергии, а сейчас и вовсе ретировался с исключительной скоростью.              В конце концов, путь его сам как-то оказался положен в сторону Астрономической башни, в которую студентам, разумеется, нельзя было подниматься своевольно — и именно потому, заключил Теодор, ему надо было идти непременно туда, вторя внутренней уязвимости, что требовала бунта, даже если тот заключался в том, чтобы забраться на самую высокую и оттого потенциально опасную точку замка, куда только могли дойти ноги. Можно было бы даже забраться на самый шпиль, но это он всё же отнёс скорее к крайне отчаянным мерам, к которым его внутреннее состояние пока не располагало. И не станет — как он, по крайней мере, надеялся.              Его нога замерла над самой последней ступенькой, когда, бросив взгляд вверх, Нотт понял: сегодня не он один решил поискать острых ощущений.              — Тоже прячешься от призраков?              И, к тому же, его застали врасплох.              Ещё и девчонка.              — Не хотел мешать, — он постарался быть вежливым, но всё-таки поднялся вверх до конца.              — Нельзя хотеть помешать, если не знаешь, что кто-то уже есть там, куда ты идёшь.              Ещё и странная.              Он поджал губы и на мгновение даже обернулся назад, пытаясь рассудить самого себя, не будет ли слишком грубым уйти прямо сейчас. Всё-таки, на компанию он не рассчитывал, да и не сказать, что жаждал её.              — Почему ты думаешь, что я не знал? — оттягивая время для решения, решил уточнить Теодор.              — У тебя был испуганный вид, — голос её звучал странно, чуть распевно, и это заставило его повести головой, находя её взглядом. — Если только ты не боишься меня, то, думаю, ты никого тут не ждал.              Глазами он выцепил её силуэт на фоне укрытых ночной темнотой гор — бледный свет очерчивал вокруг светлых волос серебристый контур и, что Теодор не смог не заметить, казалось, проникал до самых её глаз, оттого чуть мерцавших в темноте.              Вид у неё был чудаковатый — картину дополняла шерстяная мантия на плечах, вышитая замысловатым узором, — и навевал мысленные образы пикси, если бы только у кого-то из их представителей были бы белокурые волосы и они умели говорить таким тонким голосом.              — Я надеялся побыть в одиночестве, — признался он, моргнув пару раз.              — Что ж, тогда у нас определённо есть что-то общее, — кивнула девушка в несколько тактов и глядя точно сквозь него, от чего ему захотелось поёжиться.              — Ты тоже хотела побыть в одиночестве?              — Надеялась, — подтвердила она, и это прозвучало как подходящий предлог.              — Я могу уйти, — однако в ответ на резонное предложение он удостоился только лёгкого покачивания головой, из-за которого от неё донёсся тихий звенящий звук:              — Нет, всё в порядке. Сегодня тут такой вид, что было бы грубо лишать кого-то возможности им насладиться.              В этот момент Теодор позволил себе толику скепсиса, бросив взгляд ей за плечо.              От недавнего снегопада горы вдали были укрыты белым полотном, но вот-вот должно было быть новолуние, отчего света не хватало на то, чтобы различить хоть что-то в такой удалённости.              Так что, рассудил он, любоваться, в сущности, было и нечем, но, посмотрев снова на девушку, он понял, что этого мнения здесь придерживался только он — сама она, казалось, была уверена в своих словах, так что и тут вежливость всё-таки взяла верх над честностью:              — Да, вид красивый.              — Ты не туда смотришь, — её ответ прозвучал едва ли не моментально, и в голосе появились неожиданные для него нотки упрёка.              — Прости?.. — брови его сдвинулись в лёгком замешательстве.              Вместо слов — движение руки. Приподняв её, девушка пальцем показала "вверх".              — Там.              Недоумение, подстёгнутое врождённым любопытством, потянуло его вперёд, заставляя Теодора наконец-то отойти от начала лестницы и приблизиться к центру смотровой площадки, понемногу запрокидывая голову и не до конца понимая, на что же именно она пыталась ему указать. Ночное небо казалось ему таким же, как и в любой другой день — тёмным и холодным, а тонкий полумесяц ещё только зарождающейся луны дополнял картину неприятными ощущениями безликости и одиночества.              — Ты не видишь, да? — её голос звучал всё ближе и сочился ответным любопытством.              Не видел — чего? Говори она точнее, ему было бы легче рассудить, что он видел и чего не видел, но, кажется, конкретика была у неё не в чести, так что Теодору пришлось признаться:              — Нет.              — Приглядись же, — теперь уже она сделала несколько шагов ближе к нему, становясь сбоку и поднимая голову. — Луны совсем нет, видишь?              — Вижу.              В поле его зрения появилась бледная кисть девичьей руки, что очертила небосвод.              — А без её света видно все звёзды.              Это было правдой — он заметил это с нотой удивления перед самим собой и даже слегка вскинул брови, вглядываясь. Ночное небо действительно было усыпано звёздами куда гуще обычного.              Обычного — того самого обычно, в которое он даже не поднимал головы выше чужого затылка.              Последняя мысль уколола его раздражением, подначивая к размышлениям о собственной несостоятельности как наблюдателя, и Теодор опустил глаза, лишь в последнее мгновение удержав себя от привычной, но неоправданной моментом грубости.              — Ты поэтому пришла сюда? Наблюдаешь за звёздами?              Теперь серебристые глаза были совсем близко. Настолько, что он мог различить в них собственное темное отражение, прерываемое взмахом бледных ресниц.              Она смотрела на него чуть растерянно, и Нотт на секунду задался вопросом — не оказался ли непреднамеренно груб? — и уверенность, что всё-таки нет, нашлась вместе с её ответом, в котором не было ответной обиды:              — У звёзд есть свои плюсы.              — Это какие?              — Им не надо подбирать слова, — она снова моргнула и слегка склонила голову вбок, и из-за прядей её волос показались серёжки-колокольчики, чей звон он, вероятно, до этого и слышал при каждом её движении. — Они искренни в том, какие они есть.              Тихим пониманием к нему подкралось то, что речь, кажется, шла уже совсем не о звёздах, и Теодор ощутил привкус упрёка на корне языка, которым его только что потчевали.              — Я вполне искренен, — обида, зазвучавшая в его голосе, показалась нелепой даже ему, и вызывала у девушки улыбку, пока сам он искал причину, по которой пытался перед ней оправдаться. Он был вежлив и не заслужил подобного недоверия.              — Ровно настолько, насколько бывают искренним со случайной встречной?              — Ты... — на этом он осёкся.              «... и есть случайная встречная,» — плохо, Тео, очень плохо. Внутренняя муштра, взрощенная воспитанием, смерила его взглядом поверх очков, что так напоминали роговую оправу его преподавательницы по этикету. По изгибу тонкой брови его внутреннего критика он угадал простую истину: девушка была его возраста, а на подкорке сознания играло узнавание.              Только имени её он совершенно не помнил.              — Я?.. — точно наводя его на мысль, протянула она, и уголки её губ дрожали в улыбке.              А ему стало совершенно неловко под взглядом серебристых глаз, и, не выдержав, Теодор отвернулся, пытаясь избежать неловкости момента.              Она была милой, и ему совершенно не хотелось оскорбить её подобной грубостью, а именно так ему и виделось сейчас то, что в школе, где людей — пересчитать по пальцам одной руки, да ещё и запас останется, — он не знал имени вероятной однокурсницы. И даже возможную разницу с разбросом в пару лет он сейчас не считал тому оправданием.              Сбоку послышался тихий смех.              — Ты точно растерянный пушистик.              Ему оставалось только поджать губы, не давая злости на себя превратиться в неоправданную обиду.              — Прости, — всё-таки выдавил он, избегая её взгляда. — Я…              — Не помнишь моего имени, — в очередной раз закончила она, и Теодор благодарно кивнул за то, что ему не пришлось озвучивать это самостоятельно. — Всё в порядке. Не волнуйся, в этом нет ничего страшного.              Сам Теодор не был с этим согласен, но позволил себе сделать подобное допущение перед собственной совестью, пока другая его часть рыскала по памяти в поисках воспоминаний о ней на занятиях.              Где-то он уже видел такие волосы.              У Малфоя, — он любезно попросил эту часть своего сознания, ответственную за сарказм, заткнуться. Спасибо.              — Ты с Рэйвенкло, да? — старательно цепляясь за мысли, не сдобренные скверным юмором, Теодор всё-таки припомнил её на нескольких занятиях с Факультетом Всезнаек.              — О, значит, всё не так уж и потеряно, — девушка одарила его посветлевшей улыбкой и протянула ему руку.              Девушкам руку не пожимают, — часть, ответственную за въедливые комментарии Теодор тоже проигнорировал, протягивая руку в ответ.              — Полумна Лавгуд, — представилась она наконец-то, слегка сжав его пальцы и учтиво кивнув головой, что сопроводилось новым перезвоном серёжек.              — Очень приятно, Полумна Лавгуд, — Теодор подыграл, зеркаля её жест. — А меня зовут…              — Теодор Нотт. Я тебя помню.              От этого он на долю мгновения опешил.              — Ты… знаешь моё имя?              — Ага, — Полумна говорила, всё ещё не отпуская его руки и вглядываясь в его лицо. — Вечно хмурый и недовольный, будто на завтрак пьёшь сок аффликтуса вместо тыквенного.              И, прежде чем открывший рот для резонного вопроса — сок чего? — Нотт успел что-то сказать, добавила, отпуская его руку:              — Мы учимся вместе уже пятый год.              Рэйвенкло. Полумна Лавгуд.              Он прикрыл глаза и втянул грудью воздух.              — Да, точ…              — … на первом курсе ты дразнил меня за косички.              Ауч.              Теодор ощутил, как в миг лицо его зарделось, теперь обжигаемое холодом ночного воздуха. В груди прострелила вина за её слова и — в довесок к тому, — за то что не помнил ни её имени, ни даже чего-то связанного с ней, в то время как её память, кажется, её совершенно не подводила.              И почему-то ему стало неожиданно стыдно за того маленького одиннадцатилетнего мальчишку.              — Я, — с его губ сорвался немного нервный смешок. — Могу извиниться ещё раз?..              — Нет, не надо. Ты говорил, что они были похожи на рожки, так что это было даже мило.              Стыд, вина, привкус горечи, с которой он выбрался из собственной спальни — всё мешалось в странный коктейль чувств, который всё равно не находил отражения в реальности. Полумна говорила о вещах, за которые любой другой человек, а тем более девушка, затаил бы обиду и возможно даже злость, но она говорила об этом столь буднично, что это вызывало едва ли не смущение. Теодор — слегка, — ощущал себя нашкодившим котёнком, которого вместо ругани гладили между ушей и говорили с улюлюканьем.              — Да, — растерянно пробормотал он, бегающим взглядом глядя вдаль, где всё ещё были едва различимы горы. — Наверное, так и было.              — Похоже на рожки?              — Мило, — теперь уже он парировал её слова. — Твои косички. Хоть я и не помню.              — Мне они тоже нравились, — судя по размытому движению сбоку, она кивнула и тоже повернулась в сторону гор. — Хотя со временем я перестала их носить.              — Надеюсь, не из-за меня.              — Нет, просто перестали нравиться.              Какое-то время они стояли так — молча и бок о бок, глядя на заснеженный горный пейзаж. Тишина расслабляла внутреннее напряжение, а чужое присутствие, против обыкновенной закономерности, не подначивало к раздражению. Порывами ветра до них доносился сырой воздух, щекоча прохладой ноздри и обещая скорый декабрь, что должен был оказаться снежным. Взгляд блуждал по горизонту, пока Теодор не поймал себя на том, что всё чаще смотрит выше и вверх, смещая фокус внимания на простор неба над их головами.              Ему не хотелось уходить. Было это вызвано именно её компанией или же тем, что внизу его снова ждали сырые подземелья и собственные кошмары, но Теодору хотелось затянуть это мгновение. Вдохнуть поглубже воздуха, потеряться в темноте и послушать ещё немного её, даже если ему придётся отплатить за то монеткой-минутой собственного самобичевания.              Хотя, конечно, хотелось бы обойтись без этого.              Она что-то говорила про вид, ведь так? Это он помнил, причём довольно точно. Что-то про звёзды и отсутствие лунного света, благодаря чему их было видно особенно хорошо.              — Говоришь, вид сегодня красивый? — голос его слегка осип от затянувшегося молчания.              — Да.              Теодор сглотнул и, поборов желание повернуть голову вбок, произнёс:              — Расскажешь?              Судя по перезвону совсем рядом, она посмотрела на него и, какое-то время смерив его взглядом, повернулась обратно.              — Обычно луна очень яркая. Маленькая или большая — её света так много, что звёзд почти не различить. Не всех, конечно, но они немного меркнут, понимаешь? Особенно когда выпадает снег.              Перед его глазами возникла её рука, что указывала куда-то ещё выше, и Теодор послушно проследил за этим глазами.              — Видишь, две звезды? Это Гончие псы, Астерион и Хара. И они готовы вот-вот сорваться на… — кончик её пальца повёл выше и выше, находя скопление звёзд ещё ярче. — … Большую Медведицу. Четыре звезды по кругу и ещё три чуть в стороне.              Последнее созвездие Теодор знал, но вовсе не потому что был внимателен на уроках по астрономии — на них он как раз спал большую часть времени, а домашнюю работу спихивал на Пэнси, к крайнему неудовольствию упомянутой, — а потому что…              — … там ещё рядом созвездие Дракона, да? — он спросил прежде, чем подумал, торопясь поддержать разговор.              — Они граничат на Севере.              Его губы скривились в короткой ухмылке. Это созвездие он знал просто оттого, что у него не было ни одного, совершенно ни единого шанса не знать его, проживая в комнате с одним из самых самовлюбленных волшебников, каких видел этот свет. И искренне был рад сейчас, что это знание хоть единожды ему пригодилось.              — Псы, Медведица, Дракон. А астрономы прошлого были довольно поэтичны, да? — он повернулся, впервые за долгое время разговора находя девушку глазами.              Её взгляд продолжал быть устремлённым в небо.              — Я раньше думала, что мама просто придумывала эти названия, когда рассказывала мне сказки. Только в Хогвартсе я узнала, что они действительно так называются.              Слова эти зацепили его за живое, и Теодор поторопился отогнать неприятные мысли — «… они больше любят темноту», — но что-то внутри него всё равно помрачнело, а в носу неприятно защипало, и ощущение это не имело ничего общего с приближающейся зимой.              — Хорошие сказки были, наверное, — ему не хотелось оставлять её без ответа.              — Да, так и было.              Ему показалось, или её голос тоже стал тише?              Он стрельнул в её сторону глазами, но расслабленное выражение лица, как и в первую минуту их встречи, не давало ему прочитать её эмоции однозначно. Что-то среднее между мечтательностью и тоской — в равной пропорции и вероятности относительно друг друга.              Последний вариант ему не нравился. Ему не хотелось сейчас тоски ни для неё, ни для себя самого, в первую очередь потому что это место было как раз для того, чтобы сбегать от той, сверкнув пятками и укрывшись от реального положения дел и собственной жизни за мечтами и фантазиями о чём-то большем.              Всё-таки, мало какой студент решится пробраться в ночи туда, куда — «никогда!» — им строго-настрого было запрещено забираться самостоятельно.              Так что, подумал он, у Полумны Лавгуд могли быть свои, исключительные и личные причины стоять здесь.              Просто сегодня так случилось, что именно они вдвоём оказались в этой лодке, и ему не хотелось её раскачивать настолько, чтобы кого-то стошнило или выбросило за борт.              — Я слышал, — копошась в памяти и рассеянно разглядывая небо. — Есть какая-то самая-важная-звезда? — ну же, Тео, вспоминай. Ты же неглупый мальчик. — О ней ещё в книгах пишут или вроде того.              Кажется, он добился своего, потому что снова раздалось тихое хихиканье и перезвон её серёжек, отчего на душе у Теодора стало немногим легче.              — Да. Вот, смотри.              В поле его зрения вернулась её частичка в виде взметнувшейся руки, что тут же увлекла взгляд за собой. Там, куда Полумна указывала, точно светлячок на кончике пальца, горел маленький огонёк ночного небосвода.              — Полярная звезда. Ты же о ней говоришь?              Он не имел ни малейшего представления.              — Да.              Если его блеф и раскусили, то ему этого понять не дали.              Тень от козырька мешала рассмотреть картину целиком, так что он сделал несколько шагов вперёд, подходя к ограждению ближе и кладя на холодный металл ладонь.              — Только это не её имя, — отозвалась Полумна, опустив свою руку.              — Как так?              — Мама говорила, что Полярной может оказаться любая звезда, ну, со временем. Это что-то вроде… звания. Или должности, — она явно старалась подобрать то слово, которое бы дало ему понять суть.              — Вроде места в команде по квиддичу?              — Вроде того. Она как капитан.              Сделав несколько шагов, девушка снова оказалась рядом и витиеватым жестом обвела ночное небо.              — У всего этого, — вторя словам, Полумна указала на тёмное полотно как на нечто цельное. — Есть центр. Каждое созвездие и звезда в нём вращаются вокруг единой точки, и та, что окажется ближе всех остальных и станет Полярной. Как несправедливо, правда?              Он перевёл на неё взгляд и увидел лёгкую морщинку от недовольства меж её бровей, что сразу вызвало в нём улыбку.              — Несправедливо?              — Да. Представь себе только: горишь себе на небе, никому не мешаешь, как вдруг к тебе оказывается приковано всеобщее внимание. Хотя ты не просила, но все сразу лучше других знают, когда и как тебе следует гореть.              — Ещё и критики находятся, — игриво подхватил он её недовольство. — Достаточно ли ярко горишь? А не горят ли соседние звезды поярче — так может, на них ориентироваться и будем?              — Вот именно.              Полумна кивнула, и он смог понять, насколько рьяным был этот жест, по тому, как звонко отозвались колокольчики-серёжки. Это уже стало для него чем-то вроде меры измерения её настроения, и от этой крохотной мысли улыбка его стала шире.              В том, что она рассуждала о звёздах как о чём-то живом, было ещё больше очарования, чем в её в звенящих серёжках, о которых он не мог перестать думать.              — С другой стороны, — мысли о Полярной звезде неслись в его голове, обращаясь в речь раньше, чем он успевал их до конца сформулировать. — Что ей до зевак? Светит себе на небосводе — ни ярче, ни глуше, сама по себе и такая, какая есть. Что ей ни скажи, а всё равно никто не ей не указ.              Кажется, эта мысль заняла девушку. Взгляд её оторвался от его лица, вернувшись к предмету обсуждения, и Теодор не преминул воспользоваться этим моментом, чтобы продолжить свою мысль:              — Даже взять нас с тобой. Стоим, смотрим на неё и говорим, какой же красивый вид. Вид, кстати, действительно красивый, — поспешил он дополнить словно в извинение за начальное недопонимание. — А она всё горит. Возможно, и не слышит нас даже — смотри как высоко она.              — Думаешь, не слышит?              — Не знаю, сколько до неё расстояния, но уверен, что очень много.              Они стояли так ещё какое-то время — Теодор не знал точно, сколько. Делились короткими рассуждениями о звёздах и цене их света, пока в воздухе между ними витал оседающий на землю мороз и подозрение, что каждый говорит о чём-то своём и лишь слегка о самих небесных телах.              Он узнал, что у неё был тяжёлый день.              Она узнала от него — уклончиво, — что у него выдался тяжёлый вечер.              Ни один из них не указал на детали, но они обменялись короткими намёками, достаточными, чтобы простить друг другу возможную колкость и недопонимание, хотя Нотт искренне продолжал считать, что извиняться здесь за что бы то ни было должен был только он. Но не стал этого делать — не из нежелания, а потому что, казалось, Полумне не было дела до его извинений. Или они были неважны. Её присутствие дало ему возможность перевести дух, глубоко втягивая с воздухом сказочную атмосферу любования звёздным небом и отпуская понемногу тот узел в груди, что не давал ему покоя перед сном, пока в какой-то момент Теодор не ощутил, как усталость наполняет тело, напоминая о долгом дне и потребности во сне.              Уже позже, лёжа в своей постели, на грани сна и реальности, он искренне признался себе, что хотел бы, чтобы эта встреча — пусть и с таким началом, — не была последней.