Тебе кажется нужен я. Хозяин

***

Шэнь Цинцю скрывает страх за сдержанностью в лице и слове, но Ло Бинхэ слышит сбитый ритм сердца и чувствует дразнящий аромат холодного пота. — Смеет ли этот ученик звать мастера своим учителем? — Ло Бинхэ говорит на людях с уважением в тоне, но взглядом подтверждает — твои страхи не беспричинны. Цинцю раскрывает веер — смехотворный щит из тонкой бумаги. Бинхэ мысленно разламывает веер пополам и, слыша хруст в своей голове, растягивает нежную улыбку до оскала. Цинцю сжимает черенок до побелевших пальцев.   — Этот всё ещё мастер Сюя. Глава пика. И учитель. Цинцю следовало бы сказать твой учитель, следовало бы сказать так, как хочет услышать Бинхэ. Но Цинцю и сейчас, в тени нависающей угрозы, смеет напоминать о своём статусе и смеет уклончиво отвергать. Снова. Бинхэ желает говорить наедине. Позже. После радостных приветствий, расспросов и пытающегося пробраться под кожу Юэ Циньюаня.  Глава школы подозрителен и пахнет страхом, как пахнут те, кто боятся за других, а не за себя. Хорошо. Так интересней. Поставить главу перед иллюзией выбора. Школа или Цинцю? А затем забрать всё. Это будет подло по отношению к сейчас, но честно по отношению к тогда. Бинхэ приходит к хижине на закате. Входит, не спрашивая. Цинцю сидит у незакрытого окна. Ждал, значит. — Ты можешь скрыть свою суть от них, но не от меня. Я всегда знал, кем ты станешь, — Цинцю смотрит на догорающее солнце, и Бинхэ хочет, чтобы глаза учителя отражали пламя, сжирающее школу. Всему своё время. — Как приятно оправдывать ожидания учителя, этот ученик будет стараться и впредь, — Бинхэ подходит так близко, как смеют лишь те, кто делят постель, и склоняется до бледной шеи, вдыхая чужой запах. Цинцю лишь слегка вздрагивает, но не отстраняется. Бинхэ хмурится, он больше не чувствует страх. Что ж, это можно исправить. Позже. Цинцю вдруг говорит тихо и странно. — Я не могу выиграть или проиграть. В этом мире у меня нет подобного права. Оно есть у тебя. Только у тебя. И ты каждый раз выбираешь проиграть. Самому себе. — Учитель одарил этого ученика потоком слов и без брани. Этот ученик радовался бы, если бы понял хоть часть, — Бинхэ уже чувствует привкус вседозволенности, и рука сама тянется, чтобы сжать чужое запястье. Большой палец находит пульс. И Бинхэ снова удовлетворённо слышит сбитый ритм. — Учителю не нравится, когда этот ученик так близко? Цинцю вскидывает голову, неожиданно, резко, и Бинхэ теряет мысли от тёмной зелени в упор. — Не нравится. Но ты будешь ближе. И это не то, что я могу изменить. Бинхэ должен ответить со злорадством, но будешь ближе вдруг добавляет к кровавым планам пикантных сцен. Бинхэ резко распрямляется и отходит. — Учитель и правда мало что теперь может. — Мало — не значит, ничего. Бинхэ ловит прямой взгляд. Взгляд наполнен предостережением. Ему? Бинхэ? Императору демонов? Шэнь Цинцю так и не научился здраво оценивать силы! Всё ещё мнит себя выше? Сильнее? Бинхэ унимает жар в груди и голове. Ещё не время и не место. Цинцю упрям и так ошибается! Бинхэ с удовольствием укажет учителю на каждую ошибку, со всем дотошным вниманием вобьёт в это тело правильные знания.

***

Слухи ползли и оскверняли белые перья благородной птицы. Скоро крылья станут тяжёлыми, и журавль падёт к ногам Бинхэ. Сапог надавит на длинную, хрупкую шею. О шее Цинцю Бинхэ думал чаще, чем следовало. Сдавить её будет приятно. Ещё приятней будет ощутить напряжение под собой и борьбу за каждый жалкий вздох. Бинхэ будет милостив, как был милостив учитель. Он разрешит дышать. Иногда. Для себя. Дышать сбито от страха, рвано от боли, загнанно от долгой ночи. Долгие ночи в Бездне представлялись кроваво и в пыточной. Теперь Бинхэ с досадой вколачивался в податливое тело Нин Инъин, держа её лицом в подушку и думая о прямом взгляде. Предупреждающем. Злость захлестнула, Инъин всхлипнула. Пришлось утешающе осыпать спину поцелуями и сбавить темп. Сбавлять не хотелось. С ним можно было бы и не сбавлять. Бинхэ морщится от хода своих мыслей и падает духом от растущего жара. Нин Инъин гасит пламя до утра. Утром благородная птица ещё в прозрачной сини, но ниже, чем раньше, и ловит взгляды-стрелы. Шэнь Цинцю больше не доверяли. Ло Бинхэ наблюдает издали, скользит взглядом по прямой спине до волн верхнего платья у земли. Вчера Бинхэ задрал все эти тряпки на Инъин повыше и нырнул пальцами в бесстыдно мокрое и горячее. Нин Инъин ждала и хотела. Было приятно. Каждый раз приятно, когда вместо сухого безразличия влажная глубина. Цинцю влажным не будет. Если только насильно, под властью крови и бордельных приблуд. Бинхэ сжимает челюсти. И к чему делать его влажным между ног, когда достаточно мокрых глаз? Мысль больше не отпускает. К ночи совсем уже невыносимо, но Инъин выставляет за дверь. Отлюбил он её тогда крепко. Не отошла. Бинхэ тоже не отошёл. От осознания удлинившегося списка желаний. Где-то перед мучительно пытать и убить появилось —узнать Цинцю поглубже: от низа до живота и от рта до горла. У Бинхэ болит голова. От чего-то кажется, что он всё это уже знает. Так знает, что представить обескураживающе легко. Легко до мгновенно твердеющей плоти.

***

Когда журавль пал, стены Водной сомкнулись, а сапог надавил на не дающую спать ночами шею, Бинхэ был уже на грани помешательства. — Чего хочешь на этот раз? — Цинцю спрашивает спокойно. Бинхэ давит сильнее, пытаясь согнать чужую спесь. Цинцю хрипит, глаза слезятся. Хорошо. Пусть таким и остаётся — с покрасневшим, мокрым лицом. Хрип сменяется смехом. — Значит, в этот раз убивать. Долго? Сколько раз придёшь ко мне? Или, может, сразу? Сразу ещё ни разу не было. Попробуем для разнообразия? Бинхэ уже давно не давит, слушает, растерянно убирает ногу. — Учитель спятил? — Учитель, — передразнивает Цинцю, а затем морщится и растёр бы шею, если бы вервие позволило. Бинхэ думает, что связанные руки за спиной ему не нравятся. Будто Бинхэ не может справиться с Цинцю без верёвок. Цинцю смотрит с недоверием, когда давящие узлы распускаются. Бинхэ думает об услышанном, ему любопытно — новая лживая игра или учителя тоже посещают видения? Бинхэ мерещится Цинцю в поту и семени, а учитель уверен, что умирал от его рук ни раз. Может, не только умирал. Как он там спросил? Чего хочешь на этот раз? — А чего хочет на этот раз учитель? Цинцю почти не меняется в позе и лице, но Бинхэ считывает едва уловимые шок и удивление. — Ты помнишь? Раньше ты никогда не помнил… — Помню что? Интерес гаснет — Цинцю отворачивается. Равнодушие пробивает грудь до сердца — Бинхэ с трудом справляется с болью мимолётного отвержения и цепляется за то, что важно. — Этот ученик много что помнит, — Бинхэ решает проверить безумную догадку, выбирает одно из своих последних видений, кладёт руку на нагую ступню и ведёт вверх, чтобы сжать щиколотку. — Учитель о том разе, когда его ноги вздрагивали на плечах этого ученика? Цинцю всё ещё не смотрит, но Бинхэ чувствует его внимание. Неужели учитель видел то же наваждение? — Учитель не хочет говорить, и этот ученик понимает. Тогда понравилось только… мне. Бинхэ ненавязчиво скользит от щиколотки вверх и обратно, ощущает мурашки по чужой коже. Цинцю боится понравиться Бинхэ как тогда? Тогда было в спешке. Бинхэ смутно помнит себя и свои чувства в ночном видении. Будто ему было нужно быстро и сейчас, чтобы больше не было нужно никогда. Никогда не случилось. Бинхэ потерял счёт сколько раз кончил и хотел снова. — Что-то ты помнишь, но не всё, иначе бы тебя уже тошнило. Бинхэ сдавливает чужую наготу под коленкой. Цинцю сжимает зубы. — И от чего меня должно тошнить? — От себя. Меня. От нас, — Цинцю склоняется вперёд, слишком смело, почти касаясь своими губами губ Бинхэ. — От этого грёбанного мира на повторе. Бинхэ уверен, что он знает, какие губы Цинцю на вкус. Знает, какие они, когда растянуты его размером или искусаны в кровь от попыток сдержать крик и стон. Знание Бинхэ больше пугает, чем возбуждает. Цинцю видит его растерянность. — Сколько раз тебе надо меня сожрать, чтобы заполнить свою пустоту? Другого бы уже рвало наизнанку. Но ты запускаешь мир снова! И снова! И снова! — Цинцю кричит, а Бинхэ уже вскочил и спешит наружу. Подальше от давящих стен и атакующих видений.

***

Ночь мучительна. Бинхэ вспоминает. Жизнь за жизнью. Смерть за смертью. Начало за началом. Бинхэ тошнит. У Бинхэ кружится голова. Жар мучает тело. Метка пылает и цветёт. Бинхэ в ужасе и задыхается от своих желаний, заточивших в самоплен повторяющейся бессмысленной жизни. Быть любимым всеми. И быть любимым им. Быть любимым кем-то. Но не самим собой. Бинхэ чувствует себя жалким. Он перепробовал всё, кроме последнего. Последнее кажется невозможным.

***

Цинцю в рваной одежде и крови — следы от плети. Бинхэ знает — кто, но ему плевать, он не чувствует ни злорадства, ни раздражения, ни сочувствия. — Как это остановить? — Бинхэ говорит холодно, Цинцю смотрит устало. — Ты создал, тебе и знать. — Верно… — Бинхэ надеялся, что ошибся, что за всем стоит Цинцю, или Цинцю знает заклятие или назовёт причину происходящего, отличную от той, что ошарашила Бинхэ ночью. Любить себя он так и не научился. В одной из жизней Цинцю был сам не свой, и Бинхэ пил его любовь жадными глотками. Кормил, ласкал, не смел перечить и, забыв себя, служил каждый свой вдох и выдох. Бинхэ не помнит, в какой день пустота вернулась, и всё началось заново. Любим всеми. Заново. Любим им. Заново. Любим кем-то ещё. Заново. И снова не самим собой. Бинхэ вцепляется в волосы. Шагает по камере из стороны в сторону. Цинцю смотрит с нарастающим злым весельем, а затем заливается смехом. — Какое же ты глупое животное! Столько силы! И всё, на что годен — ластиться как собака у ног других! Выпрашивать чужой взгляд и похвалу! Убогая тварь! Бинхэ замирает. Не злится, не ломает Цинцю рёбра и шею. — Ты прав, — спокойный, взвешенный ответ. Цинцю смотрит с удивлением и немного с сочувствием, как на умалишённого. Бинхэ стремительно подходит, вздёргивает пленника на ноги. — Хочешь, чтобы всё прекратилось? Цинцю стряхивает с себя чужие руки. — Больше, чем кто-либо в этом мире! — Отлично, — Бинхэ усмехается. — Тогда обещай, что сделаешь меня счастливым. — Ты?! Ты, зверь, так ничего и не понял! Никто не может сделать тебя счастливым! — В этом обличии — нет. Потому что я, как учитель сказал, — зверь, а зверя не накормить человеческим счастьем. Шэнь Цинцю не понимает.   Бинхэ скалится, демонстрируя клыки. — Человек из меня не вышел, может, выйдет что другое… Цинцю не верит в свои догадки. — Хочешь, чтобы я позаботился о шавке из Бездны? — Об императорской шавке из Бездны. Если я прав, всё прекратится, потому что я буду псом без уязвлённой гордости. Моя жизнь станет простой и понятной. И я не буду себя за это корить. Не буду желать большего и чувствовать то, что меня разрушает. Цинцю представляет себя хозяином адского пса и морщится. — Откуда мне знать, что однажды ты не перегрызёшь мне горло? Бинхэ игнорирует чужой протест и притягивает к себе. — Я уже перегрызал тебе горло. Хуже, чем было, уже не будет. Цинцю знает — у хуже нет дна и пределов, но мёртвая птица надежды открывает глаза и пробует пошевелить крыльями. Бинхэ обещает разобраться с судом, а после… После будет новая неизвестность.

***

Утро начинается с первыми лучами. Сила кипит и хочется размять лапы. Бинхэ в нетерпении стучит хвостом по полу. Цинцю, сонный и хмурый, садится на кровати. — Сейчас… — голос его со сна хриплый, а шаги шаткие. Цинцю отодвигает дверь и выпускает Бинхэ справить нужду. По возвращении будет ждать еда со стола и кусок мяса в миске. Бинхэ любит охотиться, но получать заботу от другого приятно до тепла под рёбрами. Когда Бинхэ был человеком, никто не заботился о его желудке кроме слуг. Бинхэ готовил, ему — никогда. Ни в одной из жизней. Иногда Цинцю брезглив до криков, но раздражение заканчивается кадкой с водой и велением сидеть смирно. Бинхэ обожает, когда его моют. Потом можно настоять на гребне в густой чёрной шерсти, нужно только ходить за Цинцю хвостом, пока он не сдастся и не выдернет гребень из пасти. — Садись. Бинхэ сидит, высунув язык, и жмурится, когда Цинцю пускает ци в зубья, чтобы шерсть расступалась, как вода в пруду. Гребень скользит, превращая всклокоченного уличного пса в императорского зверя. Бинхэ огромен — Цинцю стоит, и чёрный мокрый нос над его головой. Приходится ходить вокруг, вставать на цыпочки и приседать, чтоб расчесать везде и как следует. Бинхэ вычёсывают живот. Цинцю такой старательный и хрупкий между мощных передних лап. Бинхэ трудно удержаться от пакости, он наваливается, прижимая Цинцю к земле, но не давя всем весом. Сыпятся проклятья, удар с силой. Бинхэ на попытки Цинцю быть злым и грозным хмыкает, выходит тяфк, а затем поднимается и беспардонно проходит языком от пальцев рук до лица. Цинцю замирает от шока и отвращения, а затем вскакивает и молча уходит, стремительно, почти бегом. Переборщил… Вечером в дом не пускают. Бинхэ топчется у порога и уходит бродить под луной. Не будут пускать ещё дня два или три.

***

Иногда Цинцю худо. Другие видят характер и личные причуды. Бинхэ видит себя. Цинцю становится нервным, пахнет страхом почти всегда. Веер не закрывается, а дрожь пальцев прячется в рукавах. Цинцю замахивается на ученика и замирает, не нанеся удар. Бинхэ слышит тяжёлую поступь прошлого. Цинцю так и не вырвался из мира на повторе. Мир живёт в его голове, как жил в Бинхэ, но Бинхэ больше не человек, чтобы помнить ярко, до пронзающей боли. Жизнь зверя проще и глуше. Глуше к урагану чувств и воплям мыслей. Ночью Бинхэ пробирается Цинцю в сон, обращает заклинателя в зверя, с шерстью белой, как снег, и с болотной зеленью глаз. Цинцю охотится вместе с Бинхэ, свободный в своих желаниях и ярости. Утром смотрит долго и странно. Бинхэ лениво зевает в ответ. Дни теперь для людей, ночи — для бега на четырёх лапах. Цинцю чаще спокойный, плечи расслаблены, Линси забыты, а на лице порой ни капли контроля и строгости. Бинхэ нравится. Можно лечь рядом и поймать рассеянные движения пальцев по холке и в шерсти. Так проходит пять долгих зим, и наступает весна.

***

Гон Бинхэ проводит вдали от школы с сучками из Бездны. Сколько от него щенят, он и не знает. Будь Бинхэ человеком, прослыл бы паршивым отцом и блядуном или благородно — императором с гаремом. Бинхэ больше не человек и не император, он демонический пёс, и у пса есть хозяин. Хозяин смотрит так, как смотрят перед прыжком в Бездну. Бинхэ облизывается, переступает лапами, ждёт. Цинцю кивает. — Я согласен. И Бинхэ впервые за долгие годы сбрасывает шерсть и неуклюже встаёт на две ноги. — Будет долго, неприятно и непривычно. — Но потом легче? — Легче, — Бинхэ не лжёт. Бинхэ знает наверняка. И Цинцю позволяет напоить себя кровью. А затем наступают долгие ночи и дни, когда Цинцю меняется, а Бинхэ помогает. Помогает, когда Цинцю рвёт собственной кровью, а внутренности смещаются. Утешает, когда тело в поту бьёт крупная дрожь. Держит крепко, когда Цинцю почти раздирает себе горло. Нежно прикусывает за острое ухо, когда исчезают последние человеческие черты. В ночь при полной луне Юэ Цинъюань провожает взглядом двух зверей: огромную чернь с алым пламенем и серебристый туман с хитрой зеленью. Цинъюаню больно и хорошо. Он прощается молча, сжимая пальцами решётку окна. Уходят двое и навсегда — сильные для зверей и хрупкие для человеческих чувств.