Ангелов может быть несколько

      Терпение всегда было величайшим достоинством Кимхана. Он мог выжидать годами, копя внутри себя ярость, гнев, обиду и боль, чтобы потом, при самой удачной возможности, выплеснуть все на врага одним махом и окончательно его сокрушить. А еще Ким был отвратительно упрямым и умел менять лица, что не раз и не два выручало на сцене и на фанмитах. Корн видел в нем эти черты, не мог не видеть, и навешивал куда больше обязанностей, чем на старших сыновей, наказывая при этом куда сильнее и жестче. Идеальный наследник. Гордость семьи. Лучшая попытка. Достойный сын недостойного отца. Ким часто повторял про себя эти слова, стоя на коленях на рисе или прикрывая голову руками, пока отец бил сверху ремнем, проводами или чем под руку подвернется.       Корн одновременно и гордился Кимом, и опасался, потому что видел в его глазах отражение себя. В одиннадцать Ким впервые прострелил колено тому, кого отец приставил к нему сторожем. Джет мешал и лез с непрошенными советами, Ким как умел устранил досадное препятствие. Корн всыпал ему ремня за порчу «ценного имущества клана» и назначил нового охранника, поумнее и поосторожнее. Пинга Ким угробил на одном из заданий в четырнадцать, устав от постоянной слежки и стукачества. В шестнадцать он вообще собрал вещи и свалил из дома, бросив Корну в лицо ворох компромата, способного сломать тому далеко идущую многоходовую интригу с Кинном.       Корн ожидаемо взбесился, но Ким уже не боялся его гнева — еще одна папочка с компроматом куда серьезнее лежала в недоступном и очень защищенным месте, да и покровитель из правящей элиты помог надежно прикрыть тылы. Ким переехал в отдельную квартиру, сменил охрану, одежду, предметы гигиены, обыскал все с металлодетектором и только тогда позволил себе успокоиться и начать обживаться на новом месте.       Несколько лет упорной работы — и вот он уже на вершине чартов в родной стране, с парой приглашений на международные мероприятия и красиво запечатанным письмом от Dior с просьбой стать их тайским амбассадором в новом сезоне. И радоваться бы такому оглушительному успеху — признание публики, приглашения в самые элитные места страны и даже мира, восхищение фанаток, банковский счет с приятным количеством нулей… Увы, без Че мир вокруг казался серым и убогим, а достижения — пустыми и незначительными. Ким продолжал жить только потому, что когда-то пообещал маме бороться за свое счастье до конца.       Бороться в прямом смысле слова мешал сам Порче, объявивший Киму негласный бойкот, поэтому тот на время отступил и затаился, выжидая. Но даже его знаменитое природное терпение с каждым днем сбоило все сильнее. Ким засыпал и просыпался с мыслями о том, что навсегда потерял то единственное светлое пятно, что было в его жизни после ухода мамы. Во снах Че часто держал его голову на коленях, ласково перебирал волосы и напевал неясные напевные мелодии. Как бы сильно Ким ни пытался, он не мог вспомнить ни одну из них на утро. Они таяли, рассеивались в солнечных лучах, как и нежные касания, и любимый образ, и призрачная, счастливая улыбка на губах, которые он так и не успел поцеловать.       После того унизительного для Порче и позорного для Кима побега, гордый и упрямый парень напрочь вырезал бывшего кумира из своей жизни, заблокировал в соцсетях и пошел-таки в университет, общий для них двоих. В те редкие дни, когда Ким посещал занятия, Порче умудрялся его полностью избегать, растворяясь в коридорах не хуже призрака. Навязываться Ким не смел. Лишь бросал вслед ровной мальчишеской спине исполненные горечи взгляды да тер грудь, в которой смутно ныло соскучившееся сердце.       И, раз уж не мог позаботиться о парне вблизи, он всеми силами пытался защищать его сильно издалека. Не хуже кнута подстегивало осознание, что Порче теперь по самые уши в мафиозном дерьме, Кинн не до конца включил его в свою семью и может все запороть по дурости, а Порш хоть и сообразительный, но неопытный и тоже может наломать дров. Это подтолкнуло на отчаянный и рисковый со всех сторон поступок: раскрыть абсолютно все карты отца перед Кинном, ради чего пришлось не раз и не два влезать в очень опасные неконтролируемые места и даже получить ножевое под ребро. Зато Корна отравили тихо и мирно, за завтраком с семьей. Кинн, лично подавший отцу отравленный чай, до последнего не отводил взгляда от корчащегося на полу тела, исходящего пеной. Он очень любил и уважал отца, но мать, которую этот самый отец и убил из собственных амбиций, Кинн любил чуть-чуть больше.       Как только Корн прекратил дергаться, Вегас невозмутимо достал пистолет и выстрелил ему в сердце и в голову, мстя за отца и убеждаясь, что действительно больше не встанет. Похороны вышли короткими и блеклыми, заботился о них, как ни странно, Порш. Стоило монахам прочесть последние молитвы, а урне с прахом упокоиться внутри скромной надгробной плиты, как могильную тишину Кимова пентхауса разорвала настойчивая трель домофона.       Стремительный и яростный, Порш втолкнул открывшего дверь Кима, уже неделю спавшего по три часа в сутки из-за выпуска нового альбома, обратно в квартиру и врезал кулаком в живот. Ким не сопротивлялся, хотя видел замах и успевал увернуться. Он не считал себя виноватым за то, что ушел от Че, но Порш был в своем праве. Обидь кто Танкхуна — и Ким мстил бы куда более изобретательно, длительно и жестоко.       — Какого хуя ты приставил к нему охрану?! Тебе мало было его слез? — рявкнул Порш во всю глотку и тут же сменил гнев на волнение и присел на колени, пытаясь заглянуть съежившемуся Киму в лицо. — Эй, что с тобой? Ты болеешь?       Колотая рана под ребром от крепкого удара снова открылась. Кровь медленно пропитывала черную футболку Кима, пока он пытался ровно дышать и удерживать себя в сознании.       — Дай посмотрю! — Киттисават, не обделенный физической силой, придвинулся вплотную, все еще сидя на одном колене, без труда отогнул истончившуюся руку Кима и выругался, обнаружив свежую кровь.       Пара отрывистых фраз в гарнитуру, и вот уже Кима со всей осторожностью загрузили в машину с мигалками. За рулем обнаружился Пол, с трудом удерживающийся от откровенной паники. Порш приземлился на свободное место на заднем пассажирском и приказал мчать в комплекс, по пути названивая то прикормленным кланом хирургам, то Кинну. Сквозь приступы режущей боли в боку Ким улавливал голос Порша, то затихающий, то разрастающийся, подобно буре.       — …да ебанавт он двинутый, говорю же… Никому не сказал, что его ранили… Да не хотел я, Кинн, всего разок в живот двинул, даже не со всей силы. Кто же знал, что там рана? Да я вообще думал, он увернется, ты ж говорил, он лучший рукопашник среди вас!.. Мурло айдольское, гондон перекрученный… Нет, не откинется, это точно, но в больничке точно полежит…       На последних остатках силы воли Ким ухватил Порша за локоть, отвлекая от разговора, и просипел, часто и прерывисто дыша:       — Не говори Че. Я подлечусь и… сам уйду.       Киттисават окинул его усталым, потухшим взглядом из разряда «какой же ты долбоеб сказочный», но кивнул и даже выдавил скромные извинения. Кима на носилках занесли с черного входа и подняли на грузовом лифте. Лежа на каталке в ожидании действия наркоза, он снова привлек внимание суетящегося рядом Порша и попросил не убирать его охрану от Порче — он специально искал самых лучших в своем деле. Порш поколебался, но кивнул, уступая и в этом. Тут и наркоз подоспел, милостиво отключая Кима от окружающего мира.       Он выкарабкался быстро, всего за неделю, сильно Порш навредить не успел. Да, заживало долго, да, еще несколько месяцев сохранялась фантомная боль, но Ким не жаловался и молча выполнял указания врачей, считая боль и неудобство справедливой ценой за слезы и боль Че. Вот только с Макао смириться не вышло, как бы он себя ни уговаривал. Младший кузен, с молчаливого попустительства Вегаса, Пита и Порша, активно подбивал Порче на серьезные отношения и все чаще приглашал в дом побочной семьи поиграть в приставку, пострелять в тире, потренироваться самообороне, понянчить Вениса и тысячу причин почему еще.       В какой-то момент, получив сообщение от крота в доме кузенов, что Че в очередной раз приехал в гости и из комнаты Макао слышатся смех и звуки затяжных поцелуев, крыша Кима помахала черепицей на прощание и слетела, обнажая клубящуюся на дне души черную, ядовитую ревность. Неоправданную, опасную в первую очередь для Че, несправедливую, но такую сильную, что Ким впервые за много лет попросту не смог удержать себя в руках.       До дома кузенов он доехал меньше чем за полчаса, пару раз нехило нарушив ПДД, раскидал охрану побочной семьи по углам и с ноги ворвался в спальню Макао, благо отлично знал, где та находится. В одно движение сорвав с него большие геймерские наушники, Ким вытащил не особо сопротивляющегося парня из-за письменного стола и приложил кулаком в челюсть, не жалея рук, которые вроде как нужны были для творчества и имиджа холеного белоручки-айдола. Левой рукой ухватив «жертву» за ворот очередной полосатой зелено-белой футболки, а правой за шею, Ким приблизил свое лицо к почти черным глазам и прошипел младшему в лицо, клещами вытаскивая из себя слова:       — Если я узнаю, а я узнаю, поверь, хоть об одной его слезе по твоей вине, я тебя в бетон живьем закопаю, и даже Вегас никогда не найдет. Не знаю, что он в тебе нашел, ублюдок, но относись к нему как к небожителю, или я тебя найду. Уяснил?!       Глаза Макао налились тем самым фамильным упрямством, что так сильно ненавидел Кан и ценил Корн. Хотя иногда, едва способный подняться с пола после очередного жестокого избиения, Ким думал, что отцу так нравится его ослиное упрямство именно потому, что им легко можно оправдать жестокость и насилие.       Макао не пытался вырываться или бить в ответ, лишь смотрел исподлобья, с тем яростным, темным, жгучим весельем, что было Киму слишком хорошо знакомо. Так порой смотрел Танкхун, когда Корн что-то ему запрещал. Или сам Ким, когда настраивал себя на длительный концерт, когда сил не было даже руки поднять. Он нутром чуял, что кузен не удержится и ляпнет какую-нибудь дурость, и разумеется, тот не подвел:       — Надо же. А я уже дрочил пару раз на то, как перегну его через свой байк и оттрахаю до бордовой задницы.       Перед глазами Кима без шуток встала красная пелена. Он уже сжал руку в кулак и замахнулся, второй практически придушивая не следящего за языком идиота, как за запястье его перехватили тонкие длинные пальцы и с силой дернули назад. Ким поменял траекторию движения и отшатнулся, отпуская Макао. Порче стоял перед ним лицом к лицу и потирал ненароком ушибленную челюсть.       — Айдол он, как же. Не кулаки, а камни, блять, — выругался он слегка невнятно из-за боли в челюсти и руки, все еще продолжающей растирать поврежденное место.       Третью сознания Ким почувствовал себя настоящей тварью, которая вновь невольно причинила боль самому светлому, чистому и ласковому человеку на всей земле. Второй третью он пытался думать, но не получалось, потому что запах кокосов от любимого кондиционера Че забрался в голову и изрядно отвлекал, да и лицо парня слишком изменилось за этот год, чтобы теперь Ким не жрал его глазами, напитываясь впрок. Волосы стали короче, Че теперь носил небольшую челку на обе стороны лица, что делало его немного старше и гораздо горячее прежней невинно-милой версии. Он вытянулся хорошо за 180 сантиметров, став выше Кима, тяжелее и немного шире в плечах. И без того выразительные темно-карие глаза были подчеркнуты подводкой, отчего взгляд приобрел хитринку и глубину. Губы, тронутые гигиеничкой, слабо поблескивали в свете включенного монитора. Ким почти потянулся за поцелуем, но вовремя вспомнил, что именно натворил и как теперь Че к нему относится, и от греха подальше спрятал руки за спину.       Третья часть сознания, самая рациональная и крепкая, наматывала круги по черепной коробке и напоминала, что им вообще-то нужно дышать и шевелиться. Что-то сделать, что-то сказать, но слова потерялись, такие ненужные и пустые, как луковая шелуха. Да, он писал трогающие душу песни, да, мог разжалобить даже камень, но в мире Кима слова никогда ничего не значили. Корн хвалил своих сыновей перед всеми и жестоко бил за дверями кабинета за любую промашку. Мама обещала быть рядом — и бросила их наедине с ненасытным монстром. Хиа’ когда-то обещал защищать маленького Кима, но теперь защита требовалась уже ему. Все слова в жизни Кима были сплошной ложью, так как он мог показывать свою любовь к Порче через них?       Любое слово, любое оправдание звучало бы глупо и искусственно. Кима просто не учили обращаться с чем-то настолько нежным и эфемерным, как чувства. Он не заслуживал Че, ни секунды его времени и усилий, и все равно стремился к нему, как мотылек к пламени, разве что внутренний свет Че не ослеплял и не сжигал, а согревал. Ким знал, что пропадет на всю жизнь с первой же минуты, как увидел в толпе школьников ласковые, невинные глаза, полные восхищения и чистоты. В Че было полно внутреннего света и любви, а в Киме были только грязь, боль и ненависть. Он был лишним в жизни Че, в любой из жизней, но, несмотря на все доводы разума и логики, сердце в груди заходилось от простого присутствия мальчишки в непосредственной близости. Ким скучал. До безумия, до пелены перед глазами скучал по запаху, голосу, ритму дыхания, присутствию. Жаль только, что выразить свои чувства иначе, чем взглядом, не мог.       — Привет, пи’Ким. Я думал, ты главный аналитик семьи. Пи’Кинн говорил, даже хороший.       — При чем здесь это? — сумел прохрипеть Ким каркающим, не своим голосом, теряясь в интонациях Че, ставших неуловимо другими — более уверенными, четкими, спокойными.       — Разве твои ребята не докладывают тебе о каждом моем шаге? — Че, как любопытный совенок, склонил голову к плечу. — Я знаю, что они уже месяцев восемь за мной следят. И в универе, и в комплексе, и даже тут. Зачем столько усилий, если они молчат? И что тебе вообще от меня нужно было? Ты же ясно сказал, что не хочешь видеть меня в своей жизни. Зачем тогда следишь?       — Безопасность. Я не доверяю Кинну в этом вопросе, — пояснил Ким, невольно вспомнив, как наотрез отказался от фото Че, хотя ребята и предлагали. Он бы просто не выдержал и вскрылся, имея на руках доказательства взросления своего маленького невинного ангела, что, судя по регулярным алкогольным загулам с Танкхуном и возней с Макао, уже не был таким невинным и хрупким.       — Тогда тебе должны были доложить, что у Макао есть парень, и мы с ним просто друзья.       — Вы целовались. Я видел это сам в доме главной семьи, — выпалил Ким, морщась от того, как фальшиво, обиженно и недостойно прозвучали его слова. Будто бы он и впрямь шпионил за Че, отравляя его жизнь даже после болезненного расставания.       Впрочем, его эмоции быстро потерялись на фоне Макао. Впервые на памяти Кима кузен открыто, неподдельно запаниковал, повернулся к кровати и выпалил на одном дыхании:       — Микки, он все пиздит, этого не было, клянусь! Я бы никогда так с тобой не поступил!       Ким машинально повернулся туда же. С кровати медленно сполз привлекательный парень лет двадцати двух — двадцати пяти. С длинными высветленными волосами, закрывающими тонкую шею, хорошим неброским макияжем и пухлыми, красными совсем не от природы или косметических средств губами. Ким быстро его узнал — часто видел раньше в обществе Кинна и Тайма. Не то Тэм, не то Тор, не то Тау мягко улыбнулся, но в глазах застыла такая боль, что даже толстокожему Кимхану стало неуютно.       — Если не с Че, с кем ты тогда был, нонг’Као?       И столько безнадежности, тоски, бессильной ревности и стылой, плесневелой обиды было в тихом голосе этого парня, что Ким сжал кулаки и на миг посочувствовал идиоту-кузену. Затем понял, что тот, судя по всему, лгал не только своему парню, но и Порче, и едва удержал себя в руках — желание сломать Макао руки-ноги и оторвать член превысило все допустимые лимиты.       — Только с тобой. Пожалуйста, пи’Тэ, я не знаю, о чем этот мудак говорит. Я был только с тобой, поверь! — Макао умолял, сложив руки перед грудью, но Тэ остался непреклонен, сворачиваясь в защитную ракушку прямо на глазах.       — Почему должен? — еще прохладнее уточнил он, не пытаясь подавить гнев, который, что удивительно, был направлен исключительно на Макао.       — Потому что Ким долбоеб. Микки, клянусь чем угодно, я только с тобой. Пожалуйста, поверь мне.       — Завали помойку! — рявкнул Ким, окончательно выведенный из себя тупостью и ограниченностью Макао. — Я сам слышал, как вы тискались и целовались у Кинна в комплексе. Одной жопой на два стула, да, уебок? Весь в своего мудозвона-отца и скотину-брата.       — Не трогай хиа’! — взвился Макао в ответ, повернулся к блондину и порывисто упал на колени, снова складывая руки в молитвенном жесте. —Поверь мне, пожалуйста, Тэ, я не лгу. Я был только с тобой. Я люблю только тебя.       — Пи’Тэ, я сейчас очень тупой и нескромный вопрос задам, но как Макао тебя ласково называет? — Че прищурился и с сочувствием покосился на расстроенного, смятенного Макао, сразу после вернув внимание не менее расстроенному Тэ.       — Микки, — после небольшой паузы отозвался тот, теребя в пальцах поясок от лиловой полупрозрачной блузки. — Иногда еще сладость или ангел, а что?       Кажется, тупым и ограниченным здесь был только Ким, что и подтвердили задумчивый взгляд Порче и уничижительный — Макао. Для Кима было совершенно очевидно, что ангел, которого так страстно и порывисто целовал Макао в коридоре, зажав в закутке у стенки и закрыв своей спиной — это Че и никто больше. Ким так часто про себя называл Порче ангелом за его невинность, чистоту, нежность и слепящий внутренний свет, что совсем забыл: это обращение им не приватизировано, и ангелом для Макао вполне может быть кто-то другой. Вдобавок, он тогда не знал, что Порче уже давно перерос их с Макао и просто не смог бы спрятаться за спиной парня, а вот более хрупкий, низкий и худощавый Тэ вписался бы идеально.       — Когда точно ты это услышал? — обратился Тэ к Киму, заломив брови и с силой выкрутив собственные пальцы. Он звучал умоляюще и подавлено, как подстреленная охотником лань. — Мне важно знать, пожалуйста, вспомни точно.       Ким, осознавая свою промашку и ее последствия, не стал спорить, покопался в телефоне, сверяя даты, и ответил как можно более развернуто:       — Три дня назад, в среду, в районе пяти вечера в коридоре на восьмом этаже. Я спускался по боковой лестнице из кабинета Кинна и услышал шум в закутке рядом. Голос Макао, шорох одежды. Стоны и его бормотание про ангела и отсос.       Тэ прикрыл глаза, позволяя двум маленьким слезинкам прочертить путь по щекам, присел на колени, порывисто, жадно обнял Макао и зашептал ему в плечо просьбы о прощении. Младший Тирапаньякул обжег Кима суровым взглядом и прижал к себе партнера, путаясь пальцами в шелковистых на вид волосах.       — Все хорошо, сладость. Я понимаю, пи’Тэ, я все понимаю и не злюсь. Ну, не надо. Не плачь, ангел, ну чего ты? Я рядом, мы оба в порядке. Никто никому не изменял, это просто Ким мудачье одноклеточное с ушами из жопы. Не знает, о чем пиздит, музыкант хуев. Ну же, Микки, хватит. Я совсем на тебя не злюсь, перестань лить слезки.       — Ангелов может быть несколько, пи’Ким, — невинным тоном заметил Че и снова оплел длинными теплыми пальцами запястье Кима, словно невесомой паутинкой. На парочку на полу он смотрел с чисто родственной платонической нежностью, и у Кима отлегло от сердца, зато к щекам прилила кровь от искреннего смущения.       — Мне жаль. Я так часто называл тебя ангелом, что даже не подумал…       — Это только твое обращение. Никто в целом мире больше не зовет меня так до сих пор. И даже если бы мы с Макао или с кем-то еще сошлись, я бы не позволил новому партнеру использовать это слово. Все равно что в незажившую рану постоянно иголкой тыкать.       — Прости, — вырвалось у Кима спонтанное, но честное. — Порче, мне жаль, что я облажался. И сейчас, и вообще. Я пойду. А ты приложи к лицу холодный компресс, чтобы отека не было.       — Дурак ты, пи’Ким, самый настоящий. Пойдем.       Порче потянул Кима за собой, отлично ориентируясь в доме побочной семьи. За Порче Ким пошел бы хоть на край света, но тот всего лишь привел его на кухню, усадил на высокий барный стул, достал из холодильника две пачки мороженого горошка и приложил к пострадавшим местам на их телах, морщась от холода.       — Надо бы еще Макао отнести, но, боюсь, мы увидим там картинки 18+.       — Что, у кузена член в штанах не держится? — съязвил Ким и тут же прикусил язык, опасаясь расстроить Порче.       — Нет, совсем наоборот. Макао трепетный и чуткий, как для страшной мафии, пи’Тэ с ним очень повезло. Прошлый партнер пи’Тэ трахал все, что движется, и теперь у него большие проблемы с доверием. Мак ему наглядно доказывает, что он не такой, но иногда случаются рецидивы, вот как сейчас. Они хорошая пара, красивая и взаимно увлеченная. И Мак не тупой качок, он правда умеет заботиться о том, кого любит, пусть и грубовато.       — А вы с ним крепко сдружились, я смотрю.       — Не ревнуй, — Порче повел плечом и оперся поясницей о край разделочного стола, спокойно глядя Киму в лицо. — Я все еще девственник, у меня не было отношений, только пара поцелуев по пьяни на студенческой вечеринке. И то даже не французских.       — Почему? Тебе восемнадцать, и ты… мы… Ты полностью свободен в своем выборе, — с трудом выжал Ким из пересохшего горла. Хотелось сбежать из этой проклятой кухни или хотя бы поколотить мебель кулаками, высвобождая внутренних демонов, но он не пошевелился, впитывая малейшие выражения на любимом лице. Боялся нарушить повисшее в воздухе ожидание, вливающее в вены яд надежды.       — Потому что меня тошнит от всех, кто не ты, — Порче неловко, совсем как раньше, улыбнулся, вызвав у Кима тахикардию. — Я на твой образ запечатлелся, как утенок, и ни влево, ни вправо. Наверное, со временем отпустит, но сейчас все очень сложно, пи’Ким. Я пытался хотя бы руками с кем-то другим, но так и не смог. Все время сравнивал запах, голос, касания, движения, даже дыхание. Тупо, да?       Ким молча залез в карман штанов и достал небольшую черную коробочку, которую таскал с собой уже много дней. Открыл, поставил на край стола и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы выпалить на одном дыхании:       — Он твой. С самого начала, с первого дня, как твои глаза в толпе увидел.       — Ты купил это для меня? — Че приблизился и, как котенок, с любопытством тронул лапкой подарок, вызвав у Кима очередной краткосрочный сердечный сбой.       — Нет, Че. Это мамин. По завещанию нам достались ее украшения из Франции, набор, который она носила, не снимая. Это подарки и символ благословения для наших будущих партнеров. Можешь выкинуть, если хочешь, но я был бы рад, если бы ты его сохранил.       Порче медленно поднял медальон с подставки и еще раз рассмотрел на свету. Тоненькая платиновая цепочка изящного плетения и сама подвеска в виде цветка лилии с половину ногтя величиной смотрелись в его руках уместно и красиво. Порче покачал подвеску в воздухе, любуясь переливами плавных граней, и вдруг распахнул глаза и прикрыл рот свободной рукой.       — Постой. Я уже видел такой узор! Хиа’ носит похожее кольцо на шее на цепочке.       — Мой брат любит твоего, вот и показывает это, как может, — кивнул Ким спокойно. С выбором Кинна он уже давно смирился и теперь включал Порша в семью автоматически, особенно после того, как тот «прикрыл» его спонтанный визит-ради-лечения в комплекс перед Че.       — А еще у пи’Арма и пи’Пола такие сережки. Их еще другие охранники стебали сначала, мол, парные и девчачьи, а потом успокоились. Выходит, пи’Кхун…       — Да уж, старший братец всегда выделялся, — рассмеялся Ким и едва не подавился слюной, когда Че повернулся к нему спиной и присел на колени. — Ты чего?       — Надень. Тебе будет удобнее застегнуть замочек.       Ким дрожащими руками взялся за тонкий замок-ракушку и нажал на рычажок, пропуская сквозь него кольцо с пробой. Голос срывался, сердце стучало как после марафона, но он нашел в себе силы спросить, уже не пытаясь прятать просочившуюся в голос надежду.       — Порче, ты понимаешь, что сейчас даешь мне еще один шанс?       — Какой же ты глупый все-таки, — юноша поднялся на ноги и встал меж бедер Кима, поглаживая его плечи и ненавязчиво разминая, будто знал, что тот помимо рабочей нагрузки, еще и тренируется в спортзале до седьмого пота, лишь бы потом мешком риса свалиться на кровать и проспать до будильника без снов. — Я уже давно дал тебе шанс. Просто хотел, чтобы ты проявил настойчивость и пришел ко мне сам. Чтобы ты поговорил со мной как Ким, а не как WIK…       — Кимхан! Тебе мало было одного раза, ты решил до конца идти?! А ну живо от него отошел!       Кхун, застывший на пороге, как всегда больше походил на райскую птицу с радужным оперением, чем на простого смертного. Слишком яркая, бьющая по глазам цветовая гамма из синего, лазурного и белого, множество мелких драгоценных украшений и начищенные до блеска туфли — настоящий пир для глаз. Однако долго его выносить не было никакой возможности, глаза смотрящего начинали нещадно слезиться и зудеть. Отличная проработанная маска, почти такая же прочная и надежная, как умение Кинна вовремя отвернуться от проблемы или способность Кима по щелчку пальцев показывать нужные эмоции.       Ким текучим движением переместился, заталкивая Порче к себе за спину, но Кхун — внимательный, дотошный, любопытный и очень умный — уже успел увидеть медальон.       — Кимми, ты… Вы что, помирились?.. — ни в одной из существующих реальностей Ким не мог представить себе Кхуна, надеющегося на то, что у непутевого младшего брата сложится личная жизнь. Реальность превосходила фантазии в тысячу крат — старший звучал так радостно и высоко, что сомнения в его искренности отпали сами собой.       — Да, пи’Кхун. Пи’Ким рассказал про то, как много значат для всех вас эти украшения. К тому же, я все равно не смогу иначе, так зачем нам друг друга изводить? Я буду его беречь, обещаю.       — Медальон или Кима?       — Обоих, — усмехнулся Че в ответ на неприкрытую усмешку Кхуна и подтолкнул Кима в спину, усаживая на высокий стул. Сам встал позади и пристроил подбородок на макушку, руки удобно расположив на плечах.       — Наш малыш так быстро вырос, да, Кимми? — Кхун устроился за столом напротив них и подпер щеку кулаком, наблюдая с умилением и нежностью, как за котятами в корзинке. Раньше Ким непременно высказал бы брату пару ласковых за подобное пренебрежение, но сейчас хотелось только вжиматься в Порче спиной и полной грудью дышать переплетением их ароматов.       — Очень. Еще немного и нас с тобой превзойдет.       — Никогда. У вас огромная фора, — Порче поцеловал Кима в макушку, потерся о то же место щекой и потянул его за собой, снова взяв за запястье. — Пи’Кхун, мы побудем в моей комнате тут, ладно? Если хиа’ начнет спрашивать, где я, скажи, что я уже все решил и в его советах не нуждаюсь.       — Хорошо, малыш, как скажешь, — Кхун дождался, пока Порче пройдет к выходу мимо него и ловко цапнул Кима за ухо, больно выкручивая. Ким машинально схватился за запястье брата, нажал на болевую точку и на ходу поменял траекторию движения, выставляя предплечье между складным ножом в руке Порче и боком Танкхуна.       — Какого хуя?.. — беспомощно переспросил он и мягко оттолкнул закаменевшего Че подальше, благо Кхун от неожиданности освободил его ухо и прижал руку к полностью здоровому боку.       — Прости! Пи’Ким, прости, пожалуйста, я не хотел, я случайно… Меня пи’Арм тренировал, чтобы я мог отбиться, если что… Прости меня, я не хотел… — смертельно перепуганный Порче переключил Кима в конструктивное русло за секунду. Тот встряхнулся, подтолкнул заторможенного Кхуна, усаживая обратно на стул, и потянулся к кухонной рации.       — Пост, пришлите на кухню врача с аптечкой. Резаная рана на внешней стороне предплечья, скорее всего, придется шить. И успокоительное прихватите.       — Вас понял, сейчас будет, — отчиталась рация незнакомым мужским голосом.       Ким отложил ее обратно в специальное гнездо над столом, заставил Че опуститься на второй стул и прижал его к себе здоровой рукой, порезанную спрятав за спину. Парня колотило не на шутку, что пугало Кима куда больше, чем огнем пекущая рука и разрастающаяся на полу лужица крови. Футболка на груди Кима в том месте, куда парнишка вжался лицом, быстро намокла и прилипла к телу. Слова нашлись сами собой — одних движений Порче явно было мало для обретения внутреннего равновесия.       — Тише, ангел мой, тише. Это просто царапина. Ты не хотел меня поранить, я не злюсь на тебя. Все хорошо, Че, тихо.       — What the fuck?.. — злющий Вегас в красном шелковом халате появился на пороге кухни с аптечкой наперевес. За его плечом маячил встревоженный Пит в таком же халате, только черном. — На пять минут вас оставить нельзя, мать вашу! Что ты тут уже учудил, Танкхун?       Заметив Кима, рыдающего Че и кровь на полу, Вегас переменился в лице, грязно выругался и обошел стол, оставив Пита разбираться с замершим в прострации Танкхуном.       — Кто-то из моих руки распустил? Опиши кто, я разберусь, — Вегас придвинул к торцу стола еще один стул и заставил Кима сесть. Порче неохотно выпустил его и сжался в клубок прямо на стуле, утыкаясь заплаканным лицом в поджатые к груди колени.       — Случайность. Кхун хотел меня повоспитывать, как он умеет, Порче на рефлексах выхватил нож, я точно так же на рефлексах выставил руку между ними. Справишься с раной?       — Обижаешь. Но шрам останется, я не волшебник, — Вегас уже натягивал маску и стерильные медицинские перчатки, пока Пит, одной рукой обнимая Кхуна, второй пытался найти в аптечке безопасное успокоительное. — Пиздец сплошной, а не родственники. Стоило на полчаса в спальню отлучится, ну вашу ж мать…       Вегас ворчал скорее по инерции, чем из реальной злости. Несмотря на нацепленную медицинскую маску, приглушающую слова, Ким хорошо различал в его раскосых глазах искреннее волнение.       — Пит, детка, позови Макао, пусть они с Тэ присмотрят за Порче.       — Нет! Не надо, я не уйду! Не надо меня прогонять, я буду сидеть тихо…       Порче вскинул голову, увидел длинную тонкую рану на руке Кима во всей красе и свалился со стула, на глазах зеленея. Одной рукой он прикрыл рот, будто пытался сдержать рвотные позывы, другой схватился почему-то за живот. Ким одним взглядом попросил Вегаса подождать минутку, снова завел пострадавшую руку за спину, помог Порче подняться и обхватил ладонью мокрую, скользкую щеку, ласково поглаживая кожу под глазом.       — Порче, иди к Макао. Тебе не нужно этого видеть, если ты вскрикнешь, Вегас может воткнуть иглу не туда и мне будет больнее. Иди, ангел. Я скоро приду, обещаю.       — Я не хотел… Прости меня, я не хотел… — Порче мелко трясся и заглядывал Киму в душу полными слез и вины глазами.       — Я знаю, малыш. Это просто царапина. Иди. Ну же, иди, Че, я скоро к тебе приду, — колеблясь, стоит ли, Ким все же потянулся к парню и оставил на дрожащих губах небольшой поцелуй.       Порче выдохнул и податливо открыл рот, позволяя зайти дальше. Ким с огромным трудом оттащил себя от него, напоминая, что сейчас не время, хотя истекающая кровью рука казалась сущей мелочью на фоне возможности прикасаться, целовать и обнимать Порче без риска получить по рукам.       — Кимхан, ебать тебя во все дыры, нашел время!       Вегас уцепил Кима за плечо и водворил на стул, натягивая новую пару стерильных перчаток. Примчавшийся на зов Пита Макао попросту перекинул все еще плачущего Порче через плечо и вынес из помещения, одним говорящим взглядом показав свое отношение к случившемуся. Пит медленно увел пошатывающегося Танкхуна, придерживая под руку, а Вегас достал второй бутылек спирта и засунул в него иглу с нитью, дезинфицируя.       — Ты как, готов? Без анестезии потянешь?       — Да, Вегас, быстрее. Это всего лишь царапина.       — Нет, и ты об этом знаешь. Мы с тобой оба в курсе, кто его тренировал и по чьему приказу. И хорошо тренировал, стоит признать.       — Жаль, что старый ублюдок уже сдох, — оскалился Ким, пытаясь не показывать реальной боли. Нож Че оказался очень острым, а удар сильным, так что рана вышла хоть и ровной, но глубокой и длинной, от середины предплечья до локтевого сгиба.       — Жаль, я бы тоже не отказался еще разок его грохнуть. Дыши глубоко, еще не хватало, чтоб в обморок свалился, — процедил Вегас немного невнятно из-за маски и сделал первый стежок.       Ким не боялся боли с детства — с таким-то отцом и методами воспитания быстро становишься невосприимчивым к внешним раздражителям — состояние Порче и Танкхуна волновало его куда больше. Вегас, чувствуя нетерпение своего невольного пациента, послушно ускорился. В чем, в чем, а в навыках хирурга Корнвит не имел равных среди Тирапаньякулов. Шов получился аккуратным и ровным, да и бинтовал Вегас умело и быстро. Закончив, он покопался в аптечке еще раз и сунул Киму под нос стакан воды и пару блистеров.       — На, вот это выпей и вот этим запей. Стой. Что с ребрами?       — Пырнули пару месяцев назад, оклемался уже, забей. Почему, кстати, твои люди не преследовали меня, когда я зашел к Макао? Теряешь хватку или заговор раскрываешь?       — Ставка, Ким, ставка, — Вегас благодушно ухмыльнулся и вымыл руки прямо под краном, как если бы не зашивал рану, а просто курицу разделывал. — Порш оказался ближе всех по сроку, кстати, а вот Кинн и Кхун продули пару тысяч баксов.       — Так вы знали, что я приду?       — Макао его специально к нам почаще затаскивал. И чтобы тебя побесить, и чтобы пацана развлечь, а то он после твоих закидонов совсем унылый ходил. Ты проебался, Ким, не повтори этой ошибки, иначе Порш с тебя шкуру спустит, пока Кинн и Кхун тебя держать будут. А Мак сверху добавит, каким-то непостижимым образом они с Че все-таки сдружились. И учти — у него рука куда тяжелее моей.       — Не думал, что скажу это тебе, но спасибо. За все.       — Сочтемся, — Вегас тщательно вытер руки кухонным полотенцем, скомкал его и забросил в мусорку. — Иди к своему мальчику, он ждет.       В спальне среднего наследника побочной семьи горела золотистая гирлянда, освещая лежащего на спине Макао в центре и Тэ с Порче по бокам. Порче уже немного успокоился и не всхлипывал, но большая смуглая ладонь Макао все еще предупредительно обхватывала его плечо, а нежная, ухоженная ладонь Тэ ласково ерошила спутанные волосы.       — Ким! — заметив его в дверях, Порче скатился с кровати и в два шага оказался рядом, утыкаясь мокрым носом в шею над воротником.       — Все в порядке, мой ангел. Не переживай, Вегас отличный хирург, след останется совсем маленький.       — Прости меня. Прости, Ким, прости… — бормотал Че, все крепче смыкая руки вокруг талии Кима.       Отчаявшись переубедить парня в том, что не держит на него зла, Ким с трудом отодвинулся на пару сантиметров, поймал острый подбородок и поцеловал приоткрытые пухлые губы. Все остальное моментально стало неважным и лишним. Че покорно отозвался, приоткрыл рот и сам, первым робко коснулся нижней губы Кима кончиком языка. Он часто дышал носом и подрагивал в объятиях, и Ким стал мягко поглаживать его поверх безумной изумрудно-синей толстовки, свистнутой из гардероба Макао.       Неопытность Порче ощущалась в каждом движении, но Ким ни за какие сокровища мира не оторвался бы от своего ангела, что так доверчиво льнул и слабо постанывал в процессе первого в своей жизни французского поцелуя. Мимо бесплотной тенью прошуршал Тэ, цепко удерживая матерящегося себе под нос Макао. С той стороны закрывшейся за ними двери раздалось отчетливое шипение:       — Ну, Микки, это же моя спальня! Они опозорят мою кровать!       — Я куплю тебе новую.       — А если Ким полезет в мой комп?       — Не полезет, ему сейчас есть дело только до Че.       — А если?..       Дверь слегка подпрыгнула в пазах, когда с той стороны к ней кого-то с размаха прижали. Ким отчетливо уловил низкий стон Макао и шуршание одежды. Дверь еще раз толкнули, и вот теперь звуки затяжных поцелуев слышались очень четко. Впрочем, Че наконец разобрался, что такого интересного можно сделать с языком партнера, и Ким резко утратил интерес к окружающей действительности.       Кровать, к счастью, застеленная, пахла лавандовым кондиционером для белья и агрессивным парфюмом Макао с табаком и чем-то мшистым. Порче плюхнулся на нее спиной, слегка отпружинил от матраса и улыбнулся ощущениям. Ким устроился рядом, стараясь не перегружать раненую руку, и наклонился над ним, снова и снова целуя мягкие, податливые губы, влажные от их общей слюны.       — Я люблю тебя, ангел… — прошептал он, страшно смущаясь, и насторожился, вслушиваясь в окружающую среду. Что-то резануло его слух, что-то было не так, он будто эхо слышал, и все рефлексы, натренированные на самозащиту в незнакомой среде, пробудились и воспряли в подсознании.       Че вскинул на него сияющие глаза и улыбнулся совсем как раньше — широко и от всей души.       — У вас с Макао намного больше общего, чем вы оба готовы признать.       Дверь снова подпрыгнула в пазах. Ким скроил страдальческое лицо, но Порче этим было не пронять. Парень выразительно покосился на раненую руку Кима, обвел взглядом чужую комнату и изогнул бровь совсем как недовольный Порш. Ким вздохнул, еще разок чмокнул чуть припухшие соблазнительные губы, слез с кровати и распахнул дверь. К счастью, его мышечной силы хватило, чтобы подпереть собой Тэ, которого Макао до этого целовал, держа на весу под бедрами и упирая спиной в ту самую дверь.       — Давайте попросим на кухне снеков и посмотрим фильм! — предложил с кровати Порче, прервав обмен убийственными взглядами между Макао и Кимом.       — Я за, только отпустите меня уже, пожалуйста, спина затекла, — сдавленно попросил Тэ, зажатый между двумя Тирапаньякулами. Макао осторожно опустил его на землю, поправил сбившуюся блузу и задвинул за себя, ревниво оберегая от Кима.       — Этих двух в центр, а мы по краям. Пиздуй на кухню за едой, Че любит ягоды и соленые крекеры.       — Помню. Держись от Тэ подальше и носки сними, варвар, это моя кровать, мать вашу, я на ней голым сплю, — процедил Макао и поплелся на кухню.       Ким закатил глаза так, что чуть не увидел череп изнутри, но носки послушно снял и с себя, и с Порче. Накинув на босые ноги «ангелов» край пледа, он удобно улегся справа от Че, и страхуя его от падения, и согревая собой. Под пледом Че поспешно прижал прохладные стопы к ногам Кима, вызвав тем самым на губах Тэ понимающую нежную улыбку. С бледной кожей, темными провалами глаз и бликами от гирлянды в высветленных волосах Тэ казался неземным и хрупким. Контраст усилился, когда вернувшийся с тележкой еды Макао наклонился к кровати, первым делом неглубоко целуя бледно-розовые искусанные губы своего бойфренда.       — Двигайся к Че, Микки.       — Тогда тебе будет мало места. Давай я в ногах лягу? Или валетом?       Макао забрался на кровать, уселся у изголовья и уложил Тэ спиной к себе на грудь. Подносы они установили на кровати, так что любой мог дотянуться до снеков и воды. Макао раскопал на кухне залежи чипсов, крекеров, леденцов и прочей вредной дряни, без особого разбора скинув все в пару огромных мисок. Также на том подносе, что был ближе к Тэ, стояла небольшая тарелочка с нарезанными дольками яблока, а на подносе Че —прозрачный судок с голубикой.       — Что смотреть будем? — нейтральным тоном осведомился Макао, достав откуда-то из-под подушки пульт от плазмы.       — Похуй, спроси у ангелов, — отозвался Ким в том же тоне, следя, чтобы Че устроился как можно удобнее, не навернув при этом поднос и миски.       — Я люблю комедии, пи’Тэ смотрит в основном исторические фильмы или документалки, Макао тащится по паранормальным способностям, а пи’Ким если что и смотрит, то только триллеры, — Че задумчиво почесал висок и уточнил у Тэ: — «Пацаны», «Вечность» или «Игра престолов»?       — «Вечность». Всегда хотел пересмотреть, жаль, что его не продлили на второй сезон, — поджал губы Тэ и, вряд ли осознавая, что делает, потянулся за лаской к Макао.       Поцелуй в висок вышел таким нежным и осторожным, что даже Кима проняло. Только теперь он в полной мере осознал слова Вегаса и Порче о том, что мелкий кузен, приставучий, шумный, наглый, вечно липнущий обезьянкой к старшему брату, вымахал во взрослого самостоятельного мужчину, способного на глубокие чувства и заботу о ближних. Че меж тем дотянулся до ладони Тэ и мягко сжал ее в своей, ведя непонятный Киму диалог на уровне взмахов ресниц, полуулыбок и переплетенных на несколько секунд пальцев.       — Да, нонг’, я знаю. Спасибо тебе. Нет, спасибо всем вам. Это впервые за последние лет… десять, наверное, когда я могу просто посмотреть с кем-то фильм и не думать о том, кто еще побывал в этой постели и когда… — Он осекся, часто моргая и глубоко дыша.       Макао сел, заодно поднимая и лежащего прямо на нем партнера. Его широкая, крепкая спина полностью закрывала похудевшего, истончившегося Тэ, словно он пытался поглотить бойфренда, спрятать его в своем теле от остального мира.       — Все будет так, как ты захочешь, сладость. Не плачь. Не нужно, Тэ, сегодня и так было слишком много слез. Лучше найди нам сериал, хорошо? И улыбнись, Микки, ты же знаешь, как я люблю твою улыбку.       Макао игриво потерся носом о щеку Тэ, щекоча, и тот по-кошачьи фыркнул, пытаясь обтереть чешущееся место о плечо. Убедившись, что неприятная ситуация полностью улажена, Макао поцеловал выступающий позвонок на шее своего ангела и вернулся в предыдущую позу. Тэ, отыскав нужный сериал, улегся к нему на грудь и переглянулся с Порче, уже начавшим поглощать голубику и подкармливать Кима с рук.       Впервые за двенадцать лет, прошедшие со дня смерти матери, Ким чувствовал себя свободным и живым. Пальцы Порче пахли мылом и ягодами, боль в руке стихала под действием анальгетиков, знакомый запах кокосовой отдушки кружил голову, а шорохи и звуки быстрых маленьких поцелуев, украденных Макао у Тэ, умиротворяли.       Ангел Кима снова был рядом и освещал ему путь своей улыбкой, храня на груди одно из самых горько-сладких воспоминаний о матери. Ким был более чем уверен: Че бы точно ей понравился, как и Порш с Армом и Полом.       Поцелуй в угол челюсти вышел совершенно случайно — Ким целился в щеку, но Че повернулся к Тэ, чтобы что-то сказать. Когда пухлые губы коснулись в ответ его плеча поверх футболки, Ким ущипнул себя, желая убедиться, что не спит, а когда раздразненные рецепторы отозвались болью, удовлетворенно выдохнул и поглубже втянул в легкие запах дома и новой жизни.       Его заветная мечта наконец сбылась.