Ньяга

Ван Ибо тогда сделал что-то по-ванибовски милое и очень телесное, что он делал только тогда, когда они были вдвоем. Куснул или облизал куда-то в плечо или щеку. Сяо Чжань возможно и не понял толком, сейчас-то точно не помнил. Ван Ибо в этот момент лежал головой у него на груди, и Сяо Чжаня раздирали два противоречивых желания: вжать его в себя плотнее или отодвинуть от изнемогающего от жары тела. Прохладный душ уже не помогал. Возможно, помогла бы холодная ванна, но ванны в его номере не было. Хорошо, что был душ, а добрый лао Ван каждый день выпрашивал для него в гостиничном баре стакан льда, который можно было бросить в душе под ноги. Невыносимая жара с этих съемок уже поселилась у него внутри, и дышала через каждую пору. — Щеночек, — ласково сказал Сяо Чжань и приподнял голову, чтобы поцеловать голубую, выкрашенную до жесткой соломенности макушку.  — Мяу! — строптиво отреагировал на привычное уже вроде бы прозвище Ван Ибо, — Мяу! Сяо Чжань тихо засмеялся, не в силах физически вовлекаться в какие-то игры, но почесал Ван Ибо за ухом. — Ну, или так. Славная старая традиция, между прочим. — Сяо Чжань продолжал гладить Ван Ибо кончиками пальцев по горлу и за ушами, сверху по затылку, будто и вправду питомца, — в старой карнавальной Венеции, еще во времена опер и спектаклей, до Наполеона, геев вешали на площадях. По закону. Но по другому закону нельзя было судить и казнить человека в маске, и местные геи наряжались котиками, их так и звали: «Мурлыки». Ньяга. Злые языки говорят, что это делали только геи-проститутки и фетишисты-травести, но нет, были и те, кто хотел про себя заявить, но остаться неузнанным, анонимным и поэтому попросту живым. — В некотором смысле это выход из шкафа… в комод! — Сказал Ван Ибо. Шутка была смешная и острая, и Сяо Чжань, конечно же, рассмеялся и оценил. Но почему-то и расстроился тоже. Но тут Ван Ибо встал над ним на четвереньки и сказал, что ему тоже не чужды экскурсы в иностранные культурные традиции, и вот, к примеру, древняя индийская поза кошки из йоги, и стал делать прогибы и выгибы так интенсивно и непристойно, что больше они до утра вообще не разговаривали. Несмотря на жару, и усталость, и ранний подъем. *** Теперь они разговаривали каждый ноябрь. Сообщениями обменивались чаще: поздравлениями с днями рождения, праздниками и премиями. Поздравлениями с удачными промо, контрактами и другими заметными в публичном поле успехами. Но говорили редко. Сложилось так, что именно в этом месяце, предшествующем зимнему насыщенному сезону.  В этот раз Сяо Чжань был неудачно (или удачно?) нетрезв, и у него еще было. Он и так не собирался останавливаться, а уж под ежегодный разговор с Ван Ибо надрался совсем. Нарассказывал личного, залез на территорию, которую они не трогали обычно. Но Ван Ибо не проявлял абсолютно никакого неудовольствия, а только еще его подначивал. С другой стороны, поделиться этим было приятно. И может быть, Ван Ибо тоже было бы интересно.  Экстремальная жизнь с Дискавери кажется привела Ван Ибо в человеческий мир, практически свободный от звездной жизни, и в мир природы, которой всегда было кристально похер на мимолетные людские страсти. У Сяо Чжаня такой отдушины не было, и даже европейские путешествия иногда приносили неприятные сюрпризы и требовали осторожности, поэтому идея одиночества и анонимности в толпе казалась ему настолько привлекательной, чтобы с жаром излагать свои планы. Потратив на это разговор вместо того, чтобы послушать его голос.  Обращенный к нему голос и взгляд, изогнутые в улыбке губы, тоненькая вертикальная морщинка на подбородке, ни у кого больше такой нет. Ноябрьское чудо. И это чудо Сяо Чжань потратил чуть ли не целиком на рассказ о парочке своих одиноких дней.  Когда они оба были на континенте, — он в Милане с Гуччи и Тод’с, а Ван Ибо в Париже с Шанель и Лакост, — даты были близки, и Сяо Чжань знал, что Ван Ибо тоже старается куда-то кроме FW попасть, и что они где-то неподалеку. Этот час перелетов по Европе всегда казался куда более реальным, чем час в такси по Пекину или Шанхаю. Будто оторвавшись от привычной земли, все становилось реальнее. Все мечты и желания становились реальнее.  Но рассказывал он только про анонимность и одиночество. От Милана до Венеции было недалеко. В принципе, от Милана все было недалеко, и Сяо Чжань обычно захватывал несколько дней до и после Недели Моды, чтобы посмотреть города, о которых давно мечтал. Но Венеция и венецианский карнавал иногда оказывались слишком рядом, даже ближе, чем все остальное. В первый раз, когда даты совпали с карнавалом, в поездке Сяо Чжаню чуть не силой надели маску из папье-маше на все лицо и дешевый синтетический плащ, купленный в палатке возле вокзала, прямо на пуховик. С этой секунды он стал абсолютно неопознаваем среди целого моря приехавших на выходные студентов и прочих туристов-зевак. Он не выделялся ни ростом, ни одеждой, ни прической, даже дешевым плащом не выделялся. Его толкали, чтобы не мешал идти, а не чтобы оторвать от его одежды кусочек на память, ему предлагали выпить, чтобы поддержать общий восторг, а не нуждаясь в его личной компании. Это было восхитительное ощущение. Позже, пройдя шумную дорогу с желтыми указателями, Сяо Чжань увидел людей в настоящих костюмах — это были сложные роскошные арт-объекты, вокруг которых на улицах собирался кружок зевак и фотографов, а в толпе наоборот образовывались свободные островки, размером, удобным для съемки. В галереях площади Сан-Марко персонажи в настоящих костюмах специально позировали для всех желающих, а каждый пришедший туда «цивил», будто специально пришел, чтобы снять как можно больше людей в костюмах. Идея быть центром внимания, оставаясь анонимным, совершенно его заворожила. Расписание тогда не позволило воплотить ее в жизнь, они с командой уехали буквально через пару часов, но Сяо Чжань твердо решил дождаться следующей совпадающей с карнавалом даты, чтобы претворить ее в жизнь. И вот теперь он рассказывал всю эту пургу про толпу, и внимание, и анонимность в маске и костюме. И как он все запланировал — в этом году карнавал начнется за несколько дней до MFW, и он приедет один, даже без охраны, на лодке по каналам прямо до апартаментов с ключом в коробочке и удаленным заселением. Он будет там совсем один, и никто его не увидит и не узнает. И как он продумывал костюм: не травести Ньяги с корзинкой котят, а приличной китайской кошки в расшитом ханьфу и парике с драгоценными булавками. Вместо того, чтобы слушать его голос.  *** Серебряно-черный Гатто был великолепен, и к арочному проему совсем рядом с «Флорианом», в котором он позировал, было не пробиться.  Сяо Чжань сразу понял, кто это. Он и движения узнал — это тело даже в костюме барочного кавалера с ботфортами выше колен и камзолом, с кудрявым париком и огромной шляпой с перьями, — оно двигалось не так, как все остальные в мире люди, не так, как весь мир. Будто опережая на долю секунды, будто владея всем воздухом вокруг. Но короткая маска Гатто еще и не скрывала ни губ с любимым изгибом, ни знакомой вертикальной морщинки на подбородке.  — Мяу! — сказал черно-серебряный кот и широко улыбнулся. — Мяу! — Щеночек. — ответил ему Сяо Чжань и закрылся веером, чтобы не расплакаться на виду у всей карнавальной толпы.  Которой не было до них никакого дела.