В каждом жесте

Шейн замечает это одним из первых, сто процентов. Первые десять минут предпочитает думать, что ему кажется, но потом это теряет всякий смысл. Это даже не из-за того, что все время следит за Розановым, уж тем более, если они играют друг против друга, просто… это очень сложно не заметить. Илья Розанов, легенда их поколения, стал хуже играть. Илья Розанов стал хуже играть в хоккей, и в это просто невозможно, блять, поверить. Раньше Шейну нужно было лезть из кожи вон: постоянно тренироваться — тренироваться — тренироваться, отсматривать игры, анализировать стратегии Бостонской команды, потеть на тренажерах и днем, и ночью, отстроить собственный закрытый каток на территории коттеджа, — все ради того, чтобы угнать у него шайбу. А сегодня он, ебучий Илья Розанов, не принял ни одного паса. Просто… ничего. Проигнорировал каждую ебаную передачу. Как будто хотя бы в одной из возможных вселенных это могло бы случиться. Шейн первые два периода только и делает, что хмурится: меж бровей так сильно залегла складка, что это давление стало физически ощутимым, голова не вовремя разболелась. Что-то не так. Команда Бостона вся на нервах: после начала второго периода Марлоу перестал передавать ему. Своему, блять, центральному нападающему. Все остальные оглядываются через плечо, стоит им только проскользить мимо Ильи. Тренер с обеспокоенным видом все время подносит руки к своему лицу. Наконец он решает, что это мучение должно закончиться: кто-то подлетает к Илье и, чтобы не говорить громко в присутствии игроков из другой команды, жестами указывает на скамейку. Шейн видит это только из-за того, что не отводит взгляд от фигуры Розанова с тех пор, как лезвие конька коснулось поверхности льда во втором тайме. Беспокойство вместе с тошнотой подкатывает к горлу Холландера. В голове мысль, становящаяся все отчетливее с каждым кругом: «С ним что-то не так». Три месяца назад Розанов открыто прямо на льду смеялся над Пайком, когда тот заявил, что сможет забить гол «Бостонским медведям», проехав спиной вперед. Сегодня Хейден Пайк отправил шайбу в чужие ворота со спины, а сидящий на скамейке Илья Розанов сначала даже этого не понял. Шейн глубоко вздыхает: «сидящий на скамейке Илья Розанов». Не оштрафованный, не выведенный с арены из-за неспортивного поведения, а просто «сидящий на скамейке». Это даже звучит неправильно. Противоестественно. Шейн, как и любой другой профессиональный спортсмен, думает быстро. Это то, чему их учат, особенно в командах: быстро думать, быстро принимать решения, быстро ориентироваться в пространстве, оценивать обстановку. Шейн с холодной головой профессионала определяет текущее положение дел как «Пиздец». Монреаль выигрывает, но радости от этой победы не так много, какой она была бы, будь Розанов в игре. Как будто побеждать Бостон, если Илья не вышел на лед, стало не такой большой радостью для него. Ребята, впрочем, в большинстве выглядят довольными: победа есть победа; только Хейден тихо обращается в раздевалке, стараясь не привлекать внимания: — Ты не знаешь, что случилось? Шейну остается только мотнуть головой. Он нихера не знает, что случилось. Джейн: Все в порядке? Илья не отвечает на сообщение, но Шейн оправдывает его тем, что в другой раздевалке Розанов может быть занят. Через два часа, пытаясь занять себя в комнате отеля, после того как отказался идти веселиться с ребятами, Шейн говорит себе, что Илья, наверное, очень устал. Через четыре: Илья, должно быть, лег спать. Ложась спать в холодной и пустой кровати отеля, Шейн думает о том, что вечер мог сложиться иначе. Иначе не в смысле «Жаль, что не удалось ощутить тяжесть твердого члена на языке», а иначе больше похожее на «Расскажи, что случилось… я мог бы… наверное… да блять». Розанов, в любом случае, так и не отвечает на сообщение. Придурок. После игры Илья не дает ни одного интервью. Никаких комментариев, язвительных шуток или оборонительного сарказма — вообще ничего, Шейн уверен, потому что ищет в интернете уже двое суток. Это сбивает с толку ещё больше — у Розанова физиологическая потребность обороняться в случае провала любого масштаба, даже если это самая малозначительная неудача, тем более, если это случается хоть сколько-нибудь публично. Но он молчит. Господи Боже, Илья Розанов смог заткнуться, и эта идея пугает гораздо больше, чем должна. Это значит, что худшее впереди. Шейн прожигает взглядом их чат, в котором ничего не изменилось с его прошлого сообщения. Не выдерживает. Джейн: Как ты? Ответ успевает прийти до того, как Шейн успокаивает дыхание. Лили: 👍 Глядя на этот идиотский смайлик, Холландер думает, что у него, вероятно, будет паническая атака. Обычно у Ильи язык как чертово помело: он неуклюже флиртует (гораздо лучше, впрочем, чем Шейн), ведет отвратительные грязные разговорчики (гарантированно обеспечивая тесноту даже в широких спортивных штанах), улыбается и не может жить без внимания. Сейчас, в момент, когда Холландер по-настоящему обеспокоен, ему приходится сталкиваться со стеной. Злость на это неоправданное игнорирование и пренебрежение оказывается сильнее, чем необоснованное волнение. Они никогда не обсуждали статус своих отношений, так что Шейн не уверен, что вообще может так открыто переживать о нем. И не уверен, что оно вообще ему нужно. Волноваться за Розанова. Этот мудак каждого из них ещё переживет. Через неделю они пересекаются на гала-ужине, который организован для привлечения новых спонсоров. Илья все время держится рядом с обворожительной кудрявой девушкой, которая не отпускает его руку ни на одну блядскую минуту, чтобы Шейн не смог подойти и начать разговор. То есть, возможно, они превратились в сиамского близнеца, в двухголовое единое существо по какой-нибудь другой причине, но Холландер даже вникать в это не хочет. Кислое шампанское давно встало поперек горла, поэтому Шейн уже около двадцати минут просто держит бокал в руках, стараясь не дразнить себя на канапе и закуски. Он оглядывается и, Боже, в это невозможно поверить: девушка наконец-то убирает свою руку с предплечья Розанова и уходит в туалет, заглянув напоследок в его лицо. Спасибо, Господи, и за малые милости твои! Шейн заканчивает разговор на полуслове, потому что он уверен, что его имидж выстоит этот небольшой урон, а образ не пошатнется. Быстрым шагом направляется к Илье. — Привет! — От былой решительности не остается и следа: бокал рискует выскользнуть из потеющей ладони. Илья, не моргая, смотрит в его лицо, стараясь не зависать в районе губ. — Привет. — Хотел спросить, как ты в последнее время…? У тебя есть… Шейн не успевает закончить, потому что девушка возвращается из дамской комнаты, будто специально стояла за дверью, выжидая самый неуместный момент для появления. —…планы? Здравствуйте, мистер Холландер, — она протягивает ему свою руку, стараясь выглядеть дружелюбно. — Меня зовут Светлана, но, думаю, что вы, к сожалению, обо мне не слышали. — Илья выходит из-за ее фигуры так, чтобы четко видеть ее лицо, и хмурится. Встает рядом с Шейном, игнорируя его присутствие. Она продолжает: — Да, у нас были планы, — ее артикуляция очень странная, какая-то слишком выраженная, активная. Никто на памяти Шейна не говорил, так сильно кривя лицо. Она, видимо, считает его каким-то идиотом, просто замечательно. Ему приходится улыбнуться в ответ и вести себя так, будто не случилось ничего, из-за чего он мог бы быть расстроен. У них планы после встречи. У Ильи и этой красивой девушки, которая не отходит от него ни на шаг. Ну кто бы сомневался. Розанов издает какой-то булькающий звук. — Poshli. I tak pogano. — Он галантно подает ей свою руку, но Светлана по пути оборачивается через плечо, не давая Илье увести ее, как козу на привязи. — Шейн, мне очень приятно познакомиться с вами. Извините, что не дала вам возможности поболтать, но у нас правда планы сегодня. — Она мнется. — Не то чтобы вы были в чем-то виноваты, просто… — Sveta. Илья вцепляется глазами в ее губы прямо перед Шейном, не боясь задеть его чувства, и переходит на английский: — Пошли. Хватит на сегодня, я хочу домой. Что-то в груди Холландера рухнуло. Домой. В их, типа, совместный дом? Общий? Отчего-то во рту становится так противно, как не было еще ни разу. Он… навязывается. Светлана глубоко вздыхает. Кивает головой в качестве прощания, и они с Ильей вместе выходят из зала. Шейн практически уверен, что его сердцебиение выше, чем во время игры в хоккей. Ему хочется плакать, залезть под одеяло в старой квартире родителей в Оттаве и удалить номер Ильи Розанова из своих контактов. В дальнем углу он видит маму, которая машет ему рукой. Шейну приходится натянуть самую кривую улыбку, на которую он сейчас способен, и пролавировать к каким-то очередным спонсорам, потому что в его жизни «я хочу» и «я могу» совпадали очень редко, и у него уже были годы, чтобы привыкнуть к этому. Шейн чувствует злость: это несправедливо по отношению к нему. Да, они ничего друг другу не обещали, но такое подчеркнутое игнорирование — совершенно точно не то, что он заслужил. В конце концов он находит в себе достаточно мужества, чтобы признать — ему больно. Так больно и обидно, что глаза начинает щипать, как у ребенка. Шейн никогда никому не доверял так, как доверился Розанову: держать за руку, целовать, заниматься…всем этим. Шейн никогда и ни с кем не был так близок, и это уже было достаточно веским основанием, из-за которого его нельзя было оставлять так. Одного. Потерянного. Узнавшего, каково это — быть с тем, кто может позаботиться о тебе как партнер, пусть даже исключительно в постели. Шейн соскучился. Ну что ж за блядство. Он, впрочем, выдерживает ещё не меньше пяти недель, прежде чем это происходит в, разумеется, проклятом твиттере. Стоит ему только немного успокоиться, как вот вам, пожалуйста. Первые ссылки ему отправляет Хейден по только ему одному известной причине. Хейден: Посмотри. Это то, что я заметил, да? Хейден: Ты же тоже это видел Холландер переходит по этим ссылкам по очереди, вчитываясь в чужие конспирологические теории о том, что Илья больше не является приоритетом для команды, и администрация не выпускает его на матчи. Шейн: Это несвязная чушь. Хейден: Братан, не знаю Хейден: Кажется, он не забил ни одной шайбы после нашей игры Хейден: На которой он, кстати, тоже не забил Шейн прикидывает в голове: это было практически два месяца назад. Это не может быть правдой. Буквально невозможно. Хейден: Я не знаю какого хрена происходит, но мудаческий бостонский капитан, кажется, скоро потеряет работу Шейн начинает неконтролируемо дышать: каждый последующий вздох глубже предыдущего, все быстрее — быстрее — быстрее. Он, игнорируя все обиды, хватает телефон в руки быстрее, чем может осознать это. Он звонит раз. Второй. Наматывает два круга по комнате. Звонит ещё раз. Илья сбрасывает каждый из входящих звонков. Джейн: Какого хера с тобой происходит? Лили: не звони Шейн падает на диван. Ага, сложно, наверное, будет объяснить Светлане, почему ему названивает какая-то Джейн. И ещё сложнее, если Розанов поднимет трубку, а там немного истеричный мужской голос. В конечном итоге, Шейну все равно приходится собраться: родители собирались приехать к нему через несколько часов, а им совершенно точно нельзя видеть весь этот…ужас. Мудак Илья может катиться ко всем чертям. Этот потрясающий, великолепный настрой Холландеру удается держать до их следующей встречи. Гораздо раньше, чем это должно было случиться, разумеется, — «Адмиралы» из Нью-Йорка добровольно покинули турнирную таблицу на этапе плей-офф из-за каких-то разногласий внутри команды и тренерского состава. Какой-то бред, который, тем не менее, позволил Бостону, откровенно плохо играющему из-за отсутствия Ильи, вернуться к матчам. Так что… да. Шейну Холландеру придется снова увидеться с ним, может быть, сыграть. Руководство «Бостонских медведей», правда, старается удержать Розанова на скамейке, и теперь, когда Холландер видит это своими глазами, это кажется ему еще большей ошибкой, чем раньше. Их административный состав — идиоты. Они чудом оказались в турнирной таблице снова, вернулись, можно сказать, из небытия, и то благодаря провалу другой команды, а теперь снова наступают на те же грабли, в это просто невозможно поверить. Хейден проскальзывает на коньках мимо Шейна и шепчет: «Лузеры», подглядывая на команду, которая заставляла других игроков задерживать дыхание пару месяцев назад при одном лишь упоминании. Клифф Марлоу, кажется, думает так же. Он машет руками и кричит, судя по всему, в сторону тренера. И неопределенно машет рукой туда, где должны располагаться скамейки. Шейн не позволяет себе проследить взглядом за его жестом. Нужно отвернуться прямо сейчас. Все: игроки Бостона, команда Монреаля, болельщики замирают, когда Илья Розанов ставит свою ногу на поверхность льда. Секундное затишье сменяется оглушительным ревом с трибун. Некоторое воодушевление прокатывается среди хоккеистов: сейчас они, блять, сыграют. По-настоящему сыграют в хоккей. Илья улыбается. Он выглядит так, будто до этой секунды и не жил вовсе: сейчас, набирая скорость по поверхности ледовой арены, он расцветает, превращается в кого-то действительно живого. Через пятнадцать минут, — и одну забитую шайбу, — безмятежная улыбка Розанова сменяется хищной. Он обходит канадских хоккеистов одного за другим, быстро, неумолимо, неуклонно. Обходит Шейна и врезается в кого-то за спиной Холландера. Когда Шейн оборачивается, он видит результат того, что Илья, должно быть, сдерживал все это время — жестокость. Рот Розанова в крови, кажется, что снес кого-то буквально своим лицом: губы разбиты, но нос, кажется, выглядит целым. Илья сплевывает густую кровь на лед, тут же окрашивая его, и растягивает треснувшие губы в улыбке. Он забивает второй гол, вытаскивает свою команду из лагеря отстающих и теперь, как и должен, катится в сторону штрафных скамеек. Илья не сводит взгляда с беснующихся болельщиков на трибунах, не отвлекается от их лиц ни на одну секунду, рискуя поскользнуться и упасть прямо на уже травмированное лицо. Он выглядит счастливым. Впрочем, этого перформанса все равно недостаточно, чтобы победить Монреаль сегодня. Сидя в раздевалке, Шейн сдается, потому что он все еще человек, который поддается своим чувствам и эмоциям. Джейн: Как твое лицо? Илья, видимо, очень воодушевлен своим выходом на лед, так что отвечает на сообщение. Лили: отлично 😍 может быть у меня появится синяк но я все ещё секси больше чем все остальные 😇 жаль что сегодня всем этим бедным девочками и мальчикам снова придется соревноваться за мое внимание сочувствую им 😩😔 Шейн думает, что он мудак. Господи, какой же он еблан, честное слово. Никто не будет терпеть это, тем более Шейн. Илья просто чудовище. Холландер убирает свой телефон в сумку. Шмыгает носом, несмотря на то, что совершенно точно не собирается расстраиваться из-за такого отношения. Он, Шейн Холландер, явно заслуживает лучшего, чем это. Илья продолжает отправлять какие-то дурацкие смайлики, пока ему наконец-то не надоедает. Но потом он пишет: Лили: извини если я обидел тебя малышка 😛 хочешь увидеться сегодня? ну мало ли 🥵 Шейну противно от самого себя, тошно, но он давным-давно уже все понял и о себе, и о своей разрушительной влюбленности. Для того, чтобы не выглядеть жалко, он решает подыграть — попытаться сохранить свое самолюбие хоть немного. Джейн: Все в порядке. Не переживай, малыш, я не надеюсь, что я единственный. Главное, чтобы самый любимый из всех ❤️ К горлу подкатывает. Лили: никогда больше не говори так Лили: ладно? Лили: пообещай Лили: сейчас же Шейн выдавливает из себя короткое «Ага», и они перестают чатиться. Холландер приезжает в квартиру Ильи, он уже был здесь когда-то давно, но настолько неловко, стыдно и неудобно ему никогда еще не было в этих стенах. — Илья? Никто не отзывается. Шейну приходится оглянуться. Наконец Илья подходит к нему сзади: завязывает одним движением его глаза, — темная плотная лента кажется мягкой и приятно пахнущей; и нежно касается пальцами лица. — Илья… — Ш-ш-ш… — он кладет свой длинный указательный палец поперек губ Шейна, намекая на то, что ему пора бы уже замолчать. Холландер покорно следует правилам. Вероятно, Илья делает это для того, чтобы Шейн не увидел его разбитое лицо: сложно отрицать, что он сегодня неслабо приложился, каким бы крутым он ни хотел выглядеть в чужих глазах. Ладно, Шейн позволит ему эту игру. Как минимум потому, что он уже позволяет ему намного-намного больше, чем это. Лента на глазах, значит, лента на глазах. Тишина, значит, тишина. Когда Илья наконец входит в него, в его измученное, оголодавшее, горящее тело, в его изнывающую дырку, Шейн протяжно стонет. Он так этого ждал. Хотел этого больше, чем чего бы то ни было. Блять. Он пытается включиться в этот процесс: стонами и криками намекнуть, где ему слишком чувствительно, а где самое то, где он изнывает, но Илья непреклонен. В конце концов, Розанов отпускает его руки, которые сам же прижал к изголовью кровати: — Веди меня, ладно? Кивни. Положи руки на мои плечи и сожми их, если хочешь быстрее. Гладь, если медленнее. Кивни, если понял. Холландер интенсивно кивает. Господи, блять, ладно, как Илья хочет, лишь бы он не останавливался. Это потрясающий секс, несмотря на то, что все началось не совсем гладко. Эти фрикции ритмичные, проникновения глубокие: ни разу ещё Шейн не чувствовал этот огромный русский член так сильно, будто он достал до его глотки, пройдя насквозь сердце; а опыт депривации — отсутствие возможности видеть — обостряет его чувства в разы. В конце концов, он кончает так сильно и громко, что, наверное, соседи смогли бы сделать настоящую жалобу. Илья через секунду вытаскивает свой член из его нутра и кончает Холландеру на живот. Падает рядом. Шейн все-таки стаскивает с себя ленту, закрывающую ему обзор, и видит, что лицо Розанова не пострадало так сильно, как могло бы: всего лишь разбитые губы, даже, кажется, зубы все на месте. Шейн пытается открыть рот, но Илья кладет пальцы на его губы, глядя на него такими влюбленными глазами, будто это все по-настоящему. Холландеру хочется заплакать. Ключ в замке поворачивается прежде, чем Шейн узнает этот звук. Ему хочется подскочить и убежать — спрятаться — исчезнуть. Он не способен натянуть на себя вещи, зная, что сперма Ильи все ещё на нем, но душ за пределами комнаты, туда можно попасть только через зал, в который кто-то только что вошел. Блять. Блять. Блять! Илья хмурится, будто не понимая, почему Холландер так суетится. Почему выглядит таким напуганным. Оглядывается через плечо. Свет в зале зажигается и гаснет несколько раз, будто ребенок играет с выключателем. Туда — сюда. Включен — выключен. Светло — темно. Глаза Ильи расширяются. Он глубоко вздыхает и выставляет ладонь перед собой, глядя на Шейна. — Все в порядке. Будь здесь. — Он указывает пальцем на Холландера: — Здесь. Голос Светланы доносится из зала: — Кто бы там ни был, я жду, когда вы оденетесь и выйдете. Блядство. Илья выскальзывает из комнаты, но легче нисколько не становится. Шейн использует пододеяльник в качестве салфетки, потому что теперь, кажется, его жизнь именно такая. Он усмехается себе под нос. Почему-то звуки из гостиной звучат ужасно странно, даже с учетом того, что Шейн не знает русского. Странно, потому что говорит только Светлана. Голоса Ильи не слышно вообще. — Durak sovsem? Nu i kto tam u nas pryachetsa v tvoei komnate? On, da? A esli vse uznayut? Илья молчит. Девушка переходит на английский: — Выходите. Я подожду. Кажется, нас всех ждет разговор. Шейн хочет верить, что Илья сейчас найдёт какие-нибудь достаточно весомые слова, чтобы она ушла. Он не переживет этого. Господи Боже, это такой позор, который он никогда не переживет. — Tot, kogo ti trahaesh’ ne govorit po angliski ili shto? — Она делает несколько уверенных шагов: Шейн слышит, как каблуки отчетливо приземляются на пол. — Sveta… — Голос у Ильи виноватый, как у побитой собаки. Холландеру приходит в голову мысль: они не расстались. Поссорились, возможно, сильно скандалили, но не расстались, иначе почему бы она пришла домой, открыв дверь собственным ключом. Это и есть их общий дом, в который Розанов привел его как пьяную выпускницу, которую натянул, потому что она была только за. Господи, какой же это ужас, Шейну впервые настолько от себя противно. Не переживай, малыш, я не надеюсь, что я единственный. Главное, чтобы самый любимый из всех. Это явно зашло гораздо дальше, чем должно было. Слушать все эти оправдания Холландер явно не собирается. Принимать участие в этом позоре тоже, честно сказать, не хотелось бы, но никуда не деться: Шейн не заслуживает никакого права прятаться здесь, как ни в чем не бывало. Пиздец. Шейн медленно плетется наружу. Рано или поздно все равно придется посмотреть ей в глаза. Шаг. Второй. Третий. Он чувствует себя так, будто идет на гильотину. — О, мистер Холландер, слава Богу, — она выглядит немного растерянной, но, впрочем, тут же берет себя в руки: — Кофе? Илья оборачивается. Глубоко вздыхает. — Простите…? — Я спросила, будете ли вы кофе? Может быть, чай или…? У него есть виски, если что. Если хотите. Вы не представляете, как я рада видеть вас здесь. Илья хмурится и беспомощно переводит взгляд с ее спины на лицо Шейна и обратно. Наконец вмешивается в разговор: — Ti yemu skazala? — A ti yemu skazal? — Я все еще здесь, и я предпочел бы, если бы все говорили по-английски. — Шейн не понимает, почему она не выглядит злой. Она… обеспокоена, не больше. Светлана глубоко вздыхает: — Присаживайтесь, господин Холландер. Шейн падает на стул, стараясь не спрятать свое красное горящее лицо в изгибе локтей сразу же. Илья кладет руку на его плечо и тычется носом, как огромная собака, постоянно что-то шепча ему в кожу. Шейн прислушивается: — Извини… извини… Розанов совершенно не смотрит на Светлану и ведет себя так, будто… извиниться перед Холландером важнее, чем перед женщиной, с которой он живет. Шейн начинает неконтролируемо глубоко и быстро дышать. — Да хватит вам уже. — Она ставит перед ним кофе. — Это… это все непросто, — подводит она итог. Шейн кивает, как идиот: ага, непросто. Если мы теперь такие слова используем, когда хотим сказать Полный Пиздец. — Я не буду долго ходить вокруг этого. Не вздумай подскочить или что-то такое, ладно? Он не слышит. Розанов все ещё спокоен. Сердце Шейна пропускает удар. — Он что? — На игре получил сотрясение, потому что играл… ну ты знаешь, это можно не рассказывать, — Слава Богу, она переходит на «ты». — Медики его, конечно, осмотрели, сказали, что должно пройти. Прошло почти три месяца — а слух так и не вернулся. — Он…? — Не слышит. Шейну нужно глубоко вздохнуть и унять дрожь в руках. Этого не может быть. — Три месяца? Ты имеешь в виду три месяца прошло? Она встает из-за стола и ныряет в один из кухонных ящиков, доставая бутылку виски. Приподнимает ее в приветственном жесте, поднимая бровь. — Ох, блять, да. Точно да. Кофе сдвигается в сторону: Светлана наливает ему алкоголь в новый стакан. — Да. Сначала он пытался делать вид, что все как обычно. Но я сразу увидела, что что-то не так: я же его люблю. — Она замечает, как Шейн смутился: — Не как у вас. Он мне как брат, понимаешь? Брат, за которым вечно нужно присматривать. — Девушка усмехается. Илья комкает в руках полотенце и бросает в нее. — Ne rasskazivayu ya pro tvoyu nezemnuyu lubov’, Ilyusha. — Почему ты говоришь с ним? — Он научился читать по губам, но получается пока только на русском языке. На английском сильно путается. Илья вскакивает с места: — Перестаньте разговаривать так, будто меня здесь нет! — Syad’. Желваки на челюсти Розанова ходят ходуном. Светлана разворачивается лицом к Шейну: — Ищи самые распространенные жесты: «Спасибо», «Помощь», «Понимаю» и «Не понимаю». — Она останавливает слабую попытку протестовать: — Ты же не думаешь, что я буду переводить для вас? С английского на русский жестовый и обратно. Автобус с надписью «Милосердие» припаркован в другом месте. А и ещё, — она хмурится. — Если он сделает так, — два пальца: указательный и средний она расположила у глаз, а остальные сжала в кулак. На второй руке показала идентичный жест, но разместила руку у подбородка. Резким движением дернула выставленными пальцами вниз так, чтоб они коснулись друг друга. — Это значит «Брат». Ты не пропустишь, обычно он ещё начинает вести себя, как сука. Она смотрит на Илью. — А если он съедает ведро пломбира, включает советские мультфильмы, ищет сигареты, отказывается вылезать из-под одеяла, или если у него глаза на мокром месте, — все эти жесты значат «Я люблю Шейна Холландера». Шейн подавился виски. Илья закричал: — Oi, idi nahui! Светлана засмеялась, указывая на Розанова бокалом: — Прочитал имя по губам. Шейн все еще пытается отдышаться. Девушка продолжает: — Жестов очень много. Впереди у тебя большая работа, честно. Пнуть диван — это «Я устал». Кричать на телевизор — «Я хочу играть в хоккей». Разбить зеркало — «Я зол». Шейну нужно многое переосмыслить. Осознать. Все эти детали, все эти странности: от того, что Илье не дают играть, до их со Светланой связи на ужине, начинают приобретать смысл. Шейну кажется, что у него голова идет кругом. — Что говорят врачи? — Стой. Покажи ему сам. Она ловким движением руки разворачивает Холландера лицом к Илье. Указательным и средним пальцами одной руки нажимают на запястье другой руки, имитируя замер пульса. Ее ладони такие легкие, невесомые. Она просит Шейна вопросительно кивнуть головой. Илья мрачнеет. — Ждать. Или признавать публично, получить аппараты. — Акцент Ильи сильнее, чем в первый год за рубежом. — Ты должен сделать заявление. — Шейн чувствует себя идиотом. Решает уставиться на Светлану, потому что надеется, что она поймет его. Девушка со вздохом переводит. — Ага, блять. Будешь болеть за меня, когда начнется Паралимпиада? Илья встает из-за стола и, пнув ногой диван, начинает рыться на полке. За одной из книг достает пачку сигарет и выходит на балкон. — Ему тяжело это принять. Он хочет вернуться, хочет играть с тобой, со всеми вами наравне. Но он больше не может. Он… скучает. Светлана выглядит ужасно расстроенной. Шейну кажется, что его стошнит.

***

Они опустошают всю бутылку. Илья вскоре возвращается обратно и ведет себя просто отвратительно: отворачивается, закрывает лицо руками, чтобы не видеть, как они болтают со Светланой. Ворчит и всем своим видом показывает недовольство. Он весь… мудак. Обостряется каждое негативное проявление. Светлана шепчет: — Прояви терпение. Иногда я сама хочу его ударить, но… он сейчас проходит через тяжелое испытание. Ему нужна поддержка. Шестеренки внутри головы Шейна крутятся, как сумасшедшие. Он просит Светлану о помощи, потому что он не хочет, чтобы это выглядело как спортивная тренерская стратегия, разумеется, он не будет писать и рисовать это все на бумаге, как будто Илье три года. Шейн садится рядом с Розановым, берет его за руку и двигается, оставляя место для Светланы. Начинает. — Меняйся в Оттаву. — Шейн следит за тем, как Илья не отрывает взгляда от лица девушки, вчитываясь в перевод его слов. — Ты сможешь мирно разойтись с Бостоном, если вы договоритесь о неразглашении: кто, куда и почему ушел. Они не дадут тебе играть. Но и не прогонят: если выяснится, что у тебя проблемы со здоровьем, это суды, — а если надавить, мол, они тебя попросили уйти, им придется оправдываться ещё и от дискриминации. — Светлане потребовалась пара минут. — Оттава примет тебя в любом случае. Ты спасешь их, поэтому они согласятся на любые условия. Никаких паралимпиад. Будем играть вместе. Ну, друг против друга. Между нами будет всего два часа дороги. Когда Светлана заканчивает объясняться, Шейн покрепче перехватывает руку Розанова и обращает на себя его внимание: — Илья, пожалуйста. Розанов наконец-то кивает головой.

***

Шейн знает, что это будет долго, сложно и, скорее всего, изматывающе больно. Но он готов попробовать. А потом снова. И снова. И ещё раз. Он готов пройти через это столько раз, сколько потребуется: в штате тренеров в Бостоне, держа Илью за руку. В здании НХЛ. На подписании документов о неразглашении. За обзором камер, когда Илья делает официальное заявление о состоянии здоровья. Позже: когда Розанову предлагают стать лицом какой-то компании, специализирующейся на изготовлении протезов и имплантов. Ещё позже: в PR-отделе команды Оттавы, когда грубый отказ Ильи вперемешку со скандалом и нецензурным криком сливают в сеть. Они зовут Шейна на любое мероприятие, на каждую встречу, на все пресс-конференции, несмотря на то, что Илья исправно каждый день надевает свои слуховые аппараты, потому что только Шейн Холландер, сидящий рядом с ним, способен заставить его пройти через все это. Илья старается. Ему очень тяжело, но он думает, что способен пройти через ад и вернуться обратно, если Холландер будет рядом с ним. Шейн рассматривает разные модели кохлеарных имплантатов, когда Илья не видит. А ещё они очень сближаются со Светланой.