Понять злодея

По обыкновению Гарри сидел в самой скованной позе. Он почти забился в угол собственной кровати и отчего-то не мог оторвать взгляда от старого секретера. Он был выполнен из красного дерева и был покрыт всяческими царапинами и потертостями. Как вообще письменный стол мог быть настолько изношен? Загадочная комната, как и причина, по которой в ней стояла такая невыносимая сырость. Его взгляд слегка сместился в сторону, где его тут же встретил портрет Финеаса Найджелуса. Его суровый взгляд из-под бровей заставлял Гарри невольно вздрогнуть. А заостренные кончики усов вызывали неожиданный интерес и детское желание потрогать. На это Поттер лишь усмехнулся и отвернулся прочь от бывшего директора Хогвартса, не позволяя своему разуму развивать дальше эту мысль. Камин не был затоплен. Со скучающим видом Гарри взглянул на пустующую рядом кровать и последовал примеру, который когда-то так часто подавал Рон — из скованной позы он плюхнулся на кровать что было мочи. Пружины под ним с визгом отпрыгнули. Тогда его взгляд скользнул к скомканному одеялу болотистого цвета. Эту кровать Сириус назвал «его»… Но Гарри почти физически ощущал в воздухе саму суть чистокровности, то самое родовое наследие Блэков. И неосознанно чувствовал себя чужим. Ему казалось, что его здесь не должно быть. Словно всё это — какая-то глупая, неуклюжая шутка. И Финеас Найджелус, что так презрительно смотрел на него, он был готов поклясться, думал то же самое. Эти высокие потолки, нарочитая мрачность, скрипящие от старости полы, потертые секретеры — все это было как никогда чуждо Гарри. Здесь было некомфортно. Он не мог дышать полной грудью. Но это было совершенно другое чувство, оно разительно отличалось от его «дома» на Тисовой улице. Он ровно также чувствовал себя взаперти, хотя Сириус никогда не запрещал ему выходить за рамки площади Гриммо. Дурсли его прятали, потому что стыдились. Однако здесь его прятали, поскольку боялись за него. И этот странный диссонанс сводил его с ума. Там он хотя бы мог ненавидеть своих «тюремщиков» нескрываемой, чистой ненавистью. А здесь? Гарри не знал, что и думать. С одной стороны, он должен быть благодарен, а с другой стороны, он чувствовал себя здесь почти так же. Слишком хорошо знакомы ему были эта безысходность, эта невозможность ничего изменить, это ощущение собственной бесполезности в тот самый момент, когда, по словам всех вокруг, от него зависело всё. И именно поэтому Поттер не знал что хуже: когда тебя запирают враги или когда тебя запирают те, кто готов за тебя умереть. И Гарри знал: Рон и Гермиона этажом ниже обсуждали что-то с Сириусом. Как всегда решали его судьбу за его же спиной. Словно мнение Гарри ничего не значило. И нет, он не драматизировал. Ему в последнее время все чаще стало казаться, что какие-то люди свыше решают за него, как и зачем ему жить. Пытаются использовать его как бомбу замедленного действия. А пока просто тренируют, дрессируют. И только сейчас, к пятому курсу, его глаза наконец начали открываться. И пока друзья внизу решали как ему жить, его разум искал убежища в мыслях, которые никто не мог у него отнять. Одна такая тревожила его сильнее других и пульсировала где-то в районе шрама. Снова и снова, о чем бы он ни задумывался, он неизменно возвращался к ней. Он думал о Томе Реддле. Когда он был рядом, шрам под челкой отзывался тупой болью. Но теперь Гарри сам воссоздавал этот образ в своей памяти. Это вызывало еще более странное и тревожное ощущение в груди. Он будто против воли коснулся шрама пальцами и замер. И мысль, что так назло стала оформляться в его сознании, была настолько крамольной, что он боялся произнести её даже про себя. Он понимал его. Нет, не так. Он начинал понимать, каково было Реддлу. Он знал, что должен ненавидеть Волан-де-Морта. Знал, что любая связь с ним — это круговорот проклятий, одно из которых чуть не стоило ему жизни. Но сейчас, лёжа на кровати в поместье Блэков, где каждая деталь кричала о его чуждости, и слушая, как внизу решают его судьбу без его участия, он неожиданно для себя проводил аналогии. На самом деле, между ними было много общего. Чтобы осознать это, требовалось длительное и глубокое размышление. Именно к этому и пришел Гарри. По тому образу, что он видел в Омуте Памяти, Том также был одинок. И не просто одинок, нет, он был отвержен. Гарри вспомнил того худощавого, бледного мальчишку, который стоял посреди унылой комнаты лондонского приюта и смотрел на Дамблдора с холодным недоверием. С таким же Гарри сам когда-то смотрел на Дадли и его дружков. Никто не гладил Тома перед сном. Никто не проверял, сделал ли он уроки. Никто вообще не заботился о нем, считая его «странным» и «пугающим». В воспоминаниях всплыло, как он сам просто и без капли стеснения называл себя «другим». И именно поэтому Гарри как никто другой мог понять, каково это — маленькому мальчику остаться без друзей, когда в нем кипит неподдельная магия, воспламеняющаяся от эмоций. Сразу после этого перед глазами появился знакомый чулан под лестницей. Запах пыли и паук, плетущий свою паутину в углу. То самое место, где на него всем было совершенно плевать. А ещё был Дадли, такой же жестокий, как и те сироты, что окружали Тома. Он бил просто потому, что мог. И был голос дяди Вернона, полный брезгливого отвращения и слепой ненависти. Поттер проводил каждое лето в том же месте, где, как и Тому, никто бы ни за что не сказал: «Ты не «другой», ты особенный. В хорошем смысле этого слова. Ты ни в чем не виноват. Ты важен так же, как и другие». Гарри сел на кровати, упёрся спиной в холодную стену. Взгляд снова упал на портрет Финеаса, но теперь он уже не отводил глаз. — Я не такой, — тихо сказал он вслух. Не столько портрету, сколько самому себе. Финеас приподнял бровь, но ничего не ответил. И в этой тишине Гарри вдруг осознал, что одиночество не исчезает, когда у тебя появляются друзья. Оно просто меняет форму. Сейчас в доме Сириуса полно людей. Близких ему людей, но Гарри никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким. Потому что теперь его одиночество было не в привычной ему форме, когда его игнорируют или задирают, а в виде нарочитой заботы. Да даже то, как они замолкают, когда он входит в комнату. То, как решают его жизнь за его спиной. И хуже всего было то, что он не мог даже разозлиться по-настоящему. На Дурслей — пожалуйста. Но на тех, кто желает тебе добра? На тех, кто, возможно, прав? Здесь злость застревала в горле, не находя выхода. Он снова вспомнил Тома. У того вообще никого не было. Никто не спорил о его судьбе за стеной, просто потому что некому было спорить. И он вдруг почувствовал, как от этой мысли вдоль его позвоночника пробежала ледяная дрожь. Что бы со мной стало, если бы Хагрид не пришёл тогда на остров? Если бы я никогда не встретил Рона и Гермиону? Он представил себя на месте Реддла. Представил, как из жестокого детского мира магглов тот приходит в громадный Хогвартс. Как в нём кипит холодная злоба, как он искренне ненавидит мир вокруг, а никто и не пытается его понять. Как он один бродит по замку, как пытается найти Тайную комнату, как в первый раз заходит в Запретную секцию в библиотеке, как наконец находит информацию о крестражах. И вдруг Гарри поймал себя на мысли, что магический мир, который так любит рассуждать о своей мудрости и милосердии, особенно когда сравнивает себя с магглами, очень лжив. Иначе почему те, кто рождался с даром, но не вписывался в чистокровные рамки, всегда чувствовали на себе этот настороженный, полный брезгливости взгляд? Вот о чём он никогда раньше не задумывался. Ведь и правда. Он помнил, как Невилла в детстве считали чуть ли не сквибом и как над ним посмеивались даже родственники. Помнил, как косились на Люпина, стоило кому-то прознать, кто он на самом деле. А если задуматься, магический мир сам создаёт Тёмных Лордов. Своим чванливым высокомерием, своей жестокостью. Иначе для чего существовал «Ежедневный пророк»? Годы сменяли друг друга, но проблемы оставались прежними. Всё так же было в порядке вещей деление по крови. Да взять того же Малфоя, которому с детства внушали презрение к тем, кто не принадлежал к «чистой» крови. Но чем чистокровные лучше? Тем, что имели звучную фамилию? И что с того? Гарри никогда не смог бы этого понять. И находя всё новые и новые сходства с Волан-де-Мортом, Гарри не мог не ужаснуться. Если они оба начинали с одного и того же пути, то чем же он отличался от Тома? А ведь всё упиралось в то, с чего он начал. В Хагрида, в Рона и Гермиону. Что бы с ним стало, если бы они не протянули ему руку помощи? Свернул бы он, подобно Реддлу, на ту же мерзкую и скользкую дорожку? Или… этими самыми мыслями он как раз и делал шаги к ней, сам того не осознавая? Может, поэтому он всё отчётливее слышал этот странный, едва уловимый голос Тёмного Лорда? В последнее время он всё чаще ловил себя на том, что просыпался ночью и словно слышал нашептывающий ему на ухо парселтанг. А оглянувшись по сторонам, естественно, замечал лишь громко храпящего Рона. Гарри говорил себе, что это просто сон. Что это был всего лишь неудачный розыгрыш, который его подсознание разыграло во сне. Но если быть до конца честным (а с самим собой хотя бы можно быть честным?), он знал, что в эти секунды не ищет способа заткнуть свои уши. Наоборот же, он вслушивался. И какая-то его часть, вопреки всем доводам разума, тянулась к этому властному шёпоту. Обычно этот голос появлялся в самые мрачные и трудные моменты. Когда злость затмевала разум, а отчаяние сковывало грудь. В такие моменты парселтанг пробуждался внутри него. Голос произносил самые страшные и пугающие мысли, которые Гарри даже не осмеливался додумать до конца. Когда ярость охватывала его с особой силой, голос шептал: «Ответь жестокостью на жестокость Малфоя». Он утверждал, что друзья врут, недоговаривают, что они в сговоре с Министерством. Но тревожнее всего было слышать от него фразы вроде этой: «Ты такой же, как я. Не бойся этого признать. Здесь нет ничего постыдного.» А стоило появиться Дамблдору — голос менял интонацию: «Ты им не нужен. Им нужна только твоя сила и наша с тобой связь. Ты и сам знаешь: как только интерес пропадёт, то выбросят как сломанную игрушку.» Но он каждый раз одергивал себя, не позволял этому соблазнительному голосу влиять на него. Ведь это стало бы предательством. Предательством самого себя и своих друзей. У него были верные друзья. Вот что отличало его от Тома Реддла. Гарри умел просить о помощи, несмотря на все предательства, с которыми столкнулся, умел доверять и надеяться на лучшее, когда, казалось, весь мир рушился. Он — это Том Реддл, которому вовремя протянули руку помощи. Вот кто он такой. И здесь роль играет не Гриффиндор и не его личные качества, а среда, которая воспитала его после одиннадцати лет. Тогда Гарри посмотрел на свои руки. На них не было метки Пожирателя смерти. Значит, он не такой. Он никак не связан с тем, кем стал Том Реддл. Он ненавидел только лорда Волан-де-Морта. Но не того мальчика из воспоминаний Дамблдора и не того парня из дневника. И именно поэтому Гарри навсегда пообещает себе, что ради родителей, ради собственного будущего он никогда не примкнет к абсолютному злу. Потому что он выше этого. Он никогда не станет новым Темным Лордом. Он сел на кровати, сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я не стану тобой, — прошептал он тихо. На эту фразу шрам отозвался резкой болью. Ветер качнул занавеску, и Гарри вдруг почувствовал, как кто-то, или что-то, выдыхает ему в самое ухо: «Посмотрим…» Гарри лишь саркастически усмехнулся. — Посмотрим, — повторил он вслух и со всех ног побежал вниз по лестнице в гостиную. Там его встретили встревоженные друзья, но отчего-то та меланхолия, та великая пессимистичность и ненависть испарились. Ведь теперь на него смотрели друзья, и он не смог спрятать улыбку. Никогда ещё он не чувствовал себя таким счастливым.