Сквозь пальцы

Выключатель легонько щёлкнул, унося с собой последние крохотки света в маленькой и немного душной комнате. Несмотря на темное время суток и погасший источник света некоторые очертания предметов всё ещё были видны за счет тусклого света из винтажной люстры коридора. Несколько старых, много раз перечитанных книг, парочка теплых, потрёпанных временем, но все ещё мягких и приятных пледов, аккуратно сложенных на стуле возле постели, рубашка, уже помятая от носки, повешенная на его спинку. Все было таким приятным и одновременно далеким, записанным в прошлом, навеки остановившемся во времени. Эвис спала, и вместе с ней засыпал весь дом. Ее тело лежало без сил, бережно укрытое лёгким одеялом. Вздох — грудная клетка приподнялась, тихий звук ее дыхания аккуратно проносился по комнате, а затем все снова замирало в тишине. Вздох — и все смятение, все вопросы, заданные ею за день, уносились в водовороте сновидений. Вздох… по крайней мере, она ещё дышит. Ее пальцы немного дернулись во сне и снова замерли, лицо слегка нахмурилось, какие-то невнятные слова донеслись из ее горла, а затем снова наступила тишина. Хол не знал, что ей снилось, но, кажется, догадывался. Единственное, на что он надеялся, так это чтобы навязчивые грёзы прошлого не давили на Эвис при пробуждении. «Ты можешь побыть здесь со мной, пока я не засну?» Ха… Сегодня она была достаточно милой. Последний месяц она регулярно просыпалась не в духе. Когда полторы недели назад она бросилась на него с ножом пока он был занят посудой и отвлекся то заставила его понервничать. Это был не первый случай, когда она пыталась навредить ему, но каждый был как первый, и от пережитого опыта становилось не легче. От осознания, что собственная девушка кидается на него с более чем очевидными намерениями все мысли покидали голову, оставляя ему лишь горестное разочарование и море боли. «Все нормально, Сархолин. Все нормально… Да, все хорошо. Она имеет право и злиться и пугаться. Расслабься и просто реши это как обычно. Она не виновата. Она не понимает». Да… Он должен оставаться сильным. Кто если не он? Бросив последний взгляд на возлюбленную, он аккуратно затворил за собой дверь и направился в свою комнату. Будет удачно если он тоже сможет поспать хотя бы сегодняшней ночью. От стресса и излишнего слежения за Эвис он практически не спал, она могла в любой момент наделать глупостей и испортить все, что он так долго для нее готовил. И пусть практически все дни уже превратились для него в привычную рутину, он всё ещё не мог к этому привыкнуть. Начать утро с приготовления завтрака, убрать пыль с поверхностей, дабы интерьер казался не таким унылым, убрать вещи что лежат не на своих местах, проверить новости из внешнего мира, убедиться, что все, что должно быть заперто, всё ещё заперто. Может, ему начать вешать замки на кухонную утварь? Это бы заставило ее только излишне подозревать его по утрам. Вернуться в ее комнату и мягко приподнять ее при пробуждении. Не вспугни… Ее реакции на него всегда были и одинаковыми и разными одновременно. В один день она просто просыпалась и оставалась в полнейшем смятении до конца дня, в тихой прострации, причины которой были ведомы ей одной. В другой день она кричала и билась в истерике, заваливала его заковыристыми вопросами и металась по дому в поисках выхода, а в третий она с мирным удивлением поднималась и делала все, что бы он от нее не потребовал, расспрашивала о прошлом, о себе, о нем. Бесконечный день сурка с предсказуемыми схожими вопросами, разбросанными по разным дням и многочисленным версиям одной, любимой девушки. Он был искренне благодарен жизни в те дни, когда она пусть и смотрела на него с нескрываемым любопытством, но отдавала предпочтение расспросам, нежели агрессии. " — Ты боишься меня? — Нет». Благо. Сегодня без бойни. За прошедший день она исследовала старую коробку в своей комнате и порасспрашивала его про диски и цветы с чеком с астрономической суммой за старую люстру. Он рассказывал ей обо всем как в первый раз, так, будто говорил не о ней самой, а об их общей старой знакомой. Периодически он сам спрашивал себя, является ли нынешняя Эвис именно тем человеком, которого он знал, или она навеки потеряна среди всех тех бесчисленных версий, что закрыли ее от него вместе чередой многочисленных дней. «Мы и правда возлюбленные? — Конечно». Возлюбленные… Он произносил этот термин в своей голове, разбирая его по буквам и по всем смыслам что этот мир ему давал. Все, что он сделал, он сделал ради нее. Даже если бы она окончательно изменилась от прошлой себя, вряд ли бы он смог разлюбить ее. Не сейчас. Он много раз думал о том, правильно ли он сделал, прислушавшись к ней в тот день. Возможно, ему следовало сделать всё иначе. Возможно, ему и сейчас следовало сделать всё иначе. Страх ее потери затмевал все крохи разума что у него оставались. Одна только мысль, что она исчезнет, вгоняла в безумие. Он не сможет без нее. Выбрав ее однажды, он сам надел на свои руки и ноги эти невидимые кандалы, что связывали его с нею навеки. «Разве ты не понимал этого, Сархолин? Ты должен был знать, чем это все закончится». Конечно… Конечно, он знал. Он знал, и все равно нырнул в этот поток с головой, отдавшись эйфории этих новых, неизвестных ему ранее чувств. До встречи с нею он не задумывался о подобных вещах. Локации, люди, сородичи, события — он жил свою счастливую жизнь, получая от нее удовольствие, забирая ее сполна ради собственного удовлетворения. То, что давала ему Эвис, в корне отличалось от любого его прошлого опыта. Он и сам не помнил в какой момент собственное благополучие стало по приоритету ниже нее. Любовь вскружила ему голову и заставила поверить в то, что все обойдется. Теперь же жизнь била его по голове, возвдавая за подобный выбор. Ему не стоило приглашать ее на второе свидание. Или ему вообще не следовало тогда выслеживать, где она работает, и заходить в этот маленький магазин, вести себя так глупо, как какой-то максимально тупой сталкер, решивший подкараулить объект своего воздыхания. Вообще-то, на тот момент времени он еще не был влюблен, но что-то в ней заставило его переступить через себя и был более настойчивым чем обычно. Он должен был засунуть мысли о ней глубоко внутрь, не позволяя им прорваться наружу, но тем не менее… сейчас он здесь. «Ну, я подумал, может быть ты дашь мне свой номер?» Какая ирония… Сколько раз он с бешено бьющимся сердцем всматривался в заветные цифры на маленьком, мятом клочке чековой бумаги? Одно излишне сильное движение пальцев могло смазать ручку, он боялся сделать что-то не так, и его пальцы дрожали пока заносили номер в телефонную книгу. Он не должен был быть таким навязчивым. Он вообще должен был быть другим, но… Сейчас он здесь, и думая о прошлом, он понимал, что был счастлив. Зайдя в свою комнату, он зажёг теплый свет на ночнике и упал спиною на кровать, поднимая руки к потолку, перебирая собственные черные волосы, часть которых поднималась вместе руками вверх. " — Что вообще такое с твоими волосами? — Хмм… Статика? Ты поверишь в это, моя дорогая?» Ха-ха… Он сам смеялся с этого внутри. Что ещё он мог ей сказать? Все равно, объясни он ей это, она бы забыла все на следующий день. Зачем тогда эта излишняя информация? Он прикрыл глаза, пытаясь переварить очередной день и мысленно готовясь к новому. Какой она будет завтра? Господь, пусть она будет такой же, как и вчера. Пускай просто погружается в прошлое, перебирая подарки из маленькой коробки и задавая ему привычный список вопросов. После того как в прошлый раз она напала на него, ночью, дав ей больше снотворного чем обычно, он тихо прибивал гвозди к двери по-новой. Стараясь не разбудить девушку рядом, он мысленно карал себя за безрассудство. Она всегда была умной девочкой. Он даже мог бы похвалить ее за логику, если бы он был каким-нибудь маньяком, а не ее парнем, ухаживающим за ней в этом одиноком, грустном доме. Когда-то, незадолго до начала конца, когда они съехались, она привнесла сюда свои краски, и вместо обычного места для отдыха и сна это здание стало тем, что они оба могли назвать своим домом. «Ха-ха, Хол, в ее глазах в тот день ты и был тем самым маньяком. Не вини ее». Он не винил. Единственный, кого он мог бы винить, это лишь самого себя. «Моя любовь… я всё ещё люблю тебя». Он так ее любил. Несмотря на то, что сейчас он, казалось, мог предсказать любое ее действие, его любовь к ней не гасла. Когда-то, шаг за шагом и день за днем, встречаясь и смотря друг другу в глаза, в веренице этих дней они решили, что отныне любят друг друга. И теперь каждое утро он искренне был счастлив видеть, как она просыпается, как она ест, как она говорит, слушать, что она спрашивает, и подбирать ответы на ее вопросы. Он бы никогда не устал от нее. Ему бы никогда не стало скучно с ней. Он держался за нее как за последний плот в этом круговороте жизни, и она была его светом в кромешной темноте. Вот только, кажется, именно он был тем, кто медленно, но верно, его гасил. Он слабо помнил, как это начиналось. Сначала это были какие-то мелочи, вроде местоположения объектов или распорядка дня. В другие дни она начинала забывать события, и ему приходилось напоминать ей, где они были и куда они вообще собирались. Ему просто казалось она что устает на работе. Ему просто казалось, что на нее свалилось излишне много информации, и та правда, что свалилась на нее незадолго до краха всего, стала просто добивкой, от чего у нее пошла кругом голова. Когда она в один день спросила его кто такая Мэй, он понял, что дело начинает пахнуть жаренным, и серьезно заволновался. «Дорогая, это же твоя коллега с работы. Ты уверена, что все хорошо?» Эвис заверила его что посетит врача, и, если будет что-то серьезное, то обязательно ему расскажет. Она так сказала, да… Вероятно, она просто не хотела его волновать. Она считала себя виноватой перед ним точно так же, как он себя перед ней. Она все еще любила его, даже зная, что он не человек, но не могла спокойно относиться к тому, что он вредит другим людям. Это было нормально. Она просила его прекратить охоту, а он отказался от всего подчистую. Он не хотел отличаться от нее, не хотел быть по другую сторону баррикад. Собственное нутро казалось Холу бременем, и по-началу ему казалось, что он справится. Возможно, так бы он был более похож на человека. Возможно, так бы он мог стать человеком. Он ошибся. В попытках приблизить себя к ней, в итоге он отдалился еще больше. Но даже когда первые изменения затронули его тело, Эвис не отвернулась от него, и любовь и благодарность к ней убеждали Хола продолжать задуманное. Эвис лишь изредка бросала на него странные, полные каких-то непонятных ему чувств взгляды. Лишь после ее потери памяти он вспомнил об этом и потом долго думал, какие же мысли терзали ее в то время. Что ж, кажется, они оба немного недоговорили друг другу. Среди круговорота окружившего их обоих ужаса внешние изменения его тела казались ему меньшим из зол. На тот момент времени, когда он узнал, что ее пробелы в памяти усугубились сильнее, чем она говорила ему, было уже поздно. Эвис была уверена, что если ляжет в больницу, то ей станет только хуже, что они не должны расставаться. Зик винил его в слабохарактерности и в том, что это именно он заморочил ей голову, ведь Хол положил всему начало. Что ж, может, это действительно было так. Правды он уже никогда не узнает. В тот день, когда она проснулась и не узнала его, у него разбилось сердце. Он обязан был это сделать, но все равно не был готов к очередному удару судьбы. В последствие эти раны только накладывались одна на другую, и с каждым днём новый шрам появлялся на его душе, напоминая об его ошибках. Он должен был быть сильнее. Он не должен был быть таким эгоистом. Со временем он убедил самого себя в том, что он будет лучше всех этих потенциальных человеческих врачей, что он будет для нее лучшей защитой, что он лучше знает, что ей нужно. «Что они знают такого, чего не знаю о тебе я?!» Идиот. Потом он не раз думал о том, как должен был поступить, и с каждым днём его мнение менялось так же, как и ее реакции при пробуждении. Он заучил паттерны ее поведения наизусть. Он запомнил, когда она любит изучать вещи в своей коробке, когда она любит отдыхать внизу, когда любит нежиться в ванной, когда любит находиться рядом и даже когда она предпочитает нападать, радикально решая проблему своего заточения здесь. «Зик, ты не понимаешь! Дозировка должна быть выше! Она, блять, ударила меня ножом! Ножом! Неужели ты совсем обо мне не волнуешься?!» Зик лишь сказал тогда, что этого следовало ожидать, и что он не сообщил ему ничего такого. Жестоко. Но, кажется, справедливо. После случившегося с Фиби Зик лишь хладнокровно пресекал все его жалобы, пусть и продолжал помогать ему, видимо в знак их дружбы, а может и ещё по каким-то известным одному ему причинам. Хол не мог обижаться. Он должен был продолжать держаться. Несколько раз он уже давал слабину. Сдавался. Он рассказывал Эвис больше, чем следовало. Его ослабевший разум, так скучавший по ней, по ней настоящей, полноценной, его Эвис, взывал к ее воспоминаниям, надеясь, что она наконец-то его вспомнит. Что она вспомнит себя. Она слушала его так внимательно, она задавала правильные вопросы, она слушала диск, что он записал ей тогда, и рассматривала те многочисленные фотографии, что они когда-то сделали вместе. И очень, очень много плакала. Она не помнила ничего из того, что он ей говорил, но была очень тронута всем что он ей рассказывал. Он даже не давал ей эту дрянь, надеясь, что это поможет. Кретин. На третий день подобного безрассудства голова Эвис дала сбой, и у нее совершенно поехала крыша. Она с криками хвасталась за голову и выдирала самой себе клоки волос от боли, бьясь об стену и вырываясь из его рук, он ничего не мог сделать, кроме как попытаться силой прекратить этот приступ. «ЭТО ВСЕ ТВОЯ ВИНА, ХОЛ! ЭТО ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ!» Он больше не допустит такой оплошности. Он должен сохранять хладнокровие, если хочет, чтобы она оставалась в норме. Чтобы она оставалась в безопасности, внутри этого дома. Ещё один момент подобной слабости просто добьет и его и ее, и ему не останется ничего, кроме как последовать за ней. Внутри она была на пределе, он был на пределе. Даже если сейчас она ничего не помнила, это не означало, что пережитые дни не накладывались грузом на ее измученный разум. Он боялся того дня, когда все наконец разрушится, рассыплется прахом и просочится сквозь пальцы куда-то вниз. Вероятно, они все были правы. Он догадывался об этом. Возможно, это была его вина. В том, что она потеряла гораздо больше, чем было задумано. В том, что она начала сходить с ума. В том, что ей оказалось известно лишнее, и теперь она заперта здесь, в этом доме, и они оба неминуемо идут к концу, и он больше не знает, что ему делать, и как ему вернуть все на круги своя. Ничего больше не будет как раньше. Эвис никогда больше не будет такой, как в его воспоминаниях, и единственное, что он может сделать, это попытаться хотя бы ещё какое-то время сохранять ее разум в спокойствии, пока она ещё жива. Пока ее мозг не перегружен болью прошлого, она будет жива. И она будет здесь, с ним. Он не сможет без нее. Он должен держать ее рядом если и сам не хочет остаться в вечном одиночестве. Да, это его вина. Но разве он мог поступить иначе? Он запаниковал, он растерялся, и он боялся последствий. Незадолго до того, как она окончательно потеряла память, она начала заметно от него отдаляться. Он чувствовал, как она реже с ним разговаривает. Он чувствовал, как она реже к нему прикасается. То, как время от времени он замечал ее косые, немного испуганные взгляды в его сторону. Она боялась, и он не мог понять, боится ли она того, чем он был, или что-то иное терзало ее душу. В момент, когда она начала аккуратно собирать вещи, его мозги работали быстрее чем когда-либо до этого. Поэтому он сделал то что сделал. Он не мог гарантировать ее безопасности снаружи. По крайней мере она не помнила о том, что собиралась уйти, а он более никогда ей об этом не говорил. Возможно, не останови он ее тогда таким радикальным способом, ее недуг и не развился бы до такого состояния, но… Ответы на все возможные «возможно» теперь навеки погребены в прошлом. «Хол, Эвис, она, конечно, хорошая. Она замечательная, и мне и Зику она очень нравится, но… Но ты же понимаешь? Люди такие хрупкие. Одна лишь воля случая способна будет рассыпать ее на крупицы, и я еще не говорю о возможных сложностях подобного союза в вашем потенциальном будущем. Она исчезнет, и ты останешься в вечной тоске и одиночестве. Прекрати это пока не поздно». Прости, Фиби. На момент тех слов он уже был обречен и обрёк Эвис за собою вслед. «Ты знаешь, дорогая. Когда я был моложе, я хотел жить вечно». С момента, как он осознал свои чувства, он понял, что, наверное, не так уж плохо прожить стандартное количество отведенных ему и ей лет, если бы это гарантировало, что это будут их счастливые совместные года. Что ему эта недосягаемая вечность, если она пройдет без нее? Поэтому, если все уже идет к концу, то нет ничего страшного в том, что он не сказал ей правду до конца. Нет трагедии в том, что он уже не выглядит так же, как и раньше. Смотря на себя в зеркало в начале всей этой истории, он ещё переживал, но сейчас он уже практически смирился с действительностью. Конечно, когда она впервые напала на него, правда резанула его по сердцу острее любого ножа, он даже не успел увернуться. «Я настолько ужасен, что ты хочешь моей смерти? Ты бы предпочла, чтобы я был человеком, моя любовь? Могли бы мы этого избежать, если бы я не был таким отвратительным?». Он смотрел на себя в зеркало, и ему было самому от себя противно. Если бы прошлый он увидел себя нынешнего, то сказал бы ему, что он жалок. Его любимые волосы теряли свой блеск, его тело истощалось и вытягивалось, его кожа в определенных участках становилась излишне темной или излишне светлой. Конечно, он понимал, если в определенные дни она его боялась. Он и сам себя периодически боялся. На данный момент его облик лишь по строению напоминал человека. За всю свою жизнь он ни разу не видел себя в этом виде. Но то была лишь поверхность айсберга. «Ты совсем кретин, Хол! Ты ведь не сказал ей, не так ли? Ты не задумался, что, когда она узнает, она будет винить себя во всем? Эвис всегда слишком многое на себя брала, в этом вы похожи. Подумай только, как она обвинит саму себя в том, к чему ты ведешь себя сейчас». Что ж… Теперь он медленно убивает себя в надежде, что умрет с нею в один день. Отличный ход, Хол. Медленно истощать свое тело вслед за исчезающей в чертогах разума возлюбленной. Как «романтично», не так ли? Он смеялся над самим собой и всей глупостью этой ситуации. Ему следовало поскорее выключать ночник и попытаться заснуть, а не думать в очередной раз над этой бесконечной ямой, куда он себя загнал. Но она была сегодня такой милой, такой теплой, такой… Родной, как и раньше. Он смотрел на нее, и печаль с любовью росли в его сердце, как и в самом начале, когда они только познакомились. И когда она сказала — «Давай я тоже тебе что-нибудь приготовлю? Я хорошо умею», он посмеялся с такой радостью, словно она снова была здесь — его Эвис — и никакой истории с его диетой, ее потерей памяти, и их общим вынужденным заточением здесь и не было. Вот, сейчас они снова посмеются, приготовят вместе вкусный пирог, заварят какой-нибудь дешёвый чай, что она нашла на распродаже на рынке, а потом они направятся на очередное свидание, и будут счастливы и влюблены как раньше. «Ох, дорогая, это может быть опасно. Вдруг ты поранишься?» Из-за своих проблем с памятью Эвис в прошлые разы изредка даже не помнила, как правильно держать нож. Он не хотел бы чтобы она навредила себе. Всего один раз за эти бесчисленные дни она угрожала ему тем, что покончит с собой. Он больше не мог идти на такие риски. Никогда больше. Он выключил ночник, но сон так и не шел к нему. Ему вообще редко удавалось заснуть. Он бы проще перечислил дни, когда он спал. Воспоминания проносились вспышками в его голове, и ему казалось, что он задыхается. В такие моменты своей слабости он хотел, чтобы все было как раньше. Чтобы она помнила его. Чтобы Зик и Фиби были рядом. Чтобы они с Эвис снова без опаски могли выходить на улицу, и чтобы настоящее не было таким болезненным. Но если он хотел, чтобы с Эвис все было в порядке… Он должен был продолжать, даже если это означало, что он станет монстром даже для своих сородичей. Память Эвис струилась нитью, и с каждым днём она забывала все больше и больше, а запоминала все меньше и меньше. Нить распускалась из ткани, она истончалась и становилась такой еле видимой, слабой, рассыпалась в его руках на песок, на крупинки лёгкого света, утекая сквозь его потемневшие пальцы, пока совсем не расстает, не растворится в его темноте. Он опустил руки на глаза и сжал зубы. Не рыдать. Не ныть. Не скулить. Не позволять себе подобной роскоши. Ему и так слишком больно, и если он сам начнет себя жалеть в очередной раз, и ему и ей станет ещё хуже. Он и так на грани. Он должен держаться, и тогда, возможно, на завтрашнее утро она снова будет такой же теплой и мягкой, снова будет рядом, возможно снова захочет к нему прикоснуться, позволит обнять себя и слушать ее такой любимый голос, и она снова будет выглядеть словно выздоравливает и скоро все вспомнит, и у нее не будет никаких приступов, и… «Родная, все так и есть. Ты утекаешь сквозь мои пальцы, а я барахтаюсь в этой черни и ничего не могу сделать. Мне жаль. Не прощай меня за все это. Боже, мне так, так жаль». Он так, так по ней соскучился… Он ничего не мог изменить.

***

Эвис со стоном приподнялась на постели, и ее сонный взгляд аккуратно оглядел окружающую себя обстановку. Приятные на ощупь пледы, потрепанные книги, несколько мягких игрушек, настольная лампа. Никакого раздражающего света, лишь мягкий, дневной. Ей так хотелось спать. Ей снился приятный сон. Она бежала с кем-то сквозь толпу и смеялась, и на ее душе было так спокойно и радостно. Ей не хотелось, чтобы это прекращалось. Соблазн прилечь обратно в постель и снова погрузиться в мир снов был велик. — Эй, давай вставай. Завтрак вообще-то уже на столе! — игривый взгляд появился на лице существа, прежде чем его обладатель снова заглянул к ней в комнату, улыбаясь. — Ты встаешь? Доброе утро! Она рассматривала его устремляющиеся к потолку волосы, его усталый взгляд, который он не мог скрыть за маской бодрости, мешки под его глазами выдавали давнюю бессонницу владельца. В руках он держал кружку кофе. Сделал глоток, и снова посмотрел на нее с ожиданием. Интересно. Он в таком свитере, а пьет горячий кофе с самого утра. Разве ему не жарко? В доме казалось так тепло, а она была в совсем легкой пижаме. Эвис еще не до конца проснулась, но, кажется, ей действительно нужно было вставать. Она потянулась, и, улыбнувшись, ответила: — Да, я сейчас встаю. Доброе утро, Хол. Она не успела среагировать. Кружка упала на пол, треснув, кофе разлился на пол, со скоростью впитываясь в ковер. Эвис подскочила с постели. — Хол? Боже, что такое? Ты в порядке? Что случилось? Она подбежала к нему поближе, поднимая упавшую кружку. Благо, она не разбилась окончательно, но ковер теперь придется тщательно выстирать. Она подняла глаза и встретилась с Холом взглядом, замерев от его реакции. Он стоял и смотрел на нее, выражение шока и ужаса застыло на его бледном лице. Он ничего не сказал ей. Рассеяно забрал кружку из ее рук, не отводя глаз от ее лица. Периодически его губы складывались в слова, но из горла не выдавалось ни звука. Сделал пару шагов назад, по направлению к лестнице. Спустился, пока она оставалась в непонимании наверху. Снова поднял на нее взгляд, смотря с первого этажа. — Даа… Все в порядке. Спускайся вниз. Кажется, что-то было не так. Кажется, что-то было совсем не так. Что ж, она спросит его внизу, за едой, как это было и вчера. Возможно, тут снова какая-то ситуация, связанная с тем, чего она не помнит. Вчера этот парень назвался ее возлюбленным и вместе с нею обсуждал события прошлоого, периодически излишне впадая в ностальгию. Многочисленные фотографии и вещи, что он показал ей, казались даже убедительными доказательствами для подтверждения его слов. Она бы даже могла сказать, что понимает его. Если все действительно так, как он и сказал, то ей предстоит еще многое узнать и может быть даже вспомнить. С ковром они разберутся позже. Переодевшись в свою вчерашнюю одежду, Эвис поспешила к нему вниз. Надо бы немного приободрить этого уставшего и замученного парня. Он казался еще хуже чем вчера.