Песня Скорби

1

Поздней осенью утро редко бывает теплым, и солнце нечасто одаривает землю своим светом. Однако в это утро всё перемешалось: прохладный воздух улицы вынуждал людей укутаться в одежды потеплее, а солнце не скрывалось за серыми облаками, как это обычно бывает. Напротив, небеса сияли и всё, что сохраняло тьму в комнате юного Тавроса, — лишь плотные шторы. На прикроватной тумбе, что стояла слева, красовался подсвечник из чистого серебра. Свеча в нём уже почти догорела. Рядом лежала раскрытая книга: «Век Феккинсонов» — что-то из древних легенд, что весьма увлекали мальчика. Он опять читал до поздней ночи, нарушая предписанный отцом и преподавателями график, рискуя навлечь на себя их недовольство, если те узнают. А они непременно узнают — не редко случалось так, что после подобных книжных ночей мальчик клевал носом, из-за чего выслушивал долгие и отнюдь не добрые замечания сперва от учителей, а потом и от отца. В комнате было тихо. За дверью, в коридоре, о паркет хлопотно стучали туфли слуг и служанок. Скоро стук раздался и в дверь. — Господин Лин, вы спите? — донёсся голос слуги. — Господин Лин, просыпайтесь! Ваш отец наказал, чтобы Вы готовились к завтраку, — довершил тот, а затем удалился, продолжив стучать туфлями о паркет. «И тебе доброе утро, Аллен» — подумал Лин, лёжа в своей постели, ограждённый от всего мира и даже солнечного света не только запертой дверью и шторами на окне, но вдобавок к ним — балдахином. Он не спал. Уже не спал. На самом деле проснулся он за некоторое время до того, как постучался слуга, но не спешил вставать. Новый день — старый день. Завтрак, уроки, игры, обед, томительное ожидание вечера, ужин, сон — всё это повторялось изо дня в день и уже успело надоесть мальчику. Порой, он смотрел в окно и видел, как простые дети гуляют и резвятся вместе, шутят, дерутся, после чего их разделяют матери. Всё это не было доступно юному господину: ни прогулки с друзьями (друзей у него в общем-то и не было, не считая брата, кузину и пару слуг, вроде Аллена), ни резвления, ни драки, ни… матери. Лин поднялся с кровати. Открыл прикроватный ларь, нашёл там одежду на день, оделся в неё и подошёл к двери. Внутрь замочной скважины был вставлен ключ. Лин провернул его: раз, два, щёлк. — Ах, господин, наконец Вы проснулись! — пролепетала проходящая мимо служанка. — Завтрак уже готов. Отец ждёт Вас. Пойдёмте. Обеденный зал. Длинный стол, уставленный блюдами с яствами. Четыре стула стояли вдоль стола — по два с левой и правой стороны. Ещё два стула стояли у противоположных концов стола. Один из них имел высокую, украшенную резьбой спинку из тёмного дерева. Это был стул отца. Клеон Таврос, уже сидел за столом и трапезничал. Рядом, слева от него, сидела кузина — тихая, красивая, юная, как её почившая мать. Лин робко подошёл к столу и сел на своё место — второе справа. Стул слева от него пустовал. Это место брата. — Понир вернётся к вечеру, — начал отец. — Пишет, что уладил спор с арендаторами. Без скандала, без лишних трат. В его возрасте я и сам так не умел. Лин молча взял вилку. Есть не хотелось. Он ковырнул яйцо, желток растёкся по фарфору бледной, неаппетитной лужицей. — Кровь Тавросов в нём чувствуется, — продолжил отец, отрезая кусок мяса. — Чистая, без примесей. — Дядя, — тихо сказала кузина. — Лин тоже старается. Учитель хвалил его игру на скрип… — Скрипка! — Клеон отложил нож. Не со стуком, не с гневом — с усталой, вымороженной аккуратностью. — Не много ли времени он уделяет музыке? Я не спорю, музыка мальчику даётся хорошо и я не умаляю его талант — иначе бы просто прогнал тех, кто его учит. Клара, это конечно здорово, но понимаешь… он ведь тоже Таврос. Что ему с этой скрипкой? В таверне выступать? Перед бомондом хвалиться? Скрипка — дело третье. Взгляни на Понира — вот он стоящим делом занят. Клара опустила глаза. Её пальцы теребили край салфетки, складывая ткань в мелкие, нервные складки. Лин смотрел в тарелку. Желток уже застывал, покрываясь тонкой плёнкой. — А ты чего такой бледный? — голос отца ударил неожиданно, без предисловий. Лин вздрогнул, вилка звякнула о фарфор. Клеон смотрел на него в упор. Впервые за всё утро — по-настоящему, тяжёлым, буравящим взглядом, от которого хотелось уменьшиться, вжаться в стул, исчезнуть. — Круги под глазами на пол-лица. Опять спал плохо? Лин кивнул. — Отчего же? — Сны, — выдохнул Лин. — Дурные. Клеон ещё мгновение смотрел на него — и отвернулся. Будто ответ его не удовлетворил, но и проверять дальше было лень. Или незачем. — Меньше надо есть на ночь, — сказал он ровно. — И читать до рассвета. Твоя скрипка, твои книги… От них одни тени под глазами. — Я… постараюсь, — выдавил Лин. — Постарайся, — Клеон поднял бокал, отпил вина, снова обратился в мрамор. — После завтрака займёшься с учителем. Я велел подготовить список твоих ошибок в генеалогии. Позор путать прадедов на шестом году обучения. Тебе двенадцать, не шесть. Лин кивнул. Снова. Он всегда кивал. Клара подняла голову, открыла рот — и ничего не сказала. Её пальцы на салфетке побелели. Салфетка была безнадёжно измята. — Я могу позаниматься с ним вечером, — вдруг произнесла она тихо. — С генеалогией. У меня хорошо идёт этот раздел, дядя. Мы бы повторили… Клеон бросил на неё короткий взгляд. — У тебя свои занятия. Ты и так слишком много времени проводишь в детской. — Ему не в детской, ему в библиотеке… — Клара. Она замолчала. Опустила голову. Пальцы разжались, выпуская измятую ткань. Лин смотрел на неё. Хотел сказать спасибо. Не сказал. За окном стали сгущаться тучи. Стул слева от Лина пустовал.

2

Библиотека Тавросов занимала целое крыло поместья. Тысячи книг в кожаных переплётах теснились на дубовых стеллажах, под самым потолком висели тяжёлые люстры, а в центре зала стоял длинный стол, за которым Лин проводил больше времени, чем хотел бы. Напротив него сидел учитель — старый, сухой, с пергаментной кожей и вечно прищуренными глазами. Магистр Орвис знал генеалогию лучше, чем имена собственных детей, и не упускал случая напомнить об этом. — Ещё раз, господин Лин. Седьмое поколение. Лин уставился в развёрнутый свиток. Нисходящая роспись рода Таврос пестрела именами, датами, стрелками. У него рябило в глазах. — От кого идёт ветвь Эйнара Тавроса? — От… Вейлра Тавроса, — Лин провёл пальцем по пергаменту. — Второе поколение. — Дальше. — Третье — Эйнар Таврос. Четвёртое… — Не спешите. Имена. Лин сглотнул. — Танон, Туген, Адеодат, Малор, Клара, Алариг, Мэй. — Даты жизни Адеодата. — 14 нрабелета 365 года 3-й эпохи. Он прожил… десять лет. — Причина смерти? — Неизвестна, — тихо сказал Лин. — В свитке не указано. Орвис снял очки, протёр их краем рукава. — Детская смертность, господин Лин. Бич всех благородных родов. В седьмом поколении её особенно много. Посмотрите. Он развернул другой свиток — тот, что Лин знал хуже. — Крити и Бернар Тавросы. Родились в восемьдесят девятом году, умерли в девяносто втором. Близнецы. Прожили три года. Эвон Таврос — девяносто первый, умер через год. Их мать, Атанасия Таврос, потеряла четверых детей. Вы знаете, сколько у неё выжило? Лин молчал. — Двое, — Орвис надел очки. — Осборн и Эмори. Остальные — младенческие могилы на фамильном кладбище. Тавросы умирают так же легко, как рождаются, господин Лин. Именно поэтому род так трепетно хранит хроники. Чтобы помнить: даже Тавросы — всего лишь люди. За окном солнце окончательно спряталось за тучи. В библиотеке стало сумрачно. — Я принесла книги, — раздался голос от двери. Клара стояла на пороге, прижимая к груди тяжёлый фолиант. Она перевела взгляд с Лина на учителя и обратно. — Магистр Орвис, дядя просил передать вам вот это, — она шагнула вперёд, положила книгу на край стола. — Там закладки на нужных главах. А я… я могу помочь Лину, если позволите. У меня седьмое поколение хорошо идёт. Орвис поджал губы. — У вас свои занятия, госпожа Клара. — Я уже закончила. Честно. Она села рядом с Лином, чуть сдвинув его локтем. Пахло от неё сушёной лавандой — той, что служанки кладут в шкафы. — Смотри, — Клара ткнула пальцем в свиток. — Вот здесь, после Мэй, идёт поколение пятое. Если ты запомнишь, что Алариг и Малор были женаты на сёстрах… — Клара, — голос учителя стал жёстче. — Методика преподавания — моя забота. — Я просто хочу помочь, магистр. Он путается в датах, а если объяснить на примерах… Дверь скрипнула. — Господин Орвис, — в проёме стоял Аллен, запыхавшийся, слегка красный. — Вас господин Клеон к себе требует. Срочно, говорит. Орвис нахмурился. — Сейчас? У нас занятие. — Велено передать: сейчас. По делу, важному. Учитель медленно поднялся, поправил мантию. — Продолжите без меня. Госпожа Клара, я надеюсь на вашу… осмотрительность. Никаких вольных трактовок, только факты. — Конечно, магистр, — Клара улыбнулась самой невинной улыбкой. Орвис вышел. Аллен задержался на пороге, бросил на Лина быстрый взгляд — и исчез следом. — Врёт, — тихо сказала Клара. — Не звал его дядя Клеон. Лин поднял глаза. — Откуда знаешь? — Аллен тоже мой друг. Я попросила. — Она подалась вперёд, зашептала, почти касаясь губами его уха: — Смотри сюда. Видишь, вот эти трое, седьмое поколение? Таврос Крити, Бернар, Эвон. Умерли все до трёх лет. Их мать, Атанасия, схоронила мужа, четверых детей и умерла в шестьдесят три, пережив почти всех, кого любила. Ты думаешь, она сидела и зубрила даты? Нет. Она просто жила. И род продолжился. Понимаешь? Лин не понимал. — Род продолжился, — повторила Клара. — Несмотря на смерти, на болезни, на то, что половина этих людей не дожила до двадцати. Тавросы — это не только те, кто выжил. Это и те, кто умер. Их тоже помнят. Ты не обязан быть идеальным, Лин. Ты просто должен быть. Он посмотрел на неё. Клара улыбнулась — неуверенно, грустно, по-взрослому. — Я знаю, отец говорит иначе. Но отцы не всегда правы. — Она взяла его руку в свою. Пальцы у неё были холодные. — Если хочешь, я буду приходить по вечерам. Не заниматься, а просто… сидеть рядом. Читать вслух. Молчать. Что хочешь. Лин молчал. — Только никому не говори, ладно? — она сжала его пальцы. — А то дядя меня в монастырь отправит. Шучу. Она не шутила. — Спасибо, — выдавил Лин. Клара кивнула и отпустила его руку. В библиотеке стало тихо. Только часы на камине мерно отсчитывали секунды. Через полчаса вернулся Орвис, хмурый, недовольный. — Госпожа Клара, вам лучше удалиться. Она встала, поправила платье. — Конечно, магистр. У двери обернулась, поймала взгляд Лина — и улыбнулась одними уголками губ. Дверь закрылась. — Продолжим, — сухо сказал Орвис. — Седьмое поколение. На чём мы остановились? Лин посмотрел на свиток. Имена и даты плыли перед глазами. Но теперь они значили чуть больше, чем просто строчки.

3

Солнце уже почти зашло за горизонт. Небо не окрасилось в завораживающие пурпурно-золотые цвета — нет. Оно было серым, затянутым тучами с самого обеда. Осенний холод пробирал до костей даже тех, кто кутался в шарфы или прятался в доме. Лишь огонь от камина согревал обитателей поместий вроде Тавросов. Снаружи было сыро от недавнего дождя, внутри же — сухо. Клеон с семейством сидели за длинным столом. Из-за спинки отцовского стула выглядывал щит, висевший на стене — родовой герб. На нём был изображен восстающий червлёный бык в поле, разделённом на серебро и чернь, поверх которых располагалось золотое стропило. За окном послышалось ржанье лошади, сопровождаемое хлюпаньем колёс по размытой колее. — Верно, Понир приехал, — заметил глава дома. — Как раз к ужину. Изабель, встреть пожалуйста, сына, — обернулся и попросил служанку. Та кивнула и скоро удалилась. В обеденном зале снова стало тихо. Лин уже доедал поданное мясо, с тревогой смотря в окно. Из него как раз было видно дорогу, по которой проезжает экипаж. Он заметил, как из повозки выходит его брат: высокий юноша с короткострижеными рыжими волосами, одетый в дипломатическую одежду. Скоро к нему вышла служанка, которую послал отец. Они перекинулись парой фраз и скрылись за оконной рамой. «Скоро войдут» — понял мальчик, и поспешил удалиться из-за стола. — Я доел. Пойду, встречу брата. Он соврал. Встречать брата Лин совсем не спешил — напротив, он спешил удалиться в собственную комнату, запереться в ней. Он не хотел его видеть. Одна только мысль: оказаться с ним рядом — значит снова оказаться в аду. Понир так много проводит с ним времени. Неприлично много. Выйдя из столовой он направился к лестнице. Захлопнулась дверь. Входная. По коридору стали раздаваться четкий стук каблуков вперемешку со слабым хлюпаньем. Они были близко. «Лишь бы не встретиться. Не сегодня, прошу, брат» — молил про себя мальчик. — Лин! Неужели ты вышел, чтобы встретить меня? В проходе стоял он — красивый молодой человек в высоких, черных, грязных сапогах, слегка мокром красном мундире с золотыми заклёпками. «Нет, — подумал про себя Лин. — Нет, прошу, не надо. Дай мне побыть одному. Не сейчас. Я…» — Лин, ну подойди же ты! Обними брата. Мы не виделись целых две недели. Я соскучился по своей семье. Лин оцепенел. Он стоял на второй и третьей ступенях лестницы. Смотрел на брата так, будто мёртвый воскрес. Дыхание у него перехватило, руки похолодели, а в желудке стало до боли пусто, как в бездонной яме. Он не заметил, как Понир вдруг оказался рядом, держа его одной рукой за плечо. — Ты избегаешь меня, брат? — произнёс вполголоса. — Я соскучился. После этих слов Лин пришёл в чувство. — Я… я не могу сейчас. Прости, я очень занят. Мне надо учить генеалогию. Увидимся позже. Пока, — быстро проговорил он и так же быстро взобрался по лестнице на второй этаж, укрывшись в своей комнате — в своей крепости.

4

В комнате было темно. Лин не зажигал свечей. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на дверь. Замок щёлкнул уже давно — он провернул ключ два раза, как делал всегда. Два щелчка. Надёжно. За дверью было тихо. Весь дом затихал постепенно, слой за слоем: сначала стихли шаги слуг в коридоре, потом перестали хлопать двери в дальней части этажа, потом где-то внизу задвинули засов на входной двери — тяжёлый, утробный звук прокатился по стенам. И наконец наступила та особенная, гулкая тишина, какая бывает только в старых домах глубокой ночью. Лин не ложился. Он ждал. Чего — он не знал. Шагов? Скрипа половицы за дверью? Дыхания, прижатого к замочной скважине? Или наоборот — тишины, которая скажет: сегодня обойдётся. Сегодня он устал с дороги. Сегодня не придёт. В коридоре раздался звук. Лин замер. Это был не шаг. Скорее — скрип. Тот особенный, старческий скрип, которым половицы жалуются на холод. Или на того, кто по ним идёт. Лин затаил дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, толчками отдавая в виски. Он считал удары. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Скрип не повторился. Может, показалось. Может, ветер. Может, дом просто дышит во сне. Лин перевёл взгляд на окно. Шторы были задёрнуты плотно, но в щель пробивался слабый свет — луна наконец прорвала тучи. Завтра, наверное, будет ясно. Завтра будет новый день. Завтра Понир будет здесь. Целый день. Не две недели разлуки, а целый день рядом, за столом, в коридорах, в библиотеке, в тех углах, где слуги не ходят. Лин зажмурился. Он вспомнил руки брата на своих плечах сегодня на лестнице. Как те — всего лишь на мгновение — сжались, прежде чем он вырвался и побежал наверх. Как голос Понира звучал легко, будто ничего не случилось. Будто две недели разлуки — это просто две недели, а не передышка. «Я соскучился по своей семье». Семья. Лин открыл глаза и посмотрел на стул в углу комнаты. Там висела его куртка. Рядом на тумбочке лежала книга, которую он так и не дочитал — «Век Феккинсонов». До побега оставалось всего несколько глав, но Лин не мог заставить себя открыть её. Все эти истории о героях, о подвигах, о том, как добро побеждает зло… Они казались теперь насмешкой. Где его герой? Где его подвиг? Где тот, кто придёт и скажет: «Всё кончено, ты в безопасности»? Никого нет. Только Клара. Но Клара — девочка. И она боится отца так же, как и он. Может, даже больше. В коридоре снова скрипнуло. Лин вцепился пальцами в одеяло. На этот раз звук был ближе. Совсем близко. Где-то у лестницы, в двух шагах от его двери. Он не дышал. Шаги — теперь уже явные, не скрипы, а именно шаги, осторожные, крадущиеся — приближались. Лин слышал, как поскрипывают половицы одна за другой, одна за другой, ближе, ближе… Шаги остановились. Прямо за дверью. Лин зажал рот ладонью, чтобы не закричать. В темноте его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены до предела. Он смотрел на дверь, на тонкую полоску света под ней, ожидая, что сейчас она дрогнет, сейчас в замочную скважину повернётся ключ — но ключ был здесь, у него в кулаке, впившийся зубцами в ладонь. Тишина. Долгая, бесконечная, выматывающая тишина. А потом шаги пошли дальше. Мимо. К лестнице. Вниз. Лин выдохнул — и понял, что плачет. Слёзы текли по щекам, солёные, горячие, невыносимо глупые. Он плакал беззвучно, уткнувшись лицом в колени, сжимая ключ так сильно, что металл врезался в кожу. За окном луна скрылась за облаком. В комнате стало совсем темно. Лин не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, два. Может, всю ночь. Очнулся он оттого, что замёрз. Пальцы на ногах совсем одеревенели, дыхание вырывалось белым паром. Осень в этом году выдалась холодная. Он лёг. Натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза. Сон не шёл. Перед внутренним взором всё ещё стояла дверь. И тишина за ней. И шаги, которые могли остановиться — но не остановились. Сегодня. А завтра? Он не знал. Где-то внизу часы пробили три раза. Гулко, тяжело, будто молотом по наковальне. Лин сжался под одеялом и стал считать удары своего сердца: сто один, сто два, сто три… Он не заметил, как провалился в сон — тяжёлый, чёрный, без сновидений. Или со сновидениями, которые он не запомнил, и слава богам. За дверью было тихо.

5

Утро пришло серое и злое. Лин открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потолок, балдахин, тяжёлый воздух комнаты — всё было на месте, но внутри поселилось странное чувство, будто за ночь дом стал чужим. Или он сам стал чужим в этом доме. Он сел на кровати. Голова гудела, веки слипались, во рту было сухо и горько. За окном — снова тучи, снова холод. Осень в этом году решила не давать поблажек. Стук в дверь. — Господин Лин, — голос Аллена, приглушённый деревом. — Ваш отец просит вас спуститься к завтраку. Пораньше сегодня. Лин молча кивнул, хотя слуга не мог этого видеть. Потом вспомнил, что надо ответить. — Иду. Одевался он медленно, прислушиваясь к звукам за дверью. Внизу уже слышался голос отца — ровный, деловой. И другой голос, мягче, женский — Клара. И ещё один, который Лин узнал бы из тысячи, даже если бы тот шептал в подушку. Понир. Уже встал. Уже там. Лин замер с рубашкой в руках. На мгновение захотелось снова забраться под одеяло, накрыться с головой и не выходить никогда. Но нельзя. Отец сказал — надо спуститься. Он спустился. Обеденный зал встретил его теплом камина и запахом жареного мяса. Все сидели на своих местах. Отец во главе стола, Клара слева от него, Понир — справа, на своём стуле, который вчера пустовал. Лин сел напротив кузины, стараясь не смотреть на брата. — Доброе утро, — сказал Клеон, даже не взглянув на него. — Ешь быстрее. Нам с Кларой скоро выезжать. Лин поднял глаза. — Вы уезжаете? — Дела, — отец отрезал кусок хлеба. — В восточное поместье. Вернёмся через три дня, может, четыре. Клара едет со мной, ей полезно учиться ведению хозяйства. Клара сидела тихо, опустив глаза в тарелку. Она не смотрела на Лина, но он видел, как её пальцы снова теребят салфетку. — А… я? — спросил Лин тихо. — Ты остаёшься, — Клеон наконец посмотрел на него. — С Пониром. Продолжишь занятия. Магистр Орвис придёт по расписанию. Понир улыбнулся. Легко, открыто, как улыбаются любящие старшие братья. — Я присмотрю за ним, отец. Не волнуйтесь. Клеон кивнул и вернулся к еде. Лин смотрел в свою тарелку и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Три дня. Может, четыре. В доме только Понир, слуги и он. Ни отца, который хотя бы своим присутствием сдерживал Понира на людях. Ни Клары, чьи робкие попытки защитить были единственным, что напоминало: он не один. Он поднял глаза на кузину. Клара тоже смотрела на него. В её взгляде было что-то, чего Лин не мог прочитать: тревога? сожаление? предупреждение? Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но Клеон заговорил о планах на поездку, и она снова опустила голову. Завтрак кончился быстро. Отец поднялся из-за стола, отдал последние распоряжения слугам. Клара встала следом, задержалась на мгновение возле Лина, коснулась его плеча — легко, будто невзначай. — Держись, — шепнула она одними губами. И вышла. Лин остался сидеть. Понир тоже не вставал. Он пил чай, глядя куда-то в окно, и на его губах всё ещё играла та же спокойная, довольная улыбка. Через полчаса во дворе зашумел экипаж. Лин подошёл к окну в коридоре и смотрел, как отец помогает Кларе забраться в повозку, как кучер натягивает вожжи, как лошади трогают с места. Клара обернулась, посмотрела на окна дома — и Лин понял, что она ищет его взглядом. Он поднял руку, но экипаж уже скрылся за воротами. — Провожаешь? Голос раздался прямо за спиной. Лин вздрогнул и резко обернулся. Понир стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене. Он был в домашнем камзоле, расслабленный, с той же улыбкой. — Да, — выдавил Лин. — Просто… смотрю. — Хорошая погода для поездки, — Понир посмотрел в окно. — Серая, но сухая. Отец любит такую. Лин молчал. — Ладно, — Понир отлепился от стены. — У меня дела в кабинете. Ты, наверное, в библиотеку? Учитель скоро придёт. — Да. — Увидимся за обедом, брат. Понир протянул руку и потрепал Лина по рыжим волосам — таким же, как у него самого. Жест быстрый, почти невесомый, но Лин всё равно внутренне сжался. Понир ушёл. Лин остался стоять у окна, глядя на пустую дорогу. В доме стало тихо. Очень тихо. И эта тишина была хуже, чем любой шум. Библиотека встретила его привычным запахом книг и воска. Лин сел за стол, раскрыл свиток с генеалогией, но строчки плыли перед глазами. Он смотрел на имена, даты, стрелки родства и думал о тех детях из седьмого поколения. Крити, Бернар, Эвон. Три года, три года, один год. Они даже не успели понять, что такое жизнь. Может, это и к лучшему. Магистр Орвис пришёл ровно в положенный час. Занятие тянулось бесконечно долго. Лин отвечал невпопад, путал имена, и учитель всё больше хмурился. — Вы невнимательны, господин Лин. Сосредоточьтесь. — Да, магистр. Извините. Он пытался, но мысли разбегались. Каждый скрип за дверью заставлял его вздрагивать и оглядываться. В любой момент Понир мог войти. Мог просто появиться на пороге с этой своей улыбкой. Но Понир не приходил. Когда занятия закончились и Орвис ушёл, Лин ещё долго сидел в библиотеке, не решаясь выйти. Он смотрел в окно на серое небо и думал: «Три дня. Всего три дня. Я справлюсь. Я должен справиться». Он не заметил, как стемнело. В дверь постучали. — Господин Лин, ужин подан, — голос Аллена. Лин выдохнул. Не Понир. — Иду. Ужин прошёл в странной, напряжённой тишине. Понир сидел во главе стола — на месте отца — и ел с аппетитом, изредка бросая на Лина короткие взгляды. Он не заговаривал, не улыбался, не пытался приблизиться. Просто смотрел и молчал. Лин почти ничего не съел. — Ты плохо ешь, — заметил Понир, когда слуги убирали тарелки. — Заболел? — Нет. Просто… не хочется. — Смотри, — Понир поднялся. — Если что — я в кабинете. Можешь прийти, если понадоблюсь. Он ушёл, не дождавшись ответа. Лин поднялся к себе. Запер дверь на ключ. Сел на кровать и стал ждать. Чего — он не знал. Шагов за дверью? Тишины? Утра? Время тянулось медленно. Часы внизу пробили девять, потом десять. Лин не ложился. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на дверь. В одиннадцать шаги раздались. Тяжёлые, уверенные. Они приближались по коридору — медленно, не скрываясь. Лин замер, вцепившись в одеяло. Шаги остановились у его двери. Стук. — Лин, — голос Понира. Негромкий, спокойный. — Ты не спишь? Лин не ответил. Он зажал рот ладонью, чтобы дыхание не выдало его. Пауза. — Я знаю, что не спишь. Открой. Лин молчал. Понир вздохнул за дверью. Слышно было даже сквозь дерево. — Лин, так больше нельзя. Сердце пропустило удар. Что значит «нельзя»? О чём он? О том, что происходит между ними? О том, что Лин его избегает? О чём-то другом? — Я не прошу тебя говорить, — продолжал Понир. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я не сделаю тебе больно сегодня. И завтра. Я… мне нужно кое-что тебе сказать. Но не сейчас. Завтра. Днём. Приди в мою комнату. Или я приду сюда. Мы поговорим. Тишина. — Ты слышишь меня, Лин? Лин судорожно кивнул, потом понял, что Понир не видит, и выдавил: — Да. — Хорошо. Спи. Шаги удалились. Лин ещё долго сидел, не в силах пошевелиться. В груди колотилось сердце, в висках стучала кровь. Он не понимал, что только что произошло. «Я не сделаю тебе больно сегодня» — это обещание? Угроза? Отсрочка? «Так больше нельзя» — что он задумал? Мысли путались, натыкались друг на друга, рассыпались. Лин лёг, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Завтра. Завтра он узнает. Он не заметил, как уснул — тяжёлым, тревожным сном, полным обрывков голосов и теней. За дверью было тихо. Но тишина эта уже не казалась пустой. Она была наполнена обещанием — страшным или спасительным, Лин не знал.

6

Лин проснулся от того, что чья-то рука зажала ему рот. Он дёрнулся, забился, но хватка была железной. В темноте над ним склонился силуэт, и знакомый голос прошептал на ухо: — Тихо. Не кричи. Понир. Лин замер. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться. Он не понимал, что происходит. Ночь. Темнота. Брат в его комнате. Без стука. Без ключа — хотя ключ был в замке, Лин сам провернул его два раза, он помнил этот щелчок... — Одевайся, — Понир убрал ладонь. — Тепло. То, что сверху в ларце. Лин не двигался. — Я сказал: одевайся. Голос был спокойным, ровным, без тени злости. Таким голосом отдают приказы слугам. Таким голосом Понир разговаривал с арендаторами. Лин сел на кровати. В темноте он видел только очертания брата — высокий, широкоплечий, уже одетый по-дорожному. — Куда мы? — спросил Лин, и голос его сорвался. — Уходим. — Зачем? Понир не ответил. Он отвернулся, подошёл к окну, чуть отдёрнул штору. В комнату просочился слабый лунный свет. — У тебя две минуты, — сказал он, не оборачиваясь. — Если не оденешься — пойдёшь так. Лин смотрел на его спину. Широкую, непроницаемую. И вдруг понял: это не сон. Это происходит на самом деле. Он встал. Ноги не слушались, пальцы дрожали так сильно, что он едва мог расстегнуть пуговицы ночной рубашки. Одежда из ларца — тёплая, шерстяная, та, что носили на прогулках в холодные дни. Понир выбрал правильно. Понир всё продумал. — Готов, — выдохнул Лин. Понир обернулся, окинул его быстрым взглядом. — Идём. Он взял Лина за руку. Не за запястье, не за плечо — именно за руку, как берут маленьких детей, чтобы те не потерялись в толпе. Ладонь у Понира была тёплая и сухая. Лин хотел вырваться. Не смог. Они вышли в коридор. Дом спал. Тяжёлая, глубокая тишина стояла в каждом углу. Понир двигался бесшумно, уверенно, будто сотни раз репетировал этот путь. Лин плёлся следом, спотыкаясь о половицы, которые брат каким-то чудом обходил. Лестница. Холл. Дверь на кухню. Чёрный ход. Понир толкнул створку — та открылась без скрипа. Кто-то смазал петли. Но когда? Холод ударил в лицо, вышиб остатки сна. Лин зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза — увидел небо. Чёрное, беззвёздное, тяжёлое. Осенняя ночь пахла мокрой землёй и прелыми листьями. — Не останавливайся, — Понир потянул его вперёд. Они пересекли двор, обогнули конюшни, вышли к калитке в задней стене. Калитка была открыта. Кованая, старая, всегда запертая на тяжёлый засов — сейчас она стояла приоткрытой, и за ней чернел лес. Лин остановился. — Понир… — Идём. Голос брата не терпел возражений. Рука сжала его пальцы чуть сильнее — не больно, но весомо. Напоминание: выбор сделан не тобой. Лин шагнул за калитку. Лес проглотил их сразу. Чёрный, мокрый, шуршащий. Лин спотыкался о корни, ветки хлестали по лицу, но Понир не сбавлял шага. Он тащил брата за собой, как тащат упрямую поклажу, — не оглядываясь, не проверяя, не замедляясь. — Куда мы? — Лин задыхался. — Понир, куда? — Подальше. — От кого? Понир не ответил. Они шли долго. Может, час. Может, два. Лин потерял счёт времени. Ноги гудели, в боку кололо, лёгкие горели от холодного воздуха. Несколько раз он падал, и Понир каждый раз рывком ставил его на ноги, не давая передышки. Лин перестал спрашивать. Когда лес начал редеть, небо на востоке уже серело. Рассвет подкрался незаметно — сначала слабая полоса света у горизонта, потом серый, болезненный полумрак. Они вышли на опушку. Понир наконец остановился. Лин упал на колени, хватая ртом воздух. Рука, которую брат сжимал всю дорогу, онемела, пальцы не гнулись. — Вставай, — сказал Понир. Лин поднял голову. Они стояли на холме. Внизу, в долине, лежало поместье Тавросов. Чёрное, острое, чужое. Отсюда, сверху, оно казалось игрушечным — крошечные башенки, крошечные огоньки в окнах, крошечная дорога, по которой они ушли. — Смотри, — Понир кивнул вниз. — Твой дом. Лин смотрел. Он никогда не видел его таким. Маленьким. Игрушечным. Нестрашным. — Я никогда сюда не вернусь, — сказал Понир. Это не было вопросом или предложением. Это была констатация факта. Лин перевёл взгляд на брата. Понир стоял рядом, глядя вперёд, на дорогу, уходящую в туман. Лицо его было спокойно. Только желваки на скулах чуть заметно двигались — единственное, что выдавало напряжение. — А я? — спросил Лин. Голос прозвучал тонко, по-детски, чужим. Понир медленно повернул голову. Посмотрел на него сверху вниз долгим, тяжёлым взглядом. — Ты идёшь со мной, — сказал он и улыбнулся. Это была не та ласковая улыбка, которую Понир носил за обедом. И не та, с которой он подходил к Лину в пустых коридорах. Другая. Спокойная. Сытая. Улыбка человека, который только что получил то, что хотел. — Ты ведь не бросишь брата? — добавил он мягко. Лин молчал. Он смотрел на эту улыбку, на эту руку, протянутую к нему, и внутри всё холодело. Он вдруг понял то, что, наверное, знал всегда: это не побег. Это похищение. Но другой дороги не было. Поместье внизу молчало. Триста лет рода Тавросов оставались там, в долине, вместе с отцом, вместе с Кларой, вместе со всем, что могло бы стать его жизнью, если бы всё было иначе. Ветер ударил в лицо, холодный, пронзительный. Лин поёжился. Понир всё ещё ждал. Рука его была протянута. Лин посмотрел на неё. Потом на дом. Потом снова на руку. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что Понир сделает с ним в этом лесу, в этом побеге, в этой новой жизни без свидетелей. Не знал, сможет ли когда-нибудь проснуться без страха. Но одно он знал точно: если он сейчас не возьмёт эту руку — он упадёт. И не встанет. Лин поднялся с колен. Шагнул вперёд. Взял Понира за руку. — Идём, — сказал он тихо. Понир сжал его пальцы — крепко, почти до боли, но Лин не отдёрнул. И не заплакал. Они пошли вниз по склону, в туман, в утро, в никуда. Лин не оглядывался.