Белая сорочка

      Время лечит все. Квинси знает. Теперь он точно это знает.       Да, когда-то ему было невообразимо больно, и он вымещал свое горе на весь мир. Но вот прошло время — и что же? Он жив. Все еще встает по утрам, все еще выполняет свои обязательства… все еще тоскует, но также и радуется, ест, пьет, проводит время в компании, улыбается, смеется… Разве не лучшее это доказательство?       Если оглянуться назад — он женился очень рано. Ему было двадцать, он был молод и влюблен. Хотя они с Эви знали друг друга с детства, так что, наверное, связь между ними сложилась как раз самым естественным образом.       Он часто вспоминает ее — на самом деле легче, чем Заро.       Когда она умерла, он выл от боли. Буквально выл. И сердце казалось огромной раной — слишком тяжелое и выпотрошенное; вынуть бы его, чтобы не болело. Но не эта смерть сломила его. Наверное, потому что тогда он еще не остался в полной мере один. Когда умерли родители, когда племя уже сторонилось его и уводило прочь детей… Эвелина и Заро были последними, кто радовался, стоило ему переступить порог.       Он обещал ей, что проживет годы, которые судьба бессовестно украла у нее. Проживет за нее.       И это обещание в какой-то мере поддерживало.       Когда умер Заро… вот тогда уже обещания потеряли всякую ценность.       Эви не ушла тихой и спокойной смертью от старости — она болела. В последние дни, когда она уже не вставала с постели, то часто лежала головой на коленях Квинси и утешала его. Разве не он должен был утешать человека на пороге смерти?       — Все проходит, медведь. Нет, не так… Дай собраться с мыслями… Все заполняется новыми событиями, вот. Они неизбежно вытесняют то, что осталось в прошлом.       Мог ли он оставить в прошлом тех, за кого билось его сердце? Нет, тогда это казалось невозможным.       Вспоминая сейчас, спустя столетие и больше, он горько усмехается самому себе. И сочувствует тому Квинси, прежнему. Если бы он мог встретиться с ним… Нет, лучше бы им никогда не встречаться.       — Все пройдет, — не то, что хочешь услышать от собственного «я».       Время лечит все.       Просто иногда, чтобы пережить горе, не хватает обычной человеческой жизни.       К счастью или к несчастью, время — это то, чего у Квинси в избытке.       Оказалось, что его сердце после всех потерь все-таки не исчерпало себя. В нем еще нашлось место, чтобы чувствовать любовь к кому-то и дарить ее добровольно. К маленькому дьяволу, например.       И не только к нему…       

***

      Странное озарение приходит к нему, когда Квинси поднимается в спальню и застает в руках Якумо сверток из белой ткани. В первое мгновение ему даже кажется, будто он столкнулся с призраком.       Как ему раньше не пришла в голову «эта» мысль?       — Простите, мистер Квинси, кажется, это чья-то чужая вещь. Я не хотел трогать, просто… — Якумо неловко оборачивается к открытому шкафу, чье нутро поражает своей пустотой, если не считать нескольких курток и самых теплых вещей.       Снизу, с первого этажа, доносятся веселые голоса Эйдена и Блейда. Они сооружают возле камина «гнездо» из подушек и одеял — тех самых, которых как раз не хватает на кровати. Гару хлопает и с восторгом прыгает в «гнездо» первым. Оливин пытается о чем-то предупредить, но его голос теряется в общем гомоне. И тут же опасно звенят чашки. А следом ликует Морвей, который, судя по всему, только что спас чай от неминуемой катастрофы.       Да, очевидно, слишком много людей для маленького дома Квинси. И для его гардероба — особенно после того, как вся компания по пути от особняка Астера попала под ливень. Первый апрельский ливень: короткий, но мощный, холодный, как зима, и радостно-волнительный. Квинси ни капли не удивится, если узнает, что самая шумная и неблагоразумная часть компании специально задержалась под дождем — чтобы вдоволь навосторгаться, пока окончательно не продрогла.       С кончиков волос Якумо все еще капает вода, хотя он уже промокнул их полотенцем. Короткие волнистые пряди прилипли к шее и щекам — так же, как мокрая одежда к телу.       — Я возьму один из свитеров?..       Вариант неплохой, но свитера тяжелые и шерстяные, колючие. Под них на голое тело нужно надевать что-то тонкое. Якумо, кажется, и сам понимает это — потому что слегка морщится, но все равно самоотверженно тянется в шкаф.       Квинси вздыхает:       — Ничего. Ты можешь надеть.       — Ох? Вы уверены, мистер Квинси? — Якумо, всегда милый и очень тактичный Якумо, склоняет голову к плечу, неловко перебирая мягкую ткань в руках.       Квинси издает звук, который, он надеется, можно расценить как согласие.       — Спасибо!       Только тогда Якумо, наконец, разворачивает вещь, и Квинси игнорирует легкий болезненный укол в сердце. Это простая белая сорочка из тонкого льна. Не очевидно мужская или женская — но ее носила женщина. Квинси также уже может сказать, что она подойдет Якумо по размеру. В отличие от него самого.       Якумо довольно быстро сбрасывает мокрую одежду. То, что он даже не смущается присутствия Квинси, говорит о многом: насколько неприятно для него ощущение сырой холодной ткани на теле, особенно принимая во внимание, что он змея.       Ранее Эйден и Блейд без малейшего стеснения совершили набег на гардероб Квинси, избавившись от мокрых вещей и оставив их у огня. Также в четыре руки переодели мокрого волчонка и уговорили переодеться Оливина (святой отец все равно ради приличия спросил у Квинси разрешения). А Морвей был бы не против и голым ходить, если бы ему позволили (к счастью, нет). Якумо же в это время был больше озабочен тем, чтобы разложить на кухне припасы, которые компания притащила с собой.       Его не забыли, нет. Просто упустили из виду в общей суматохе — пока шкаф не опустел.       Якумо стремительно облачается в сорочку и восторженно вздыхает:       — О, она чудесная, — он осторожно гладит рукава и рассматривает вышивку на воротнике и по подолу, ничего особенного: просто повторяющийся узор из геометрических фигур и листьев. — Такая искусная работа. Кто ее выполнил?       — Я.       — Правда? Я не знал, что вы умеете шить, мистер Квинси…       Квинси живет в лесу — шитье входит в перечень навыков, обязательных для выживания. Но все в порядке, он прекрасно понимает, что имеет в виду Якумо. Вышивание — это превосходит стандартные умения. Его мать сказала ему то же самое.       Квинси помнит, как мать смотрела на него, когда он подошел к ней с просьбой научить его вышивать. Две пары одинаковых янтарных глаз, не отрываясь, смотрели друг на друга минут пять, не меньше. В конце концов Квинси смутился и первым отвел взгляд. Мать всегда побеждала его в умении сохранять спокойствие и флегматичность.       — …хотя мне стоило догадаться, конечно же. Прошу прощения, — Якумо виновато прикрывает пальцами рот, осознавая, что его слова могли быть истолкованы превратно. — Кому она принадлежала?       — … — Квинси молчит, потом отвечает так, будто это стоит ему больших усилий. — Кому-то. Ее больше нет.       Он мысленно отмечает: надо сшить больше вещей на будущее. Так же, как он уже увеличил количество чашек, тарелок и столовых приборов в своем доме. А Якумо переступает с ноги на ногу, и на деревянных досках остаются явные мокрые следы от босых ступней. Взгляды обоих синхронно опускаются на мокрые штаны, которые все еще на змеином ёкае.       Якумо первый открывает рот:       — М-мне жаль, я п-приберу…       — Хлопотно, — Квинси отмахивается от ненужных извинений, сам залезает в шкаф и достает из глубины еще один сверток — тот, который Якумо оставил без внимания, когда схватил сорочку и с первого взгляда понял, что она принадлежит не хозяину дома. — Надень.       Он передает вещь в руки Якумо с осторожной небрежностью. Тот принимает ее с деликатной осторожностью. Брюки: широкие и длинные, тоже льняные, из более плотной ткани в складку, но легкие. На этот раз без узора — просто мягкий бежевый цвет. Это не комплект к сорочке, вовсе нет, но их носили вместе множество раз.       К этой вещи Квинси относится менее щепетильно, потому что она не такая символичная.       На самом деле у него есть еще вещи, но они сложены в корзину и ждут своего часа, когда Квинси доберется до ручья, чтобы постирать. Невежливо предлагать кому-то ношеное. Особенно ёкаю.       Когда Якумо облачается в брюки и неловко возится с поясом — его требуется обернуть довольно причудливым образом вокруг талии и завязать за спиной, — Квинси на мгновение кажется, что ему снова двадцать пять. Он молод и еще не знает, что его ждет впереди. Не встретил Хьюи. Не встретил Кую. Топпера. Рея… Удивительно, но большинство из этих встреч спустя время оказываются скорее положительными, чем нет.       Квинси сам завязывает пояс на талии Якумо.       — Ах, это довольно причудливая конструкция, я никогда не носил подобного раньше…       Якумо вздрагивает, когда Квинси перехватывает инициативу, но мгновенно убирает руки от пояса и замирает, позволяя. Точно так же он стоит и тогда, когда Квинси опускается на колено и по очереди находит внутренние завязки, сперва на одной штанине, потом на второй; нужно затянуть их, чтобы ткань не волочилась по полу.       — Это местный стиль, — отвечает Квинси, надеясь, что это поможет змее немного расслабиться.       Грубые мозолистые пальцы приподнимают ткань и слегка касаются гладких прохладных лодыжек. Якумо вздрагивает. Кожа покрывается мурашками от разницы температур.       А неподвижность сменяется колебанием, едва уловимым покачиванием тела, будто в ожидании… чего-то. По крайней мере Якумо не молчит:       — Кажется, мистер Куя предпочитает что-то подобное…       — Он носит хакама, это другое.       Когда Квинси встает и встречает взгляд Якумо, лицо того окрашено в характерный оттенок красного. Якумо делает маленький шаг назад — будто это может уберечь их от каких-либо еще неловких ситуаций. Эссенция, которая объединяет их через драгоценные ткани и контракт с Великим Чародеем, гудит между ними, на мгновение потрескивая, как искры электричества.       — Откуда появился его стиль? — спрашивает Якумо, переводя тему, и Квинси приходится освежить в памяти образ старого лиса, чтобы вспомнить, о чем был разговор.       — Не знаю, — пожимает плечами, потом все же задумывается и добавляет: — От повелителя ёкаев, вероятно.       Лес всегда был местом, где культуры смертных племен и ёкаев тесно переплетались. В той же одежде изначально существовали различия, но со временем их стало все труднее отделить друг от друга. Тем более сейчас: попробуй угадай, кто был родоначальником тех или иных предметов обихода, которые племенами используются повсеместно, или больших ритуалов, проводимых из года в год.       Эви была такой же комплекции. Даже длинные конечности, которые казались немного неуклюжими для взрослого человека, были такими же, как у Якумо. Надо же, он заметил это лишь сейчас.       Тонкие пальцы теребят край сорочки, алые глаза с узкими зрачками смотрят из-под ресниц.       — Спасибо, мистер Квинси, я обещаю, что верну их вам в целости и сохранности.       Квинси издает еще один согласный звук из горла. Он не сомневается. Якумо добрый, мягкий и серьезно относится ко всему. Квинси чувствует себя спокойно, когда вещи, которыми он дорожит, оказываются в деликатных руках змеи.       

***

      Много ли сходства между его бывшей женой и Якумо?       Нет, на самом деле.       Эвелина, конечно, не умела шить. И готовила довольно посредственно. Хотя всю жизнь варила настои от простуды и мази от воспаления в суставах. Она хорошо охотилась, не боялась уходить в Лес: будь то целью маршрута крутой горный перевал или заброшенный алтарь одного из древних стихийных духов, — и разбиралась в травах. Ее семья из поколения в поколение лечила людей в племени.       Она была старше Квинси на три года.       У Эвелины были каштановые волосы — на этом, собственно, сходство заканчивалось. Они были темнее, как темный-темный цвет какао, кудрявые и непослушные. А глаза — зеленые, как листва. И кожа более смуглая. Эвелина вообще была совсем другой, конечно же. Лицом, поведением, манерой держаться. Она не боялась, не сутулилась, никогда не извинялась за свое мнение. Но при этом в ней жила природная чуткость, которая позволяла избегать обид со стороны окружающих, и доброе сердце.       Последнее — то, что делает их с Якумо такими похожими. Одинаковый вид доброты. Мягкий, нежный, теплый и неприхотливый.       

***

      Позже, когда они сидят полукругом возле камина в гнезде из подушек и одеял, Оливин ставит пустую чашку на стол, с облегчением вздыхая от тепла, разлившегося по телу, смотрит на Квинси и решается спросить:       — Мистер Квинси, я искал информацию о местной культуре в книгах, но все же вы знаете Лес лучше всех. Есть ли еще какие-то необычные традиции в вашем племени, о которых вы не рассказывали?       Они больше не его племя. Но Квинси все равно чувствует признательность, когда Эйден и остальные проявляют чуткость и тактичность, игнорируя тот факт, что среди местных ему рады лишь дети. Новое поколение клана такое же, как эти дети — юные и милые.       — Белая сорочка, — произносит он коротко, подбрасывая полено в камин и вороша угли кочергой.       Выпрямившись, он вновь опирается о стену, достает нож и принимается методично обстругивать следующее полено — счищает сыроватую кору, под которой прячется сухая, годная древесина. Надо бы решить, наконец, куда перенести поленницу с улицы, чтобы дрова не сырели.       Между первой фразой и продолжением проходит несколько мгновений, но никто не торопит:       — В апреле молодые парни и девушки признаются в любви. Чтобы заявить о своих чувствах, нужно вышить льняную сорочку с мыслями о том, кто тебе очень нравится, и подарить ее этому человеку.       Не глядя, Квинси ощущает, как к нему приковано все внимание в комнате. Это немного напоминает, как в детстве он, Эви и Заро вот так же сидели, с ожиданием глядя на взрослых, чтобы послушать сказки и истории из прошлого.       — И как ответить на такое признание? — глаза Оливина сияют от любопытства, он поддается вперед.       Да, совсем как в детстве.       Удивительным образом это вспоминание — приятное. Поэтому Квинси отвечает:       — Через месяц зажгутся майские костры. Если возлюбленный примет сорочку и перепрыгнет в ней через костер — значит, он принимает твои чувства. И тогда даже благословение родителей не нужно на брак, потому что считается, что лесные духи сами благословили союз.       Так они с Эви поженились. Она была очень красивой в белом и среди ало-оранжевых всполохов огня. На самом деле этот обычай не так уж распространен, старейшины уже в те времена, в прошлом веке, сетовали, что «молодежь гонится за легкими узами». Но Эви не сомневалась, ни секунды, прежде чем прыгнуть.       Вздох осознания раздается со стороны.       Взгляд Квинси невольно скользит вправо — к Якумо, который сидит среди одеял. Натянув их на плечи и поджав ноги к груди, тот баюкает в руках кружку с чаем. Сквозь пар, поднимающийся над ней, красные глаза змеи кажутся чуть дрожащими и очень яркими.       Как майский костер.       Громкий смех вернувшегося в комнату Эйдена разбивает момент. Когда тот успел выйти? Эйден плюхается на колени и с довольным видом водружает посреди подушек потрепанную коробку. Квинси даже не представляет, где тот ее нашел.       — Народ, может, сыграем? — улыбка маленького дьявола, как всегда, озорная. — Квинси, ты не против? Случайно увидел у тебя в шкафу среди пыли и книг.       Алые глаза моргают и отворачиваются к Эйдену.       — Что это, мистер Эйден? — спрашивает Якумо с робким любопытством.       На пол высыпается целый ворох разноцветных карточек — да, они выцвели от времени, но все еще узнаваемы. Похоже, сегодня день случайных открытий из прошлого.       Мы с Заро и другими детьми играли в нее сотни раз       Квинси вздыхает — но не от раздражения. Скорее с легкой усталостью и снисхождением.       — Это «тополь или ясень?». Детская карточная игра.       — Оооо, давай-давай, расскажи подробнее!       Квинси вздыхает снова и принимается объяснять правила.       Он слегка сожалеет, что момент упущен… Но какой именно это момент? Он сам не уверен. Даже если кто спросит — не ответит. Бесспорно лишь то, какие чувства он испытывает, когда оглядывается по сторонам. Эти люди, эта обстановка, эти голоса… Сердце Квинси снова молодое и расцветает, как весна. Его не остановить.       Белая сорочка на Якумо кажется призраком из другого времени — но голос змеи, смешивающийся с общим гомоном, напоминает, что жизнь идет дальше. И, возможно, это не так уж плохо.       Ты была права, Эви. Все проходит.