Господин реставратор

Январь в том году выдался серым даже по меркам Иль-де-Франс. Небо неделями висело над пригородом низким свинцовым потолком. По утрам моросил мелкий дождь, к вечеру переходивший в холодную изморось. Снег так и не выпал. Влажный ветер шуршал голыми ветвями сада за окнами, а старый дом поскрипывал от сырости. По вечерам, закончив с учебными и домашними делами, Эжен выкраивал несколько часов для библиотеки Монтреваля. Работы по замку ещё только начинались, планы Робера пока оставались мечтой, чем реальностью, но неумолимый Бог маркетинга уже же привёл в движение механизм будущего успеха, который теперь оставалось лишь не испортить собственными ошибками. Библиотека давно перестала быть для Эжена просто собранием книг. За высокими дубовыми шкафами скрывалась память семьи длиной в несколько столетий. Старые письма, хозяйственные книги, дневники, нотариальные акты, счета, военные патенты, приглашения на балы, пожелтевшие карты, рисунки, родословные схемы, аккуратно перевязанные пачки корреспонденции. Некоторые документы никто не открывал десятилетиями. Иногда Эжену казалось, что он не читает историю семьи, а знакомится с людьми, которые просто вышли из комнаты несколько минут назад. Особенно вечерами. Когда Дамьен приезжал после работы, они ужинали на кухне, слушая, как ветер стучит в ставни. Потом перебирались в гостиную. Дамьен устраивался в старом кожаном кресле с бокалом вина или чашкой кофе, а Эжен приносил очередную находку. Со временем это стало маленьким ритуалом. — Ну что сегодня? — спрашивал Дамьен, вытягивая ноги к огню. — Сегодня у нас война, любовь и сельское хозяйство. — Прекрасное сочетание. Но кажется это уже было. ― А что ещё в жизни может случаться? ― К сожалению, ты видишь, даже сегодня нельзя вычеркнуть войну и списка… Как там мама. ― Нормально, тихо пока у них. ― А свет? ― Ой, хозяйка не нарадуется. Теперь котёл может работать при отключениях. Шлёт нам бесконечные поклоны. Говорит, спасибо Бог послал добрых людей. Мама говорит, молится за твоё здоровье. ― Ну вот и хорошо. Что там интересного ты нашёл? — XVIII век. Жан-Гийом де Монтреваль. Кажется, один из немногих нормальных людей в этой семье. — Среди твоих предков таких было немного? — Судя по архиву, нет. Тут либо военные, либо авантюристы, либо философы. Иногда всё сразу. Дамьен усмехнулся. Эжен осторожно раскрыл папку с распечатками. «Correspondance de Monsieur le Vicomte Jean-Guillaume de Montreval et de son épouse Marie-Élisabeth. 1758–1763» — Это ещё что? — Переписка мужа и жены во время Семилетней войны. — Любовные письма? — Не совсем. Хотя и это тоже. Знаешь, что меня поразило больше всего? — Что? — Они постоянно писали друг другу о детях. Дамьен поднял взгляд. — В каком смысле? — В обычном. Не о наследниках. Не о титулах. Не о браках. О том, что сын упал с лошади. Что дочь разбила окно. Что младшая научилась читать. Что корова отелилась. Что после бури рухнул старый дуб. Он улыбнулся. — Иногда читаешь хронику и кажется, будто люди прошлого жили исключительно ради войн, титулов и наследства. А потом открываешь письмо и видишь, что виконт переживает, не простудилась ли его семилетняя дочь. За окном ударил порыв ветра. Дамьен сделал глоток кофе. — Читай. Эжен перевернул страницу. Бумага тихо зашуршала. На мгновение ему показалось, что библиотека вокруг исчезла. Исчезли электрические лампы, отопление, дождь за окнами. Остались только человек в военном лагере где-то далеко от дома и женщина, которая каждый день ждала его возвращения. Он прокашлялся и начал читать первое письмо виконта Жан-Гийома де Монтреваля своей супруге Мари-Элизабет, написанное осенью 1758 года. В верхнем углу стояла дата. Лагерь близ Миндена. 14 сентября 1758 года. — Это ещё до знаменитого сражения, — пояснил Эжен. — Французы тогда стояли в Вестфалии. Жан-Гийом был капитаном пехоты. Он начал читать. Моей дорогой Мари-Элизабет. Уже десятый день нас поливает дождь. Если Господь пожелает наказать человечество водой, ему достаточно отправить его в германские земли осенью. Палатки протекают. Сапоги не просыхают. Бумага сыреет быстрее, чем успевают высохнуть чернила. И всё же я благодарю Провидение за каждый день, ибо пока имею возможность писать тебе собственноручно… Дамьен усмехнулся. — Жаловаться на погоду люди тоже не перестали за триста лет. — Подожди. Эжен продолжил. Вчера я получил твои письма за июнь и июль. Ты не представляешь, какое счастье узнать, что дети здоровы. Передай Антуану, что я горжусь его успехами в верховой езде, но если он ещё раз попробует перепрыгнуть на лошади через ручей возле мельницы, я лично выпорю его по возвращении. Пусть не думает, будто отец не способен узнавать новости за сотни лье от дома. — Вот это уже настоящий отец, — заметил Дамьен. — А дальше ещё лучше. Шарлотте сообщи, что её рисунок до сих пор лежит в моей походной шкатулке. Некоторые господа офицеры смеются над моей сентиментальностью, но я отвечаю им, что ни один маршал Франции не способен нарисовать замок Монтреваль так красиво, как моя дочь. Дамьен поднял бровь. — Это мило. — Я же говорил. Эжен перелистнул лист. Для тебя я приобрёл в Ганновере веер из расписного шёлка. Местный купец уверяет, что работа саксонских мастеров. Для Антуана купил маленькую подзорную трубу. Для Пьера — карманный нож. Для Шарлотты — набор цветных карандашей. Для Элен — янтарную брошь в виде цветка. А для маленькой Марианны деревянную куклу, которая открывает и закрывает глаза. — Французский офицер на войне, а думает о детских игрушках, — тихо сказал Дамьен. — Вот именно это меня и зацепило. За окном снова зашелестел дождь. Эжен осторожно достал следующий лист. Замок Монтреваль. 3 октября 1758 года. Мой дорогой Жан-Гийом. Твоё письмо прибыло в сопровождении трёх промокших курьеров и одного чрезвычайно злого мула. Думаю, путешествие далось ему не легче, чем тебе. Дамьен рассмеялся. — Она мне уже нравится. — Мне тоже. Эжен продолжил читать. Антуан клянётся, что вовсе не пытался перепрыгнуть ручей. По его словам, виновата была лошадь. Поскольку лошадь не умеет писать объяснения, ответственность всё же возложена на него. — Очень дипломатично. — Настоящая мать семейства. Шарлотта носится по замку с такой важностью, будто уже хозяйка Монтреваля. Вчера она объявила служанкам, что однажды выйдет замуж только за офицера короля. Боюсь, виноват твой портрет в большой галерее. Эжен сделал паузу. Затем прочёл дальше. Каменщики наконец добрались до нового карьера. Качество камня оказалось превосходным. Управляющий убеждён, что через несколько лет продажа блоков принесёт доход не меньший, чем часть наших земель. Также брат сообщает из Лиможа, что спрос на фарфор растёт быстрее, чем ожидалось. Если война закончится благополучно, нам следует обсудить вложения в мастерские. — Вот и экономика, — заметил Дамьен. — А ты думал, замок сам себя содержал? — Теперь понимаю, почему твои предки столько писали. Эжен улыбнулся. Вот ещё там было письмо между листами. Я когда разбирал, то выпал маленький вложенный клочок бумаги. Сложенный вчетверо. Я его тоже скопировал. Несколько секунд молчал. Потом невольно улыбнулся. — Что там? — Похоже, вложение от сына. Кривой детский почерк едва можно было разобрать. Дорогой папа. Я уже почти достаю до стремени без подставки. Мама говорит, что это не считается. Но я всё равно достаю. Возвращайтесь скорее. Ваш сын Антуан. В комнате повисла тишина. Только ветер стучал по ставням. Дамьен смотрел в окно, на стекло с каплями дождя, ползущими вверх под потоком ветра. — Знаешь, — наконец сказал он, — вот ради таких вещей и стоит хранить архивы. Эжен закрыл папку. Перед ним были не легендарные Монтревали, не владельцы замка, не виконты и бароны. Просто мальчик, который ждал отца домой. И вдруг он поймал себя на мысли, что триста лет спустя понимает этого мальчика гораздо лучше, чем хотел бы. В другой, такой же длинный зимний вечер января Эжен Дамьен пришёл с кухни с двумя кружками кофе. — Ты ещё работаешь? — Почти закончил. — Это по шато или по учёбе? ― Я закончил реставрацию портрета. От отца достался. На столе лежал большой планшет для графики, несколько архивных папок и фотография старого портрета. На мольберте стоял портрет. Дамьен поставил кружку на стол. — Ты что-то говорил. Это тот самый? Эжен кивнул. — Да. Он осторожно снял защитную бумагу. Несколько месяцев работы наконец закончились. С потемневшего холста теперь смотрели двое. Мужчина средних лет в тёмном костюме. И юноша рядом с ним в форменном пиджаке. Красочный слой снова задышал. Исчезли старые загрязнения. Вернулись детали костюма, блеск пуговиц, тонкие мазки на лице. Дамьен наклонился ближе. Потом ещё ближе. Улыбка медленно исчезла. — Подожди... Он перевёл взгляд на молодого человека. Потом на лежащую рядом фотографию из замка. Потом снова на портрет. — Подожди... Эжен молчал. — Я уже видел этого человека. Тишина. — В Монтревале. Эжен опустил глаза. — Да. Дамьен ещё несколько секунд рассматривал портрет. — Очень похож. — Потому что это он. — Кто? — Жан-Пьер де Монтреваль. Дамьен медленно выпрямился. — Что? Эжен почувствовал знакомое напряжение в груди. Тот самый разговор, который он откладывал почти три года. — А рядом мой отец. — Твой отец? — Антуан де Монтреваль. Дамьен смотрел на него так, будто пытался собрать головоломку из деталей, которые внезапно перестали противоречить друг другу. Именно поэтому статья про замок. Именно поэтому странный интерес к архивам. Именно поэтому вопросы про семейную историю. Именно поэтому Эжен иногда смотрел на фотографии так, словно искал там кого-то живого. — Стоп. Дамьен сел напротив. — Стоп-стоп-стоп. Он указал пальцем на портрет. — Ты хочешь сказать... — Да. — Робер... — Мой дядя. — И Гийом? — Тоже. Дамьен несколько секунд просто молчал. — Mon Dieu..., логично… Потом вдруг тихо рассмеялся. Не от веселья. От изумления. — Вот почему ты подсунул мне ту статью. Эжен вздохнул. — Да. — Не случайно. — Не случайно. — Маленький хитрый мерзавец. — Я знаю. Дамьен покачал головой. — Нет, не знаешь. Он снова посмотрел на портрет. — Сколько времени ты собирался мне это не говорить? — До конца жизни желательно. — Очень смешно. — Я серьёзно. Наступила пауза. Эжен долго смотрел в стол. Потом тихо произнёс: — Я боялся. — Чего? — Что ты решишь, будто я использовал тебя. Дамьен нахмурился. — Использовал? — Ну да. Статья. Замок. Архивы. Робер. Всё это. ― он пожал плечами. — Выглядит не очень красиво. — Женя. — Что? — Когда ты мне показал статью, ты уже жил со мной и тебе ничего не угрожало, кроме учёбы и моего члена. — Это не аргумент. — Это очень хороший аргумент. Дамьен некоторое время молчал. Потом спокойно сказал: — Если бы ты хотел использовать меня, ты бы начал с этой истории в первый же день. Эжен поднял глаза. — А ты молчал три года. — Почти три. — Именно. Дамьен сделал глоток кофе. — Значит, проблема была не в замке. — А в чём? — В том, что ты сам не понимал, кто ты для этой семьи. Эжен ничего не ответил. Потому что это было правдой. — Подожди, — перебил его Дамьен. — Значит, если говорить совсем грубо, сейчас у замка два хозяина? — Да. Робер и Гийом. — И они не ладят. Эжен усмехнулся. — Судя по письмам отца, не особенно. — Судя по письмам? — Я никогда их не видел. Только читал про них. Отец много писал бабушке. Иногда рассказывал о братьях. Он ненадолго задумался. — Робер всегда был похож на деда. Во всяком случае, отец так считал. Для Робера Монтреваль был чем-то большим, чем дом. Семейная память. История. Обязанность. Он мог часами спорить из-за старой балки или какого-нибудь портрета, который никто больше не замечал. — А Гийом? — Отец писал, что Гийом единственный в семье умел считать деньги раньше, чем успевал влюбиться в очередную красивую идею. Для него замок был огромным хозяйством, которое требовало постоянных расходов. — И кто из них прав? — По мнению отца — оба. — Удобная позиция. — Это был Антуан. — А сам он? Эжен улыбнулся. — Сам он предпочитал уезжать в другую страну, пока братья спорили. Бабушка в дневнике однажды написала: «Робер мечтает сохранить замок, Гийом — спасти семейный бюджет, а Антуан — спасти весь остальной мир». — Похоже на семейный диагноз. — Возможно. Дамьен снова посмотрел на портрет. На знакомый профиль. На тот самый взгляд, который он уже видел у Эжена десятки раз. И вдруг усмехнулся. — Знаешь, что меня сейчас раздражает больше всего? — Что? — Теперь понятно, кого ты мне всё это время напоминал. — И кого? — Робера. Эжен застонал. — Только не это. — Поздно. — Я серьёзно. — А я серьёзно серьёзно. Дамьен ткнул пальцем в портрет. — Тот же взгляд, когда считаешь себя самым умным человеком в комнате. — Неправда. — Абсолютно правда. ― Я же не сказал тебе, мне тут замок в наследство светит, займись, дружище. ― А то! Не сказал, да, намекнул. Коварный интриган! И впервые за весь разговор Эжен рассмеялся. По-настоящему. Потому что секрет, который он носил внутри столько лет, наконец перестал быть секретом. А человек напротив не ушёл. Не разозлился. Не почувствовал себя обманутым. Он просто поставил рядом вторую кружку кофе и остался. Уже лёжа в постели и погасив свет, они ещё долго не могли успокоиться после вечернего разговора. Тишина длилась всего несколько секунд. Дамьен вдруг приподнялся на локте и внимательно посмотрел на Эжена. В темноте его рука сама собой скользнула под одеяло и легла на тёплый бок Эжена, пальцы слегка погладили кожу. — Подожди-ка... Это что же получается? — Что именно? — Эжен тихо выдохнул, когда большой палец Дамьена медленно провёл по его рёбрам. — Я третий год сплю с особой благородного происхождения и ничего об этом не знаю? Эжен застонал — теперь уже не только от смущения — и натянул одеяло до подбородка. Дамьен тут же придвинулся ближе, почти нависая над ним. — Начинается... — Нет, ты ответь, — шепнул Дамьен, наклоняясь так низко, что его губы почти касались уха Эжена. — Мне теперь как себя вести? Горячее дыхание обожгло кожу. Эжен невольно выгнулся навстречу. — Ничего страшного, Дами... — Правда? — Дамьен улыбнулся и поцеловал его в шею, медленно, с лёгким прикусом. — Конечно. — То есть никаких изменений? Эжен задумался, но мысли уже начали путаться — особенно когда рука Дамьена уверенно спустилась ниже, обхватывая его за бедро и притягивая ближе. — Ну... пожалуй, есть одно. — Какое? — Дамьен прижался к нему всем телом, кожа к коже. — Теперь прежде, чем войти в меня, следует говорить: «Позвольте, Ваше сиятельство». Дамьен замер на секунду, а потом тихо, хрипло рассмеялся прямо ему в шею. — Mon Dieu... Какой ужас, — прошептал он, целуя Эжена уже в губы — медленно, глубоко, с ленивой нежностью. — Привыкай, — выдохнул Эжен между поцелуями. — И давно вы скрывали от народа своё происхождение, Ваше сиятельство? — Дамьен говорил, не отрываясь от его губ, слегка покусывая нижнюю. — С рождения... — Возмутительно. Его рука скользнула между их телами, и Эжен тихо, прерывисто вздохнул. — Сам знаю... Дамьен театрально поклонился, не отстраняясь, прямо лёжа на нём, и поцеловал его в ключицу. — Прошу прощения. Я не знал, что имею дело с аристократией. — Прощаю... — Эжен запустил пальцы в его волосы. — Благодарю, мой господин. — Великодушно принимается. После этого они окончательно перестали воспринимать разговор серьёзно. Но теперь шутки перемежались долгими поцелуями и тихими стонами. — Ваше сиятельство, не желаете ли минет? — Дамьен промурлыкал это, целуя Эжена в грудь и медленно спускаясь ниже. — Конечно, мой добрый вассал... — голос Эжена дрогнул. — Ваше сиятельство, вам удобно? — Теперь да... — Эжен выгнулся, когда Дамьен прикусил кожу чуть ниже живота. — Отлично. Видно ― французская монархия восстановлена. Жезл слуги его величества на готове. Они снова рассмеялись — уже сквозь поцелуи, сплетаясь телами ещё теснее. Смех постепенно стихал, возвращался и снова тонул в тяжёлом дыхании и шёпоте. В какой-то момент Эжен подумал, какое счастье, что, между нами больше нет тайн. Когда самый страшный секрет наконец рассказан. И человек, которого ты любишь, не просто остаётся рядом — он прижимается к тебе горячим телом, смеётся тебе в губы и целует так, будто завтра не наступит.