Шаг в пустоту

      Мёртвую тишину рассекает лишь потрескивание пикселей — крохотных островков, которые с каждым днём тают и рассыпаются прямо на глазах. В них больше не распознать прежних очертаний: ни картин, ни дверей, ни пëстрых декораций — лишь бесцветные облака, лишенные малейшего намека на жизнь. Она, жизнь, ушла из манежа под руку с владельцем, с многообразием красок, оставив монохромную палитру из чёрного. Нет больше музыки, нет смеха. Пустота издевательски медленно, с жадностью поглощает нули и единицы, как будто намеренно растягивая пытку. Последние крохи умирающего мира удерживает от окончательного коллапса воля людей, но и она склонна портиться по достижении лимита. Все знают, что лишь отсрочивают неизбежное. В этой битве изначально не предполагалось победителей. Так был ли смысл бороться?       Задаваясь вопросами из разряда «что, если?..», Помни подступает к черте. Стоит через неё перегнуться, сделать шаг, один, крохотный, неосторожный, как последняя ниточка лопнет — та самая, что делала её собой, что удерживала сознание в изуродованном теле шута. Она видела, как протекает дорога к безумию. Ей довелось наблюдать исчезающую искру сознания в глазах друзей. Невозможно забыть картины, в которой Рагата сжимает руки увядающего Королёра, обращённого горсткой битых текстур. Не стереть из памяти, как сама Помни пытается удержать разваливающееся тело Зубл, рассечённое пополам шипящей помехой; как слёзно молит Рагату держаться, замечая дрогнувшие в робкой улыбке губы, прежде чем лицо куклы стирается пустотой. И в то же время имена их и образы принимают в памяти всё более расплывчатые очертания.       Помни старается противиться разрастающейся в душе бездне, но чувствует, как что-то воет, надрывая связки, глубоко в груди, когда на месте уткнувшейся в колени Гэнгл находит только маску со сколом и потёкшей рожицей. В этом выражении и вселенское горе, и странное облегчение, и Помни на секунду испытывает зависть: ей тоже хочется сбежать. Не важно куда, лишь бы цифровая агония перестала разрывать на куски, лишь бы боль наконец утихла. Сожаления пускают корни всё глубже, прорастают, распускаясь соцветиями неудовлетворённости и вины. Она ненавидит просыпаться. Ненавидит тягучее ожидание и мысли о том, чья очередь настала теперь. Смотрит на искривлённые, покрытые глюками пальцы на правой руке и смеётся, истерически, громко, пока не сталкивается взглядом с прямоугольными зрачками в уставших глазах.       Он тоже здесь. Его зовут Джекс. Кролик с вечной улыбкой — как услужливо подсказывает память, но ни разу с тех пор, как существование в цирке полностью обратилось крахом, Помни не удалось уловить характерной особенности. Оттого она хмурится в подозрении. Не придумал ли сей детали разум, заполняя выеденные распадом прорехи? Что-то вспыхивает, жёлтое, бесформенное, напоминающее искусанную головку сыра, и она успокаивается, цепляясь за собранный по крохам образ. Садится рядом, потому что больше некуда, и смотрит в подступающую пустоту. Джекс поначалу напрягается, пока смутное узнавание не сглаживает черты, и рука не обхватывает Помни за плечи, прижимая ближе.       Становится легче: комфортно, безопасно, — и она почти верит, что всё не так плохо.       Почти…       Они не разговаривают. То ли неспособность подобрать слова, то ли страх, что сковывает мышцы и сдавливает горло, не даёт продраться звуку наружу. А может, отсутствие необходимости. Какой прок в диалогах теперь? Не разрушится ли безмятежность, когда тишину сотрясёт чей-то голос? Не развеется ли состояние дрёмы, что защитным куполом укрывает от бед?       Достаточно чувства присутствия, остальное не имеет значения. Умирать в одиночестве страшно, а потому пальцы сильнее сцепляются в замок в желании срастись, будто это сбережёт от участи быть покинутым единственным существом, что ещё способно дышать. Но забвение беспощадно. Помни уверяется в этой истине, когда всё, что подкидывает пульсирующий от усилий мозг — имя человека, чьё ускользающее тепло ощущает на себе её искусственная кожа.       Кто они такие? Почему оказались здесь? И чего теперь ждут?       Острая потребность формируется в импульс, разгоняя окутывающий её морок.       — Джекс, — впервые за долгое время обет молчания расторгнут, и хрип прорезает пространство.       Она поднимает голову к парню, но вместо знакомого лица видит ломаную абстракцию — скопление примитивных геометрических форм с двумя тёмными прорезями и кривой линией рта. В том лице повисает вопрос, плавно перерастающий в ужас: трепещущий, экзистенциальный, от которого всё сотрясается и внутри, и снаружи. Она это чувствует, словно все эмоции поделились поровну, словно код каждого за длительное время слился в нечто единое и безобразное, чтобы заполнить недостающие строчки.       Это ведь его имя? Помни надеется, что не ошиблась, вынужденная идти на поводу слепой интуиции — альтернатив всё равно не осталось.       — Помни?.. — с трудом выдавливает Джекс и тяжело сглатывает.       Их общая ладонь сжимается до хруста, возвращая со вспышкой боли утраченную ясность.       — Я больше так не могу, — говорит шёпотом, но обоим её речь кажется оглушающе громкой.       Он понимает, что Помни имеет в виду, без слов, по одному только взгляду — его глодают те же навязчивые идеи. Сколько пройдёт времени, прежде чем их испорченный код окончательно перестанет функционировать? Когда жалкие осколки былых себя измельчаться настолько, что они больше не смогут называться людьми? Смогут ли завтра обратиться к друг другу, как прежде? А будет ли «завтра»? Есть ли «сегодня»?       Границ больше нет.       Помни не желает потерять последнюю частичку себя; осознать в один момент, что не помнит, как ходить и как мыслить. Общие отчаяние, страх переходят в стремление, что стимулирует неловкое, но решительное движение: она встаёт, он — за ней. Слаженно, одновременно, без паники.       Впереди простирается пустота, позади, за выступами, — тоже. Слепящая белизна. Ничто. Такое заманчивое, завораживающее, обещающее долгожданный, окончательный покой. Сорваться с края означает обнять её, дать себя поцеловать, прежде чем та разорвёт и поглотит, расщепив оболочку с наполнением без остатка.       Это звучит волнительно, но так правильно. Даже красиво.       Они в последний раз смотрят друг на друга, пытаясь во взгляде передать ту благодарность, для которой уже не осталось ни сил, ни слов. Немое прощание, в котором Джекс и Помни не могут выразить и малой доли того, что испытывают, но обоим этого оказывается более чем достаточно.       Роковой шаг оставляет в пустоте островок. Он мигает, рассеивается, а вместе с ним — единственный признак существования цирка.