Между нами ничего

— Ну, пока? — вырывается тихий, почти пугливый голос.  Вика и Адель стоят в комнате своего факультета, ведь Шайбакова сказала, что не сможет выйти и проводить. Просто не выдержит, по её словам, видя, как её любовь уезжает, а она — остаётся. Николаева догадывалась, что в мыслях девушки с момента их знакомства всегда был план уехать вместе, если выгонят. Но её твёрдое слово, с просьбой не глупить, не совершать столь необдуманный поступок — ибо проект и правда был важен для Адель, всегда перечёркивало это намерение.  — Нет, стой, — дрожащий всхлип, и такой умоляющий тон.  Адель хватает за руку Вику, словно боясь, что она сейчас уйдёт. Что, Николаева, и должна была сделать, однако состояние Шайбаковой заставляло остаться. По правде говоря, Вика никогда не видела такую Адель. Уроки психологии, да, но не настолько разбитую. Неужели она в этом виновата?  — Адель, пожалуйста, — облизывает губы, стараясь не смотреть в глаза. — Девочки уже там, и команда ждёт, отснять выгон.  Шайбакова упрямится, не отпуская кисть. Да так сжимает, что кажется, следы непременно останутся.  Но Вике плевать, грубо говоря. Пусть сжимает, плачет, но отпустит. Ей так будет лучше. Николаева не имела такой привязанности, а возможно, с самого начала для себя решила, стараться не открываться никому, ибо потом будет больно. Что сейчас и происходило. Только не с Викой, а с Адель.  — Нет, Вик, — носом шмыгает, пытаясь взгляд поймать. — Умоляю, блять, давай я с тобой поеду.  Николаева вырывает руку, и встречает, наконец, карие глаза. В них решимость, отчаяние, а у неё — пустота. Или что-то ещё, но глубоко спрятанное внутри. — И что будет, если уедем вместе, м? — паузу делает, специально.  Шайбакова хмурится, непонимающе моргая. Конечно, испугалась, ибо знает, что Вика в иллюзиях не живёт.  — А я скажу, — продолжает Вика. — Я, может, и не буду. Но ты будешь бухать, шляться по клубам и забываться. Вздыхает, как если бы то, что скажет следующим — сделает финальную точку, и принесёт огромное количество боли. Обеим.  — Из-за родителей. — голос подвёл, словно специально надламываясь.  Это была невыносимая тема для Адель. Она её избегала всегда, закрываясь и махая рукой, что всё уже в прошлом, что прощать их не собирается. Но Вика была старше, от того и разумнее. Николаева понимала, что ей нужно проработать эту травму. А проект, в данном случае — был лучшим спасением. Не Вика, в которой Шайбакова видела смысл жизни, и спасательный круг, а психолог и путь к другой реальности.   Адель отшатнулась, как от огня, который оставил болезненный ожог.  — Что ты сейчас сказала? — уже с обвинением звучит.  Хоть и через такие меры, но в душе Вика ликовала. Именно из-за жестокости, она знала, что та её отпустит. По-другому никак не получится.  — Я сказала правду. — в глаза не смотрит, куда-то под ноги глядя.  Вика слышит быстрые шаги, сокращающие дистанцию, а в следующую секунду — руку на подбородке, которая разворачивает прямо на Адель.   Вика тут же грубо отдергивает кисть, сжимая её в стороне, но смотрит уже на Адель. Какая же она эмоциональная и непоколебимая.  — Ты всегда себя так будешь вести?  Адель дышит судорожно, Вика видит это по тяжело вздымающей грудной клетке.  — Я? — удивлённо. — Хочешь сделать больно, так хотя бы не ссы, Викуль.  Николаева машет головой, чувствуя беспомощность. Что ей сказать? Серьёзно, как поступить в этой ситуации? Она не хочет её ломать, но других вариантов не находит. С характером Адель, та её не отпустит. И что-то ей кажется, что сейчас она тоже этого не сделает. Отпускает руку.  — Хорошо, — старается придать голосу равнодушия. — Повторю иначе. Ты для меня — просто человек с проекта. Не больше. Да, было весело, интересно, но на этом всё. Я не собираюсь быть той, кем ты себе меня напридумывала. Мне похуй.  Твою мать. Она серьёзно это сказала? Нет, это вообще не было в её голове. Никогда она об этом не думала, и не расценивала её так. Как же слова появились в голове? Она может сделать настолько больно? От самой себя стало противно.  Адель улыбается. Но Николаева знает, ей больно. Чертовски больно, и от этой улыбки хочется самой себе вырвать сердце.  — Вау, — усмехается. — Да, это уже более убедительно.  Губы поджимает, отходя назад.  — Хлопаю, — действительно делает это. — Можешь пиздовать отсюда нахуй, я тебя больше знать не хочу.  Вика этого не делает.  Адель бесится, снова подходя к ней и толкая в грудь.  — Уйди говорю! — вперемешку со злостью, слышно истерику. — Ненавижу!  Несколько кулаков неразборчиво врезаются по всему телу. Николаева уступает, ближе к двери позволяя себя вести.  Своих чувств она сама не понимает, но это определённо не любовь. В неё она не верит, уж слишком сильное значение в этом слове, которое она, в своей жизни, никогда ещё не встречала. Но тяга остаться с неконтролируемой напротив девушкой была необъяснима.  Ударившись затылком, сзади почувствовалась дверь. Поясница также неприятно болела, из-за упирающейся ручки слева.  Адель смотрит в глаза, вероятно, ищет ответы. Вика держится, но с каждым разом сложнее. — Лучше бы я тебя никогда не встречала.  Николаева зубы сжимает, но не отвечает. Это заслужено, по сути.  — Повеселились? Мы в клубе познакомились и переспали блять, что-ли? — выплёвывает слова. — Я в ахуе с тебя.  Вика облокачивается на дверь, понимая, что попытки уйти бесполезны.   — Нет, ты меня любишь. — без улыбки, просто как факт констатирует.  Шайбакова сглатывает, глаза куда-то в сторону отводя. И по-видимому сразу злится, что так реагирует на слова, возвращая глаза.  — Ты говорила зависима, — поправляет Адель.  Чёрт. И правда. Это и есть так, почему она сказала «любишь»?  — Для тебя одно и тоже. — бросает безучастно.  Но уйти от темы не получилось. Вика увидела ухмылку той.  — Ты хочешь, чтобы я тебя любила?  О боже. Что за бред? Она серьезно забыла всё, что Вика говорила до этого?  Николаева закатывает глаза, отодвигая, наконец, Шайбакову.  — Не мели ерунды. — наощупь ручку ищет.  Адель кивает, и отходит. Всё?… — Пока.  Вика прищуривается, брови сводя.  — Отпускаешь, наконец?  Шайбакова щеку закусывает, улыбаясь. Рукой на дверь указывает.  Николаева оборачивается, забыв, что сама уже открыла дверь. Никто её не держит.  Почему?