Вырастешь—поговорим

Последний удар прилетел по щеке и оказался слишком сильным для детской кожи. Струя крови протекла вниз, согревая озябшее ухо и где-то на полу смешалась со слезами. Это были не слезы боли или отчаянья, нет, просто реакция на высыпанную в них соль. Это было больно. Сегодня мама особенно сильно злилась на мир, на жизнь и на самого Аарона. Это было очень больно. Такое чувство, что он забыл какого это, жить без ощущения того, что у тебя что-то сломано или разбито. Один раз какой-то друг матери на очередной попойке сломал ему мизинец на руке и конечно же об этом нельзя говорить маме. Она снова будет злится и скажет, что он сам виноват. Что надо было сделать так, как скажет дядя, а не качать права, которого у него нет. Теперь кривая не только душа. Время 2:45, если верить уличным часам какого-то магазина, но он не пойдет домой. Сидя в старом свитере, джинсах, пропитанных чьей-то бливотой и порванных кроссовках он был уверен, что сегодня умрет. Холодно. Снег забивался в дырки обуви. Еще чуть-чуть и его ноги точно покроются слоем льда. Сопли забили нос, а дышать горлом уже было невозможно. То ли от криков, то ли он просто заболел, но боль была настолько сильная, что он просто начинал молиться перестать дышать. Руки примерзли к железным цепям качелей, приобретая болезненно белый цвет. Иней покрыл не только волосы на голове, но и ресницы с бровями. Как же холодно. А ветер все не прекращался, но домой нельзя. Мама будет ругаться. Надо найти укрытие. В магазины нельзя. Либо выгонят либо вызовут полицию и мама будет ругаться. Кое-как отклеиваясь от качелей, он, как может, плететься к дому неподалеку, молясь, что бы хоть кто-то в такое время выходил или хотя бы на то, что дверь в подъезд сломана. Сегодня удача на его стороне. Выходя покурить, какой-то мужчина запустил его внутрь. Почему-то Аарону показалось, что он не привлек лишнего внимания. Забежав в подъезд он тут же прильнул к первой попавшейся батарее. Горечо. На озябших руках остаются красные пятна, но ему все ровно. Это лучше холода. —эй, парень.—окликнул его тот же мужчина, которого он видел, пока входил. Дело плохо. Подходя ближе к ребенку, дяденька сел на корточки, лучше рассматривая гостя. Аарон замер. До другого дома он не дойдет чисто физически. Надо что-то делать. —я скоро уйду—голос оказался слишком хриплым, а горло слишком больным для разговоров. Он закашлялся. Мужчина же, удивленно распахнул глаза. Какого хрена. Почему ребенок в такое время один без куртки. Старая одежда, засохшие следы крови и слез на лице. Белые руки и синие губы. На жалости дяденька протягивает ему руку—поднимемся ко мне ? Ты голодный? Ужасно. Он ужасно голоден. Два дня назад мама наказа его, а наказаным еда не полагается. —мама не разрешает мне разговаривать с незнакомыми—конечно.. И на что он только наделяется? Что ребенок сразу же побежит за ним? —хорошо—выдохнул мужчина, по-турецки садясь на пол.—Девид Ваймак.—он протянул мальчику руку. Почему-то Аарон протянул ее в ответ. Он знает, чем ему это грозит, но уже плевать. Немного отогревшись голова сразу потяжелела и закружилась. Наверное мама и не заметит, что он умер, так какая разница? Маленькая ладошка оказалась невероятно холодной. Даже не смотря на то, что буквально секунду назад сжимала нагретую батарею. —покажешь, сколько тебе лет? Маленькая рука показала все пальцы и больше Ваймоку было ненужно. Парнише пять лет. Надо передать его властям. Это не его проблема, там о нем поза… Входная Дверь снова открывается, отвлекая мужчину и мальчик, воспользовавшись моментом, выбежал прочь.

***

Конечно тогда это был не Ваймак, но обкуренный мозг решил заменить эту незначительную деталь. Лежа на кровати, он отчетливо чувствовал, как из его рта, по щеке, текли слюни. Нужна еще доза. Таблетки всегда работали так: сначала полное расслабление, заглушение боли, но потом жесткое возвращение в мир. Раньше—реально, сейчас—в виде воспоминаний. Этого не было. Это не его жизнь. Он повторял это без конца, но каждый раз взгляд падал на кривой мизинец. Он там был и остался. Ничего не изменилось. Как только он откроет глаза мама… —твою мать—чей-то грубый голос перебил мысли, а руки подхватили его так легко, будто он все еще пятилетний мальчик.—Нил! Принеси воду! Срочно! Холод снова опалил руки и ноги. Свет резал глаза. Где он? —Аарон? Аарон!—кто-то звал его, треся. Не приятно. Тошнит.—вот сукин сын, Нил, ты где блять?! Парень упал на что-то теплое, но понимание, что это не что-то, а кто-то немного напрягло. Говорить нельзя. Мама будет ругаться. —сука. Пей давай—ему в рот насильно вливали жидкость. Потом еще. Еще. Еще.. Казалось это длится вечно. В него может вместиться так много жидкости ? Еще пару стаканов и живот дал понять, что больше в него не влезет. Мозг поддерживал это желание, выливая все обратно в мир. Но от него не отстали, продолжая этот поток, а он все блевал и блевал. Казалось прошла вечность, перед тем, как осознание по немногу возвращалась. —Эндрю..—простонал Аарон, уворачиваясь от очередного стакана.—Хватит.. —пей я сказал. Сука, я придушу тебя, ты понял? Клянусь, придушу… Это не мама. Мама умерла.. У Эндрю теплые руки.