Вырастешь—поговорим

Жизнь не могла просто взять и оставить его в покое. Прошлое догоняло везде: будь то спальня, кухня или чьи-то голоса. И сейчас эти же голоса кричали ему вслед, смеясь и не стесняясь в выражениях. — Да стой ты, Аарон! — Он его ровесник, но, какого-то хрена, выше на три головы. Поэтому ему не составило труда догнать парня на повороте, закинув руку на плечи. Страшно. Рефлексы взяли верх, он остановился, зажавшись. Очень хотелось ударить, убежать, спрятаться. Зачем он вообще вышел на улицу? — Так ты ответишь или нет? — Парень стал прижимать его к себе ближе. — А то мы уже думали, ты помер где-то от передоза. Противные женские хихиканья окружили его со всех сторон, заполняя голову. — Да ладно тебе, Аарон, — пропищал один из них, и чуть ли не вплотную к ним подошла Лайла. Лайла. В свое время она была уверена, что нравится Аарону, но было ли это правдой? Натренированный матерью Миньярд был послушнее собаки: принесет, постоит, помолчит. Вот девушку и понесло. Честно говоря, блондинки никогда не были в его вкусе. Были бы ее волосы черными или хотя бы рыжими, он бы еще подумал, но блонд... Светлый, с желтым отливом. Ничто ему так сильно не кричало о прошлом, как этот комок эпидермиса... Они куда-то идут. Ну как идут... Его просто подталкивали, а он слушался. Это уже был не страх. Это привычка. И куда они направились? Неясно. Аарон стоял на ногах, но голова была в полной гармонии с воздухом. Он снова там. Снова дома. Бегает туда-сюда, то принося матери воды, то закрываясь в ванной с очередным «пробитием». А ведь когда-то он разделял свои травмы на группы: линии, медали, пробития, кости... Линии были самыми безобидными: мелкие царапинки, заполнявшие его с ног до головы и проходившие примерно за несколько дней. Медали — это синяки. Он тоже был покрыт ими, но если линии очень редко болели долго, медали напоминали о себе при каждом неправильном движении. Пробитиями он называл те травмы, когда у него либо что-то рвалось (щека, губа, рана слишком сильно разошлась). А кости были самыми ужасными. Конечно, до них доходило нечасто, но каждый такой момент он запомнил на всю жизнь. Было настолько больно, что в горле оставался неприятный привкус. Это была не кровь, поэтому Аарон дал этому вкусу название «костный». И что сейчас? Его уведут подальше, выкинут сумку в поисках пыли, а когда поймут, что он в завязке, тут два выхода: напичкают своими, «по дружбе». Естественно. Или просто «по-дружески» проломят ему череп. Как же Аарон ненавидел школу. Каждый в ней пытался его либо задеть, либо прибить. Дети не скупились на выражения, а учителя напрямую давали им на это право. — «Он из неблагополучной семьи. Его мать — наркоманка», — говорила когда-то старая, сморщенная жизнью бабка. Она вела то ли историю, то ли просто приходила в школу, как маньяк, преследуя детей, которым и так не повезло. Иначе Аарон не может понять, как так выходило, что он постоянно встречал ее. На каждой перемене. Она постоянно была поблизости, даже если их отпустили раньше. — «Он наверняка станет таким же, а отвечать потом нам». «"Таким же"... Это каким?» — без конца спрашивал он у себя. Тоже нариком? Что ж, тогда этой женщине прямая дорога на «Битву экстрасенсов». Или... — Аарон! — Знакомый голос с каким-то странным привкусом тревоги привлек внимание ребят. — Аарон, где тебя носит?! Кевин... Черная макушка, эта дурацкая татуировка и большая сумка. При желании Дэй мог легко в нее засунуть даже Эндрю и таскать с собой. Аарон смотрел на него не отрываясь, и в его глазах было столько слепой надежды, сколько не соберешь, даже если сложить все взгляды болельщиков на игре. — Простите, ребята, — натягивая свою маску, нападающий помахал им, осторожно беря нужного за руку, — но нам пора идти. Потом как-нибудь прогуляетесь. Уходя от них, Аарон не чувствовал ничего. Но это было другое «ничего». Его привычное «ничего» было тесным местечком. Мгла просачивалась под кожу, буквально засасывая в себя, но сейчас что-то яркое, солнечное, черноволосое пробивалось светом в эту бесконечность. И как же давно ему не было так хорошо. Он просто шел, ощущая тепло большой руки. Будто это не Кевин, а большой сильный медведь. Такой мягкий и пушистый. — Спасибо, — вырвалось само собой, и он даже не понял: сказал ли это сам и сказал ли вообще? Кевин остановился и осмотрел его. Дурацкая благодарная улыбка, нетипичная для Миньярдов, висела, не сползая, но ему было плевать. Он смотрел на Кевина. — Так, по дороге возьмем тебе валерьянку...