Сплетённые

              — Ну что, попалась, маленькая грязнокровочка? Неужели ты думала, что можешь скрыться от тёти Беллы? — громкий, истеричный смех Беллатрисы Лестрейндж разнёсся по залу, отражаясь от холодных каменных стен и множась в гулкой пустоте. Она кружила вокруг своей жертвы неспешно, лениво, поигрывая палочкой в длинных пальцах — хищница, играющая с полузадушенной жертвой перед финальным укусом. Чёрная мантия шелестела по пыльному полу, — Ответь мне, мышка, куда ты дела артефакт? Говори, или я вырву тебе язык и заставлю проглотить его! Карие глаза снизу вверх уставились на неё с упрямым вызовом, хотя в них уже плескался чистый, животный страх. Гермиона Грейнджер попыталась приподняться на дрожащих руках — мышцы предательски подкашивались после нескольких «Круцио», каждая клетка тела кричала от боли, словно по венам текла расплавленная лава. Кожа на ладонях горела от ссадин о шершавый камень, а в горле стоял металлический привкус крови. Она сплюнула алую слюну прямо на начищенные ботинки Пожирательницы — густая капля медленно потекла по чёрной коже, оставляя блестящий след. В лицо тут же прилетел жестокий удар мыском тяжёлого сапога. Раздался тошнотворный хруст носовой перегородки. Гермиона застонала — звук получился глухим, задушенным, полным отчаяния — и зажмурилась, сглатывая горячую кровь в горле и пытаясь сдержать слёзы, которые всё равно скатывались по грязным, исцарапанным щекам щиплющими, солёными дорожками. Боль пульсировала в голове, отдаваясь в висках, а страх сжимал грудь ледяными тисками, не давая вдохнуть полной грудью. — Фу, как отвратительно! Не смей больше так делать, мышка, — прошипела Беллатриса, брезгливо отряхивая ботинок. — Силенцио! Палочка взметнулась вверх, и невидимая сила сдавила горло Гермионы, лишая её возможность издать хотя бы стон. Воздух сгустился, пропитанный запахом пота и крови — тяжёлый, удушающий аромат. Казалось, сама тьма вокруг жадно ждала новой порции страданий. — Сейчас тебе будет ещё больнее, мышка, только вот покричать ты уже не сможешь. Ты будешь молча ощущать, как лопается каждый сосуд в твоём теле, вызывая необратимые последствия... — Оставь её мне, Белла, — бархатный, тёплый голос пробрался в сознание Гермионы, вызывая неконтролируемую дрожь, будто прикосновение холодного лезвия клинка к обнажённой коже. Шаги — медленные, размеренные, уверенные — шорох тяжёлой мантии по камню. Кто-то присел перед ней на корточки. Сильная, грубая рука в перчатке сжала её щёки, больно впиваясь пальцами в кожу, и повернула заплаканное, испачканное кровью лицо к себе. Металл маски холодил воздух между ними. Гермиона с трудом распахнула глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Из-под металлической тёмно-зелёной маски на неё смотрели глубокие синие глаза. Злые. Беспощадные. В них не было ни капли сострадания — лишь холодная, расчётливая жестокость. Взгляд хищника, оценивающего, как лучше разорвать добычу. Верхняя губа незнакомца изогнулась в хищной усмешке, обнажая край белоснежного зуба. Он резким движением сорвал с её шеи амулет в виде трикветра — цепочка впилась в кожу, оставляя красный след, — и сжал его в ладони. Наклонившись вплотную к её лицу, он прошептал, обдавая жарким дыханием с привкусом чего-то пряного; — Соскучилась по мне, сокровище? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал озноб. Страх сжал горло сильнее, чем заклинание, а сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Тьма вокруг сгущалась, и она не знала, пришёл ли за ней Спаситель или Палач.

***

Драко Малфой никогда не отличался эмпатией и чувством жалости. Он считал, что всё должно быть по справедливости, а справедливость, по его мнению, означала — получить желаемое любой ценой, даже если цена — чужая боль и сломанные души. Вот и сейчас он стоял в полутёмной комнате, освещённой лишь тусклым, бледным светом от магических ламп, и смотрел на сидящую перед ним на стуле Луну Лавгуд. Девушка была бледной, как привидение, её серебристые волосы спутались, а большие глаза смотрели с тихим, почти неземным ужасом. Драко не испытывал ничего, кроме всепоглощающего чувства холодной неприязни. Луна не была плохим человеком — её безумные теории и невинный взгляд казались почти трогательными в другом мире, в другой жизни. Но сейчас она знала то, что жизненно необходимо было узнать Драко. Поэтому он размышлял всего лишь несколько секунд, прежде чем начертил в воздухе зловещую пыточную руну. Воздух мгновенно наполнился вонью палёной кожи, а Лавгуд пронзительно заорала — от боли, которую вызвали десятки появившихся ожогов на теле. Крик эхом отразился от стен и заставил Драко поморщиться от резкости звука. Боль в его собственной метке на предплечье пульсировала в такт, напоминая, кто он есть. Холодный пот стекал по спине под мантией, а пальцы слегка дрожали, когда он опустил палочку. — Лавгуд, я отпущу тебя, как только ты скажешь мне, где она. Обещаю. Я не хочу на своей совести ещё один труп, — голос Драко звучал ровно, почти равнодушно, но в глубине серых глаз таилась тьма — глубокая, бездонная, пожирающая. Он буквально чувствовал, как страх Луны сочится по комнате, липкий и холодный, проникая во все поры его тела. Луна всхлипнула, её глаза ещё больше расширились, а пальцы судорожно вцепились в подол изорванной мантии. Слёзы блестели на ресницах, а тело мелко дрожало. Она издавала стоны боли. — Я не знаю, Драко… Правда не знаю… Она никому ничего не сказала. Я только слышала, что она отправилась на какую-то важную миссию с Роном и Гарри… — голос её прервался, переходя в тихий, отчаянный всхлип. Драко потрогал языком сухую ранку в уголке губ, чувствуя знакомый металлический привкус. Сердце стучало тяжело, а внутри росла злость — горячая, удушающая. «Сука-Грейнджер. Спряталась даже от друзей.». — Подумай ещё раз. Что за миссия? Куда они могли отправиться? — его голос стал тише, но от этого звучал ещё более угрожающе, будто шёпот змеи перед смертельным броском. — Давай, милая, не заставляй меня снова делать тебе больно. Я могу быть очень… убедительным. Внезапно он почувствовал внутри чужое ликование — настолько мощное, что оно прорвалось сквозь его ментальные щиты, как таран, разрывая хрупкую защиту. Горячая волна чужого торжества обожгла грудь, а следом — тонкий, режущий звон, словно где-то далеко разорвалась хрустальная ниточка. Страх. Тонкий, дрожащий, будто лань застыла под взглядом охотника. О, он знал чьё это — страх принадлежал ей. Сладкий, мерзкий, раздражающий нервные окончания. Драко облизнул губы, ощущая прилив холодной ярости и мрачного торжества. Кожа на затылке покрылась мурашками, а дыхание участилось. Метка на руке запульсировала сильнее, посылая острые иглы боли вверх по венам. Вот оно. Против воли губы растянулись в довольной, почти маниакальной улыбке, обнажив зубы. В комнате стало ещё темнее, тени сгустились, а воздух похолодел. Нотт нашёл эту суку. Раз… два… три…