Там, где кончается власть

      ‎– Убирайся, блять! ‎ ‎      И Ксандр убрался. Поспешно затягивая ремни, бросая вслед что-то вроде: «Да-да, это было трагической ошибкой, ты как всегда права, маленькая мисс Рейн». ‎       ‎И вновь его встретил родной обитый холодным металлом коридор. Конечно, это было ошибкой. Дурацкой ошибкой. Не было ни ужина, ни свечей, ни удобного мягкого матраса. Ничего из того, чего она была достойна в его глазах. ‎ ‎      Он брел куда-то вперед, всё думал об этом, снова и снова прокручивая в голове. Она знала каждый шрам на его теле, которые некогда сама залечивала. А он? Он сам придумал для них обоих версию, кем она была и кем стала в сто шестьдесят первом секторе. ‎       ‎Но сейчас? Хоть он и командир, казалось, власть над ее жизнью медленно вытекает из его рук, словно песчинки. А он продолжает сжимать кулаки, в надежде, что они перестанут вырываться сквозь пальцы. Кулаки, которые он занесет над дверью ее временного убежища, когда сделает круг по коридору, четко решив, что это нихрена подобного – это не было ошибкой. ‎       ‎– Рядовая Рейн. ‎       ‎И вновь ее лицо, преобразившееся до недовольной моськи за долю секунды, наверняка ожидая увидеть его блядскую ухмылку. Но сейчас ее не было. ‎       ‎– Чего тебе, ван Хейс? ‎       ‎Чего ему? Да он и сам не знал, чего хотел. Показать ей, что где-то там в глубине его черной души он не тот эгоистичный мудак, каким кажется? Они ведь не первый день знакомы, его маленькая мисс Рейн никогда не поверит в эти россказни. ‎Быть искренним нельзя. Это слабость. Непозволительная роскошь. ‎       ‎Его шаг вперед, её – два назад. Дверь за его спиной закрылась. Черт знает, что сейчас творилось в ее голове, когда Ксандр так тихо и хищно вогнал ее в центр этой унылой военной комнатушки. ‎       ‎– Я так подумал. ‎       ‎Да, конечно, он подумал. Вот так спонтанно взял и подумал. Конечно. Нет. Думал об этом каждый блядский день с того дня, как они вернулись в Ковчег. ‎       ‎– Не выгоняй... – почти неслышно пробормотал Ксандр, прежде чем раздался грузный стук его коленей упавших на пол прямо перед ней. ‎ ‎      Устал. ‎ ‎      Устал быть собой. Быть человеком, которого сделал сам, прекрасно зная, что отвергнут всеми. Даже ей. Она боится, как не боится чертовых колоссов и горгон. И он сам сделал это, тщательно обдумывая каждое протянутое слово в её адрес. Маленькая мисс Рейн от неожиданности, наверное, но сделала еще один шаг назад. Даже когда он на коленях перед ней, обезоруженный, поверженный. ‎ ‎      Мысли тяготили. Сердце ощущалось каменной тяжестью. То самое сердце, что словно никогда не билось до того, как в тот ублюдский день он увидел ее полные ужаса глаза. То самое сердце, которое бьётся до сих пор только из-за неё. ‎       ‎– Ксандр? ‎       ‎Он выпрямил спину, смотрел в ее глаза, снизу вверх. Впервые с того времени до возвращения. Открыт, уязвим. ‎ ‎      – Всё, что захочешь, мисс Рейн, но я не уйду. ‎       ‎– Да что тебе надо вообще? ‎       ‎– Не знаешь? Посмотри на меня и скажи, что не знаешь. ‎       ‎Голос дрогнул. ‎       ‎– Райна... Мы, может, подохнем завтра. ‎       ‎– Не неси хуйни. ‎       ‎– Сама целуешь, набрасываешься... ‎       ‎– Всё, вставай, уходи. ‎       ‎С неё словно сошло оцепенение, когда она сделала шаг. Шаг ему навстречу. Чтобы растолкать его, чтобы заставить встать и вытолкать, конечно, но всё же. ‎       ‎– Не уйду. ‎       ‎Руки сами обвились вокруг талии, обнимая, прижимая голову к ее животу. ‎ ‎      – Прекрати уже... ‎       ‎Да, сжимал всё сильнее, стараясь ни то удержать, ни то не дать оттолкнуть. Пока она не успокоилась, не перестала сопротивляться ему? Себе? ‎       ‎Больной психопат, почти поверивший, что к нему можно испытывать что-то кроме самых простых почти инстинктивных чувств страха и ненависти. Даже это удерживал силой. А ее пальцы в волосах – искренность или попытка ослабить его бдительность? Ксандр хотел её. Её тело, её душу. Мысли, чувства, слова, взгляд, улыбку. Её силу, её слабости. Только тело этим вечером было так чертовски мало. Но если дала, практически сама взяла, то может быть было что-то за страхом и ненавистью. И может быть, она сдастся, как сдался он. И однажды он перестанет быть настолько конченым ублюдком, чтобы прямо сказать, что чувствует.