А на том берегу...

***

PARTYNEXTDOOR — PGT Summer Walker — Playing Games Река в этом месте была спокойной — настолько, что казалась не текущей водой, а зеркалом, в которое уткнулось небо. Серое, предвечернее, с тяжелыми облаками, которые не обещали дождя, но держали воздух во влажном напряжении. Июль в этом году выдался душным даже здесь, за городом, где сосны стояли плотной стеной, а вода обещала прохладу. Сонхва сидел на плоском камне у самой кромки, босые ступни касались воды. Черные волосы, влажные после быстрого заплыва, падали на глаза, и он не убирал их — не хотелось отрывать рук от колен, на которых покоились пальцы, еще хранящие тепло чужой кожи. Его пальцы. Или те, что были на них минуту назад. Вода шевелилась у ног, лизала щиколотки, и это движение казалось продолжением того, что случилось полчаса назад. Или не случилось. Случилось снова — как случалось уже много раз, столько, что Сонхва перестал считать после третьего месяца. Двенадцать? Четырнадцать? Когда между ними все свелось к этой простоте — встретиться, снять напряжение, разойтись до следующего раза, — счет потерял смысл. – Не замерз? Голос Минги упал сзади — низкий, с той особенной хрипотцой, которая оставалась после того, как они оба выдохлись. Сонхва не обернулся, только качнул головой, чувствуя, как капли с волос падают на плечи. – Вода теплая. Июль. – Июль, – повторил Минги, и в этом повторении не было ничего, кроме констатации. Он опустился на камень рядом — так близко, что их плечи почти касались, но не касались. Этот промежуток в полпальца всегда оставался между ними после. Никогда — вплотную. Это было негласным правилом, одной из тех границ, которые они возвели в самом начале, когда договаривались, как все будет. Сонхва знал это правило. Уважал его. Сам предложил — или Минги? Они оба, кажется, одновременно, как будто слова не были нужны, чтобы понять: близость — это одно, а близость после близости — совсем другое. Первая — разрешена. Вторая — ведет к тому, чего они не хотят. Не хотят. Сонхва повторил про себя эти слова, пробуя их на вкус. Не-хо-тят. – Ты сегодня какой-то… – Минги не закончил. – Какой? – Отстраненный. Сонхва усмехнулся — уголками губ, не поворачивая головы. – Я всегда такой после. – После? – После того, как ты меня трахаешь. – Слова вышли прямыми, намеренно грубыми, потому что грубость была безопаснее нежности. Грубость была в их договоре. Нежность — нет. – Это проблема? Минги молчал достаточно долго, чтобы Сонхва почувствовал: что-то не так. Он повернул голову — и встретил взгляд, который был другим. Не тем, к которому он привык. В нем не было ни привычной лени, ни удовлетворения, ни того равнодушия, которое они оба культивировали после. Был вопрос. Минги смотрел так, будто видел не Сонхва, а что-то за ним — в воде, в отражении, в пространстве, которого не существовало. – Не проблема, – сказал наконец Минги, и взгляд его снова стал прежним. Спокойным. Привычным. – Просто необычно. – Я всегда такой. – Нет. – Минги покачал головой. – Обычно ты ближе. – Ближе? – После. Ты обычно не отодвигаешься. Сонхва замер. Пальцы, которые он думал, что контролирует, дрогнули на коленях. – Я не отодвигаюсь. – Отодвигаешься. – Минги говорил спокойно, без обвинения, просто фиксируя факт. – Каждый раз. Как только все заканчивается, ты создаешь расстояние. Не встаешь, не уходишь, но… отодвигаешься. На полпальца. Сонхва смотрел на него, и в голове билась одна мысль: он заметил. За полтора года он заметил. И молчал. Все это время молчал. – Зачем ты говоришь об этом сейчас? – спросил Сонхва. – Не знаю. – Минги пожал плечами — широкими, накачанными, все еще влажными после реки. – Может, потому что сегодня ты отодвинулся дальше обычного. – Это не так. – Ты сидишь на полруки от меня. Обычно было полпальца. Тишина. Только вода плескалась у ног, только где-то в ветках сосен перекликались птицы, собираясь ко сну. – Я не считал, – сказал Сонхва. – Я тоже. – Минги улыбнулся — той медленной улыбкой, которую Сонхва знал лучше всего, потому что она появлялась после, когда они оба уже выдохлись и можно было просто лежать и не думать. Но сейчас эта улыбка была другой. Она была… раньше. До того, как он должен был появиться. – Просто заметил. – Зачем ты замечаешь такие вещи? – А ты не замечаешь? Сонхва хотел сказать «нет». Хотел отшутиться, перевести все в привычное русло безопасной иронии. Но слова застряли в горле, потому что он заметил. Все замечал. Как Минги дышит после — ровно, глубоко, спокойно, как человек, который сделал все, что нужно, и может отдыхать. Как его пальцы чертят круги на его спине — машинально, неосознанно, но каждый раз. Как он смотрит в потолок с выражением, которое Сонхва не умел расшифровать, но пытался — каждый раз. – Замечаю, – сказал он тихо. – Но это не входит в договор. – Договор. – Мы договаривались. – Сонхва повернулся к нему всем телом, и теперь расстояние между ними было меньше, чем полпальца. – Секс без обязательств. Друзья с привилегиями. Никакой романтики. Только удобство. – Я помню, что мы договаривались. – Тогда зачем ты… – Не знаю, — перебил Минги. — Может, потому, что сегодня все было иначе. Сонхва замер. Он знал, о чем Минги говорит. Знал, потому что сам чувствовал это — с самого начала, с того момента, как они нашли это место, эту поляну у реки, этот плоский камень, который оказался удобнее, чем они предполагали. Сегодня было иначе.

***

Они приехали сюда в полдень — на машине Минги, с сумкой, в которой лежали фрукты, вода, плед и ничего лишнего. Это была их традиция: раз в месяц, когда графики совпадали и оба чувствовали, что напряжение достигло той точки, когда проще разрядить его вместе, чем по отдельности. Сонхва любил это место. Любил сосны, которые пахли смолой и солнцем. Любил воду, прозрачную у берега и темную на глубине. Любил тишину, которая здесь была плотной, осязаемой, как стена. Минги купался первым. Альфа плавал уверенно, сильными гребками рассекая воду, и Сонхва смотрел на него с камня, не решаясь зайти глубже, чем по пояс. Не потому, что боялся — просто не хотел. Хотел смотреть. Хотел видеть, как вода стекает по широким плечам, как темнеют волосы, как Минги выходит на берег, стряхивая капли, — и в этот момент он был не другом, не партнером, не тем, с кем можно. Он был просто красивым. И Сонхва позволял себе смотреть, потому что это было разрешено. Смотреть — можно. Хотеть — можно. Все остальное — нет. – Иди сюда, – позвал Минги, и Сонхва пошел. Они стояли на мелководье, вода касалась бедер, и Минги смотрел на него сверху вниз — на три сантиметра сверху вниз, не больше, но Сонхва чувствовал этот взгляд каждой клеткой. – Ты сегодня особенно… – Минги не закончил. – Особенно что? – Яркий. Сонхва усмехнулся. – Это комплимент? – Это наблюдение. – Ты часто делаешь наблюдения? – Только о тебе. Слова повисли в воздухе — слишком тяжелые для их обычного обмена. Сонхва почувствовал, как что-то сдвинулось в груди, как трещина в стекле, которую не замечаешь, пока свет не упадет под правильным углом. – Ты сегодня странный, – сказал он. – Знаю. – Это из-за места? – Из-за тебя. Минги шагнул ближе, и теперь расстояние между ними исчезло. Руки легли на талию — привычно, уверенно, но в этом прикосновении было что-то новое. Минги не торопился. Не сжимал, не тянул, не делал того, что делал всегда. Просто держал, и это простое «держал» было тяжелее любого требования. – Минги. – М? – Если мы сейчас… – Если мы сейчас, это будет как обычно? Сонхва хотел сказать «да». Это было правильным ответом. Это был ответ, который сохранял их договор, их границы, их безопасное расстояние. Но когда он открыл рот, чтобы сказать это, Минги наклонился и поцеловал его — и Сонхва забыл, что хотел сказать. Поцелуй был медленным. Не тем, которым они начинали обычно — жадным, торопливым, с привкусом «давай быстрее, пока никто не передумал». Он был долгим. Изучающим. Минги целовал его так, словно пробовал на вкус что-то, что пробовал уже сотни раз, но каждый раз забывал, каким это было на самом деле. – Ты… — Тс-с. Губы скользнули по скуле, к уху, к шее. И Сонхва закрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать. Позволяя этому «иначе» быть. Плед они расстелили на камне — том самом, плоском, нагретом за день солнцем. Вода рядом плескалась тихо, сонно, и в этом звуке было что-то от колыбельной. Сосны шумели в вышине, роняя иголки, и воздух был пропитан их запахом — смолистым, горьковатым, чистым. Минги раздевал его медленно — не как обычно, когда одежда слетала за секунды, потому что они оба уже были готовы. Сегодня он снимал футболку, задерживаясь пальцами на каждом открытом участке кожи. Проводил по ключицам, по животу, по ребрам, и Сонхва вздрагивал под этими прикосновениями, потому что они были слишком нежными. Слишком. Для договора. – Ты сегодня… — начал Сонхва. – Иначе, — закончил Минги. – Знаю. Можно? Сонхва посмотрел на него. На лицо, освещенное предвечерним солнцем, которое пробивалось сквозь сосны золотистыми полосами. На глаза — темные, внимательные, в которых не было привычной уверенности. Был вопрос. – Можно, – выдохнул он. И Минги продолжил. Он целовал каждый сантиметр его тела. Не торопясь. Не пропуская. Шея, ключицы, грудь — там, где Сонхва был особенно чувствителен, где дыхание сбивалось, а пальцы вцеплялись в плечи Минги, оставляя следы. И каждый раз, когда Сонхва издавал звук — слишком громкий, слишком откровенный, — Минги шептал: – Хорошо. Так хорошо. Ты такой идеальный. Похвала падала на кожу, как капли воды после дождя — прохладная, неожиданная, заставляющая мурашки бежать по телу. Сонхва не знал, что это так действует. Не знал, что слова «хорошо», «идеально», «ты просто…» могут быть сильнее прикосновений. Или не сильнее — иначе. Они проникали под кожу, оседали где-то в груди, превращались в тепло, которое не имело ничего общего с возбуждением, но усиливало его во сто крат. – Минги… – Да? – Еще. Говори еще. Минги поднял голову, встречаясь с ним взглядом. И в этом взгляде Сонхва увидел что-то, чего не видел никогда. Не похоть. Не желание. Что-то другое, для чего у него не было названия. – Ты сегодня не отодвинешься, — сказал Минги. Не спросил. Сказал. – Откуда ты знаешь? – Знаю. И Сонхва понял, что он прав. Понял, что сегодня граница в полпальца не восстановится. Что сегодня все будет иначе — от первого поцелуя до последнего вздоха. Когда Минги вошел в него, медленно, осторожно, давая время привыкнуть, Сонхва выдохнул в его плечо — длинно, прерывисто, и этот выдох был не стоном, не просьбой, а чем-то вроде «наконец-то». Наконец-то, хотя они делали это сотни раз. Наконец-то, хотя он не знал, чего ждал. Движения были плавными, глубокими. Не теми, к которым они привыкли — быстрыми, разряжающими, почти агрессивными. Сегодня Минги не торопился. Он словно хотел продлить, запомнить, сделать так, чтобы этот раз стал особенным. Сосны шумели над ними, вода плескалась у камня, и в этом шуме, в этом плеске, в этом дыхании, которое сбивалось и снова выравнивалось, было что-то первобытное. Сонхва чувствовал себя частью чего-то большего — не просто их двоих, а всего, что было вокруг: реки, леса, неба, которое темнело, собираясь на покой. – Ты так хорошо принимаешь меня, – шепнул Минги ему в шею, и Сонхва застонал в голос. – Всегда. Всегда так хорошо. – Не останавливайся. – Не собирался. И они двигались в ритме, который казался единственно возможным. Не быстрым, не медленным — правильным. Тем, в котором два тела становились одним, стирая границы, которые они так тщательно возводили полтора года. Оргазм накрыл Сонхва волной — не резкой, как обычно, а долгой, тягучей, как вода, которая поднимается и опускается, не зная, где берег. Он кончил между их телами, чувствуя, как Минги напрягся над ним, как его дыхание стало чаще, как пальцы впились в бедра — не больно, а просто чтобы удержаться, чтобы не упасть в ту же волну раньше времени. – Сейчас, – выдохнул Минги. – Я сейчас. И Сонхва почувствовал, как внутри него разливается тепло — чужое, но почему-то родное. И в этот раз он не отодвинулся. Они лежали на пледе, переплетенные, и Минги все еще был внутри. Сонхва чувствовал, как пульсирует его член, как медленно, очень медленно, стихает напряжение. И в этой паузе, в этом «после», которое всегда было их границей, сегодня было что-то новое. Что-то, что они не обсуждали. Что-то, что не входило в договор.

***

Вода у ног казалась почти черной — сумерки сгущались быстро, как всегда в сосновом лесу, где солнце уходит раньше, чем в городе. Сонхва смотрел на свое отражение в реке — расплывчатое, искаженное рябью, и думал о том, что сегодня все было иначе. Они договорились, что секс — это просто секс. Способ снять напряжение. Удобство, потому что они знают друг друга, доверяют друг другу, и никому из них не нужны случайные связи, когда есть надежный, проверенный вариант. Никаких чувств. Никакой романтики. Только тела. Но сегодня тела сказали что-то другое. – Сонхва. Голос Минги выдернул его из размышлений. Он сидел на камне все так же близко — но теперь расстояние было не полруки и не полпальца. Их плечи касались. И Сонхва не отодвинулся. – Что? – Сегодня… – Я знаю. – Ты знаешь? – Минги повернулся к нему, и в свете уходящего дня его лицо было почти скульптурным — резкие скулы, тяжелая челюсть, глаза, которые смотрели так, будто видели насквозь. – Я знаю, что сегодня было иначе, – сказал Сонхва. – Не надо объяснять. – А если я хочу объяснить? Сонхва молчал, глядя на воду. Отражение его лица дрожало, распадалось на осколки и снова собиралось — каждый раз новое, каждый раз не то, что было минуту назад. – Тогда объясняй, – сказал он наконец. Минги долго молчал. Так долго, что Сонхва начал думать, не передумал ли он, не решил ли оставить все как есть. Но потом Минги заговорил — тихо, как говорят в темноте, когда слова становятся тяжелее, потому что их не видно: – Я не знаю, что это было. Но это было не то, что обычно. – Я заметил. – Я не торопился. – Минги смотрел прямо перед собой, на темную воду. – Я не хотел торопиться. Я хотел… замедлить. Запомнить. – Зачем запоминать? Это был просто секс. – Был? – Минги повернулся к нему, и в его голосе было что-то, от чего Сонхва забыл, как дышать. – Ты правда думаешь, что это был просто секс? Сонхва хотел сказать «да». Хотел отшутиться, перевести в привычное русло, сделать вид, что ничего не случилось. Но слова не приходили. Потому что это не был просто секс. Это было что-то другое. Что-то, что они оба чувствовали, но не называли. – Тогда что это было? – спросил он. – Не знаю. – Минги покачал головой. – Но я хочу повторить. – Повторить? – Это. – Он сделал жест рукой, который охватывал все — их, камень, реку, вечер. – Не как обычно. А как сегодня. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как что-то ломается внутри. Не больно. Правильно. Как ломается лед на реке весной, освобождая воду, которая текла под ним всю зиму, невидимая, но живая. – Ты хочешь… – начал он и запнулся, потому что слова, которые он собирался сказать, были слишком большими. Слишком настоящими. – Я хочу попробовать не отодвигаться, – сказал Минги. – Сегодня. И после. Попробовать быть ближе, чем на полпальца. Сонхва молчал. Вода плескалась у ног, сосны шумели в вышине, и в этом шуме ему слышалось что-то вроде «да». Или это стучало его сердце. – Хорошо, – сказал он. – Давай попробуем.

***

Вернуться на камень они решили, когда небо стало совсем темным — не черным, а глубоким синим, с первыми звездами, которые здесь, за городом, были видны так отчетливо, будто их кто-то рассыпал вручную. – Холодно? – спросил Минги, расстилая плед заново. – Немного. – Я согрею. Сонхва усмехнулся — и в этот раз усмешка была не защитой, не попыткой сохранить расстояние. Она была просто улыбкой. – Уверен? – Попробуем. Они лежали на пледе, глядя в небо. Звезды казались близкими — можно протянуть руку и достать. Или не достать, но очень хотеть. Сонхва чувствовал тепло Минги рядом — через кожу, через дыхание, через тот особенный запах, который был только у него. Сосны, вода, что-то сладкое, что Сонхва не мог определить, но знал наизусть. – Минги. – М? – Я хочу еще. Минги повернул голову, встречаясь взглядом. – Секса? – Не знаю. – Сонхва помолчал, подбирая слова. – Этого. Нас. Не отодвигаться. – Мы же договорились попробовать. – Я знаю. – Сонхва повернулся на бок, лицом к Минги. – Но я хочу… не как обычно. Хочу как сегодня. С самого начала. Минги смотрел на него долго — так долго, что звезды успели сдвинуться на небе, а вода у камня сменила ритм. А потом протянул руку и убрал челку с лица Сонхва — медленно, осторожно, как делал это только сегодня. Впервые за полтора года. – Хорошо, – сказал он. – Как сегодня. Поцелуй начался медленно — как тогда, в воде. Исследующий, неспешный, без намека на торопливость. Минги целовал его так, словно хотел запомнить каждое движение губ, каждый вздох, каждый звук, который Сонхва издавал в ответ. – Ты такой… — прошептал Минги между поцелуями. – Какой? – Красивый. Идеальный. Похвала упала на кожу, как тогда, — и Сонхва понял, что это не просто слова. Это было то, что Минги чувствовал. То, что скрывал за полтора года их договора, за полтора года расстояния в полпальца. – Говори еще. – Ты всегда нравился мне. – Минги целовал его скулы, веки, уголки губ. – С первого дня. Но мы договорились, и я… – Я тоже. – Что? – Тоже нравился. – Сонхва обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. – Я тоже думал, что можно просто… договориться. Что чувства — это лишнее. Что мы справимся. – И как? – Не справились. Минги улыбнулся — той медленной улыбкой, которую Сонхва любил больше всего. И в этой улыбке не было ни тени их старого договора. – Не справились, – повторил он. Руки Минги двигались медленно — по спине, по пояснице, по бедрам. Он изучал тело Сонхва так, словно видел впервые — хотя видел сотни раз. Но сейчас было по-другому. Сейчас каждое прикосновение было не привычным жестом, а открытием. – Сегодня ты будешь… – начал Сонхва. – Сегодня я буду тем, кем хочу быть. Не тем, кем мы договорились. – А кем ты хочешь быть? – Тем, кто не отодвигается. Смазка была в сумке — они всегда брали ее с собой, потому что это было удобно. Минги достал тюбик, и Сонхва следил за его движениями — за тем, как длинные пальцы сжимают пластик, как выдавливают прозрачный гель, как растирают его, согревая. – Смотри на меня, – попросил Минги. Сонхва смотрел. Смотрел, как Минги готовит его — медленно, осторожно, с той нежностью, которая не была в их договоре. Как пальцы входят и выходят, растягивая, подготавливая. Как второй палец присоединяется к первому. Как третий — после того, как Сонхва просит, потому что сегодня он может просить. Сегодня он может говорить, чего хочет. – Еще, – шепчет он. – Пожалуйста. – Так хорошо. – Минги наклоняется и целует его в лоб. – Ты всегда такой хороший. Похвала проникает под кожу, превращается в тепло, которое разливается по телу, делая его податливым, открытым, готовым. Когда Минги входит — медленно, как и в прошлый раз, — Сонхва выдыхает. Не стон, не вздох. Выдох облегчения. Наконец-то. Наконец-то он здесь. Наконец-то они оба здесь. – Двигайся. – Попроси. – Пожалуйста, Минги. Двигайся. И Минги двигается. Медленно, глубоко, в ритме, который диктует их дыхание. Вход-выход. Ближе-дальше. Почти-уход-и-снова-возвращение. Сонхва обхватывает его ногами, прижимая ближе, и в этом движении нет ничего от их старого договора. Это движение говорит: не уходи. Останься. Будь здесь. – Ты так хорошо принимаешь меня, малыш, – шепчет Минги, и голос его срывается, потому что он уже близко. – Всегда. Всегда так хорошо. Сонхва чувствует, как внутри нарастает волна — не та, к которой он привык, быстрая и резкая. Эта волна медленная, тягучая, она поднимается откуда-то из глубины, захватывая его целиком, не оставляя места для сомнений. – Минги… – Я здесь. – Я… Я чувствую… – Знаю. Я тоже. Волна поднимается выше, выше, и Сонхва понимает, что сейчас произойдет что-то другое. Что-то, чего не было в их договоре. Чего не было никогда. Оргазм накрывает его — долгий, глубокий, выворачивающий наизнанку. Он слышит свой крик — или это крик Минги? — и чувствует, как внутри него пульсирует Минги, как член сжимается, расширяется, как что-то новое, незнакомое происходит в его теле. Узел. Сонхва знал об этом — все омеги знают. Но никогда не испытывал. Не с Минги. Потому что они договаривались, что без узла. Без сцепки. Без того, что делает это… настоящим. Но сейчас Минги внутри него, и узел растет, заполняя его, скрепляя их вместе. И это не больно. Это… правильно. – Прости, – выдыхает Минги в его шею. – Я не хотел… Я не… – Тс-с. Сонхва обнимает его, прижимая ближе. Чувствует, как пульсирует узел внутри, как они скреплены, как не могут разъединиться, даже если бы захотели. – Ты в порядке? – спрашивает Минги, поднимая голову. В темноте его глаза блестят — влажные, испуганные, счастливые. – Я в порядке. – Сонхва улыбается — и понимает, что улыбается впервые за этот вечер по-настоящему. – Я в полном порядке. – Я не хотел нарушать договор. – Договора больше нет. Минги замирает. – Что? – Договора. – Сонхва гладит его по спине, чувствуя, как узел внутри пульсирует в такт его сердцу. – Нет больше договора. Только мы. – Ты уверен? – Смотри. – Сонхва показывает на их тела, на то место, где они соединены. – Мы не можем отодвинуться. Даже если захотим. Минги смотрит — и смеется. Тихо, почти беззвучно, но Сонхва чувствует этот смех каждой клеткой. – Ты прав. Не можем. – Так зачем пытаться? Они лежат на пледе, скрепленные, глядя в звездное небо. Вода плещется у камня, сосны шумят в вышине, и в этом шуме, в этом плеске, в этом дыхании, которое теперь одно на двоих, есть что-то такое, что не вписывается ни в какие договоры. – Минги? – М? – Это был не просто секс? – Нет. – Минги поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом. – Это был я. И ты. И мы. Без договоров. – Навсегда? – Навсегда — это долго. – Я знаю. – Но я готов попробовать. Сонхва закрывает глаза. Чувствует, как медленно спадает узел, как они становятся раздельными — но не отдаляются. Касаются плечами, бедрами, дыханием. Они не отодвигаются.

***

Утром солнце вставало над рекой — золотое, июльское, обещающее жаркий день. Сонхва проснулся от того, что было тепло. Не от солнца — от тела рядом. Минги спал, обнимая его со спины, и в этом объятии не было ни следа их старого расстояния. Сонхва смотрел на воду. На свое отражение — теперь не расплывчатое, не искаженное рябью. Вода была спокойной, и в ней отражались двое: он и тот, кто спал, прижимаясь к нему так, будто боялся, что он исчезнет. – Ты смотришь, – голос Минги был хриплым со сна. – Всегда. – Это жутко. – Это необходимо. Минги усмехнулся ему в затылок, и Сонхва почувствовал эту усмешку кожей. – Как ты? – спросил Минги. – Хорошо. – После… вчерашнего? Сонхва повернулся к нему — лицом к лицу, вплотную. Никакого расстояния. Никакого договора. – После вчерашнего я чувствую то, что не чувствовал полтора года. – Что? – Что я там, где должен быть. Минги смотрел на него долго — так долго, что солнце успело подняться выше, а вода сменила цвет с золотого на серебряный. А потом поцеловал — медленно, утренне, с привкусом сна и обещания. – Я тоже, – сказал он. – Там, где должен быть. Они лежали на пледе, глядя в небо, которое было чистым после вчерашних облаков. И в этом утре не было ничего от их старого договора. Было только новое — то, что они не проговаривали, но знали оба. Не отодвигаться.

***