Ты меня не покидай

День прошёл слишком нормально. Вот это и было страшнее всего. Они гуляли. Смех был. Настоящий. Катя что-то рассказывала про своего Серёжу, Володя спорил, Ваня вставлял колкости, Кира смотрела — и иногда смеялась так, как раньше. И именно это его убивало. Потому что если можно так смеяться — значит, можно потерять. Вечером все разошлись по комнатам. Квартира затихла. И вот тогда — началось. Иван стоял на кухне. Один. Свет не включал. Только фонарь с улицы резал пространство полосой. Стол. Стаканы. Тени. Он налил воды. Поставил стакан. Не пил. Смотрел. И вдруг — очень спокойно сказал в пустоту: — Значит так… Голос был ровный. Почти деловой. — Давай договоримся. Тишина. Он кивнул сам себе. — Я всё понял. Я всё приму. Я не буду истерить. Не буду мешать. Только… не её. Слова повисли. Он сжал край стола. — Возьми что угодно. Меня. Слышишь? Меня. Голос дрогнул. — Забери всё. Работу. Здоровье. Жизнь. Да хоть сейчас. Он усмехнулся. Криво. — Я не торгуюсь. Я предлагаю. Тишина осталась тишиной. И вот тогда он сломался впервые по-настоящему. — Ты слышишь вообще?! — шёпотом, но с яростью. — Я же с тобой разговариваю! Он ударил ладонью по столу. Стакан подпрыгнул. Вода пролилась. — Ну давай! — уже тише. — Давай… как-нибудь… по-человечески… Голос стал почти детским. — Она же… не виновата… Плечи дрогнули. — Это я… я могу… я выдержу… Он сел. Резко. Закрыл лицо руками. И задышал. Рвано. Как будто тонет. *** В спальне Кира открыла глаза. Она сразу поняла — он не рядом. И сразу поняла — где он. Она не пошла. Потому что если пойдёт — он перестанет. А ей нужно было знать… насколько глубоко. Она лежала. Слушала. Тишину. И вдруг — тихий звук. Не крик. Хуже. Как будто человек пытается не плакать — и не справляется. Она закрыла глаза. Слёзы потекли сами. — Господи… — беззвучно. На кухне Иван уже не сдерживался. Он не рыдал. Он… ломался. Без звука сначала. Потом — сдавленные выдохи. Потом — слова. — Я же… всё сделал правильно… — сбивчиво. — Я не пил… не гулял… я рядом был… всегда… Он смеётся. Глухо. — Даже кефир покупал… И тут же — захлёбывается. — Ну за что тогда?.. за что?.. Он смотрит на свои руки. — Я же её берег… я же… Голос срывается окончательно. — Я не умею без неё… Тишина. И вдруг — очень тихо: — Я не хочу без неё… Это звучит страшно. Потому что это уже не про любовь. Это про границу. ***  Он встаёт. Идёт в коридор. Останавливается у их фотографии. Та самая. Свадебная. Молодые. Смешные. Живые. Он смотрит. Долго. — Ты же обещала… — почти шёпотом. — Мы же вместе… Он касается стекла. Пальцы дрожат. — Ты меня обманула… И тут же — резко: — Нет. Сам себе. — Это не ты. Он делает шаг назад. Дышит тяжело. — Это я не смог. Слова падают как приговор. — Я где-то не дожал… не защитил… не нашёл… Он качает головой. — Это я… И это — самое опасное. Потому что теперь боль превращается в вину. Кира всё-таки встаёт. Тихо. Идёт. Останавливается в дверях. Он её не видит. Стоит перед фотографией. Сломанный. Один. И вдруг — говорит: — Я не отпущу тебя. Очень спокойно. Очень страшно. — Даже если придётся… держать силой. Кира замирает. Это уже не просто страх. Это то, о чём она боялась подумать. Она делает шаг. — Ваня… Он оборачивается. И вот тут — она пугается. Потому что он плакал. Но сейчас — не плачет. Глаза сухие. Красные. И в них… решение. — Ты не спишь, — говорит он. Обычно. Как будто ничего не было. Она подходит ближе. — Я всё слышала… — Хорошо. И вдруг: — Значит, ты знаешь, что я не шучу. Тишина. Она берёт его за руку. — Ваня… так нельзя… — Можно. Спокойно. Слишком спокойно. — Я просто не отдам. — Это не вещь! — Это моя жизнь. Он смотрит прямо. — Ты — моя жизнь. Слова — без пафоса. Как факт. — И если её у меня забирают… Я имею право сопротивляться. Кира дрожит. — Ты… ты пугаешь меня… И вот тут он впервые вздрагивает. Как будто его ударили. — Я?.. Она кивает. Слёзы. — Да… Тишина. Длинная. Он медленно выдыхает. И что-то… трескается. — Я не хотел… Голос снова живой. Человеческий. — Я просто… Он закрывает глаза. — Я не знаю, как это пережить… И вот это — правда. Без защиты. Без силы. Он опускается на стул. — Я не справляюсь, Кира… Она подходит. Садится рядом. Обнимает. Теперь — она держит его. — И не надо одному… Он утыкается в неё. Как ребёнок. — Я боюсь… — шёпотом. Она гладит его по голове. — Я тоже… И в этой тишине — нет решения. Нет спасения. Есть только два человека, которые любят друг друга слишком сильно, чтобы не страдать.