***
27 марта 2026 г., 22:00
Для Юны Холландер хоккей всегда был чем-то простым.
В нём существовали неоспоримые истины, которые она всегда принимала как данность.
«Монреаль Метрос» — лучшая команда в лиге, даже если турнирная таблица говорит об обратном.
«Бостон Райдерс» — худшая команда в лиге. И дело не в их мастерстве (нет, за эти годы у них было немало отличных сезонов), а в том, что она фанатка «Метрос».
Шейн Холландер хорош в хоккее. Юна не сразу осознала, что её сын — талант, который рождается раз в поколение, но она всегда знала, что его место на льду на коньках и с клюшкой в руках.
Холландеры ненавидели Илью Розанова. Это стало истиной с того момента, когда прозвучал заключительный сигнал в финале чемпионата мира среди молодёжных команд, когда Розанов вошёл в узкий круг молодых людей, способных обыграть сына Юны. Шейн Холландер был несокрушим, пока не столкнулся с Ильёй Розановым. Ни один из них не был лучше другого, и поэтому годами они изо всех сил боролись за высшую ступень на пьдестале. Это было долгое, изматывающее противостояние, и теперь каждый раз, когда Юна слышала это имя или натыкалась на очередное интервью, где Розанов подкалывал её сына, в её груди начинало тлеть что-то жгучее и раздражающее.
Всё в лиге могло меняться, но эти истины оставались незыблемыми. Они были её спасательным кругом, чем-то стабильным и надёжным, к чему Юна всегда могла обратиться, когда жизнь превращалась в хаос.
«Монреаль Метрос». «Бостон Райдерс». Шейн Холландер. Илья Розанов.
Так было ровно до того момента, пока Розанов не рухнул на лёд и не смог подняться.
— Выглядело как чистый силовой, — сказал Дэвид, сидевший рядом с ней на диване. — Жаль парня. На такое всегда тяжело смотреть.
Комментаторы говорили примерно то же самое, пока медики спешили на лёд. Однако их остановил звук, разрушивший все известные Юне истины.
— Илья!
Шейн рванулся вперёд и рухнул на колени прямо на лёд, пытаясь дотянуться до упавшего игрока «Райдерс». Его голос сорвался, в нём было столько боли, что у Юны сжалось сердце. Она сидела в Оттаве, абсолютно беспомощная, и наблюдала, как её сын умоляет русского центрфорварда подняться.
За долгие годы, что она наблюдала за Шейном на льду, Юну всегда поражало одно: его умение оставаться спокойным и собранным, что бы ни случилось. Даже в лиге, где, как она знала, провокации всегда били по самому больному, Шейн славился тем, что никогда не лез в драки. Он славился тем, что никогда не терял самообладания и не позволял ничему сбить свой настрой на игру. Даже если кто-то проводил грязный силовой приём против его сокомандника, Шейн отвечал на это так, как и подобает хорошему капитану, а затем просто продолжал играть.
Вне льда же Шейн всегда был эмоциональным мальчиком. Ещё когда он был ребёнком, Юна научилась замечать малейшие признаки надвигающейся бури: едва заметную дрожь подбородка, стеклянный блеск в глазах, странную неподвижность в груди и плечах, когда он задерживал дыхание, пытаясь сдержать слёзы. Её мальчик всё чувствовал слишком глубоко, и то, что он никогда не давал волю этим чувствам на льду, само по себе было удивительно.
Не давал до этого момента.
Руки Шейна дрожали, когда он вцепился в джерси Розанова, правая рука замерла прямо у нашивки капитана на плече соперника, как будто он пытался дотянуться до его сердца. Камера взяла крупный план, и Юна увидела, что по щекам сына текут слёзы, пока он всё ещё умоляет потерявшего сознание мужчину очнуться. На льду началась драка, но оператор даже не стал переводить на неё объектив, вместо этого все с упоением наблюдали за болью её сына.
Камера следовала за ними, пока медики грузили Розанова на носилки. Шейн наотрез отказался отходить от него.
— Кажется, Илья Розанов пришёл в сознание, — произнёс один из комментаторов, пока трансляция продолжалась у самого края льда. — Что… что это он только что сказал Шейну Холландеру?
— «Lyubimyy», — ответил второй комментатор. — Это означает «любимый»… ласковое обращение для… ну, для романтических партнёров. Похоже, эти двое вовсе не такие уж соперники, как мы привыкли думать.
«Монреаль Метрос» — лучшая команда в лиге.
«Бостон Райдерс» — худшая команда в лиге.
Шейн Холландер хорош в хоккее.
Холландеры ненавидят Илью Розанова.
Вот только…
— Дэвид, — позвала Юна, хотя знала, что он сидит рядом на диване, вцепившись в её запястье, словно пытаясь найти в ней опору. Она не сводила глаз с экрана, пока Шейн и Розанов не исчезли из виду, носилки укатили туда, где их, без сомнения, уже ждала машина скорой помощи.
Что она хотела сказать? Что она могла сказать?
Однажды ей уже приходило в голову, что Шейну могут нравиться мужчины. Это было в тот день, когда Шейн пришёл на обед, выглядя ужасно печальным и изнурённым до самой глубины души, каким она всегда боялась его увидеть. Она пыталась отвлечь его, говорила о «Уимблдоне», шведских принцессах и любой другой чепухе, лишь бы он улыбнулся, лишь бы увести его мысли от того, что причиняло ему боль.
Шейна нельзя было спрашивать напрямую. Он предпочитал скрывать свою боль, как бы тяжело ей ни было это видеть. Всё, что она могла, — это просто быть рядом, когда ему плохо, и ждать, когда либо он наберётся смелости и впустит её в свой мир, либо отчаяние захлестнёт его так сильно, что у неё просто не останется иного выбора, кроме как вмешаться.
Это был мучительный цикл, который, начинаясь, каждый раз вызывал у Юны прилив невыносимой тоски, но она к этому привыкла. Она никогда бы не перестала быть рядом, потому что это был Шейн, её мальчик, её дорогой мальчик, который всегда чувствовал всё слишком остро.
Поэтому она не спрашивала. Она не спрашивала, почему у него не было девушек с того самого финала чемпионата мира среди молодёжных команд. Не спрашивала о засосах, которые то и дело замечала на его шее во время их встреч. Не спрашивала о резких перепадах его настроения — от безудержного восторга до этого удушающего горя. Юна не спрашивала, а Шейн не рассказывал.
Боже, она должна была спросить.
Может быть, тогда она не сидела бы сейчас на диване в нескольких часах езды от места, где её сын, скорее всего, только что забрался в машину скорой помощи. Она не сидела бы здесь, с ошеломлением наблюдая, как её сын буквально рассыпается на части на льду из-за… из-за…
— Дэвид, что нам делать?
Юна никогда ещё не чувствовала себя настолько беспомощной, как в этот момент. Она планировала, организовывала, следила за тем, чтобы каждая секунда их жизни была в идеальном порядке. Она всегда была уверена, что ничто не сможет застать её врасплох, что не было ничего, с чем бы она не смогла разобраться.
А потом Илья Розанов рухнул на лёд, и Шейн рухнул вместе с ним.
Дэвид выглядел таким же растерянным, как и Юна. Его глаза были широко раскрыты, когда он смотрел на неё, словно ища что-то на её лице. У Юны всегда были ответы, у неё всегда был план, как выйти из любой ситуации. Но не в этот раз. Сейчас она просто не знала.
Всё, что она знала, — это то, что Шейн ушёл с этого матча, бросив то, в чём был невероятно талантлив, ради Ильи Розанова. Ради Розанова, человека, которого он должен был ненавидеть последние десять лет.
Она знала, что «Монреаль Метрос» по-прежнему лучшие. Знала, что «Бостон Райдерс» всё так же ужасны. Юна знала, что её сын всё еще хорош в хоккее, но теперь, возможно, это перестало быть для него основным приоритетом. Она не знала, какие отношения связывают их с Розановым, не после того, как тот пришёл в себя после тяжелейшей травмы головы и назвал её сына «любимым», не после того, как она увидела, как Шейн цеплялся за этого мужчину и не отпускал его ни на льду, ни в подтрибунных помещениях.
Единственным, кто знал, был Шейн.
Поэтому Юна сделала единственное, что пришло ей в голову, — позвонила ему.
В глубине души она понимала, что он не ответит, но всё равно попробовала. Четыре раза. Пока Дэвид не коснулся её плеча и не забрал телефон из её дрожащей руки.
— Он сейчас в больнице, — объяснил Дэвид, хотя она и так это знала. — Дай ему время. Он перезвонит.
— Он не рассказал нам, — сказала Юна, и её голос надломился. — Он нам не доверял.
— Разве ты сама не говоришь нашему мальчику, что никогда не стоит делать поспешных выводов? — спросил Дэвид, пытаясь разрядить обстановку. Она не смогла заставить себя засмеяться, как обычно, не тогда, когда в ушах до сих пор звенел полный ужаса крик её ребёнка, эхом разлетавшийся по всей арене. Но Дэвид всё понял, как и всегда. Он просто сжал её руку и продолжил: — Ты же знаешь Шейна. Он… ему нужно сначала самому найти все ответы. Наверное, ему просто нужно было время, а случившееся явно не входило в классический план в стиле Юны Холландер, который он себе наметил.
На это раз Юна засмеялась, сквозь слёзы, застилавшие глаза. Её сын, может, и унаследовал от отца талант к хоккею и тихое упорство, но внимание к деталям и страсть к планированию точно были от неё.
— Знаешь, в том, что он выбрал другого игрока, есть смысл, — задумчиво произнесла Юна, когда первоначальная паника начала утихать. — Хоккей — это его мир, и логично, что его партнёр тоже в него погружён… но неужели было обязательно выбирать именно Розанова?
— Юна, — предостерегающе сказал Дэвид, но блеск в его глазах выдавал, что он едва сдерживает улыбку.
— Это же Розанов, Дэвид, — простонала Юна, откидываясь на спинку дивана. Игра на экране продолжалась, но обе команды выглядели совершенно дезориентированными после того, как их капитаны покинули лёд при таких чудовищных обстоятельствах. — Этот парень просто невыносим! Он ведёт себя по-хамски и на льду, и вне его.
— Должно быть, Шейн что-то в нём увидел, — предположил Дэвид, хотя по его лицу было видно, что он тоже в замешательстве.
Должно же было быть хоть что-то, что объяснило бы, почему её милый, очаровательный Шейн, который умел любить слишком сильно, выбрал кого-то настолько резкого и грубого, как Илья Розанов.
***
Поехать в Монреаль было очевидным решением. Шейн позвонил около трёх часов ночи. Его голос звучал именно так, как звучит голос человека, дежурящего у постели возлюбленного: устало, с надрывом, как будто этот вечер отнял у него все силы до последней капли. Когда он заговорил о состоянии Розанова — «Я не знаю, будет ли с Ильёй всё хорошо, мам, он ещё не приходил в сознание», — Юна тут же принялась собирать дорожную сумку. Это было просто. «Монреаль Метрос» — лучшие, «Бостон Райдерс» — худшие, а её сын нуждался в ней. Дэвид любезно согласился сесть за руль. Двухчасовая поездка показалась Юне вечностью, пока она просматривала ленты соцсетей, пытаясь понять, насколько мир осознал масштаб того отчаяния, которое Шейн продемонстрировал на льду. Похоже, остальной мир, точно так же, как и они с Дэвидом, быстро догадался, как много Розанов и Шейн значат друг для друга. В сети поднялась невероятная волна доброты и поддержки в их адрес, во многом из-за того, при каких ужасных обстоятельствах их отношения перестали быть тайной. «Райдерс» выпустили краткое заявление, выразив сожаление по поводу проигрыша и госпитализации Розанова. Их отношения они никак не прокомментировали. «Метрос» же вообще не дали никаких комментариев, если не считать поста о победе и подготовке к следующему матчу плей-офф. Хейден Пайк активизировался в соцсетях примерно в то же время, когда Шейн позвонил им. Что совсем не удивительно, он вступал в обсуждения, чтобы пресечь любой хейт в сторону Шейна. В основном он фокусировался на тех, кто заявлял, что случившееся скажется на мастерстве Шейна или что это каким-то образом лишит его возможности выходить на лёд с остальными. Было очень трогательно видеть, что Шейн обрёл такую крепкую дружбу. Так было далеко не всегда. Хотя сын никогда не говорил об этом прямо, Юна знала по собственному опыту, как тяжело взрослеть, когда ты не такой, как все остальные дети. А если добавить к этому статус «таланта поколения» и тот факт, что уже к средней школе он намного превосходил остальных на льду? Юне не нужны были слова, чтобы понимать, насколько сложно Шейну было заводить друзей. Но теперь у него был Хейден Пайк, который был готов столкнуться с любым, кто посмеет усомниться в том, что Шейн — всё тот же будущий член «Зала славы», которым был всегда. А ещё, судя по всему, у него был Илья Розанов. — Как думаешь, давно они вместе? — спросила Юна, когда почувствовала, что больше не может читать комментарии и заголовки. Дэвид бросил на неё короткий взгляд, после чего снова сосредоточился на дороге. — С той актрисой он расстался в январе, так что вряд ли больше нескольких недель. — Роуз Лэндри, — подсказала Юна. Девушка казалась очень милой. Юна была вне себя от радости, когда Шейн впервые рассказал ей, что у него кто-то есть и что это такая добрая, красивая и забавная девушка, как Роуз. Знал ли он уже тогда, что ему нравятся мужчины? Была ли она лишь способом скрыть правду, или он и сам до конца этого не осознавал? — «Матч всех звёзд»! — воскликнул Дэвид, азартно хлопнув ладонью по рулю, словно наконец-то разгадал сложную головоломку. — Ты же видела, какая у них там была химия, это точно началось тогда. В этом правда был смысл. Шейн и Розанов играли так слажено, как будто делали это всегда. Розанов даже перешёл на фланг, чтобы играть в одной тройке с Шейном. Тогда Юна предположила, что лига заставила Розанова уступить позицию центрфорварда ради медийного хайпа, но, возможно, эти двое просто ухватились за шанс наконец-то сыграть вместе после целого десятилетия соперничества. Десять лет соперничества. Несколько недель отношений. Одна игра, один силовой приём, одна черепно-мозговая травма — и всё изменилось навсегда. Юна взглянула на навигатор и поморщилась, увидев расчётное время прибытия. Ещё тридцать минут. Тридцать минут до того момента, когда она получит все ответы.***
Последний раз Юна была в больнице, когда умирала мать Дэвида. Ей было девяносто шесть, четвёртая стадия рака поджелудочной. Они месяцами знали, что её время на исходе. Но когда этот день настал, легче от этого знания не стало. Это был последний раз, когда Юна чувствовала себя такой же беспомощной, как сейчас. Всё, что она могла, — это сидеть рядом с Дэвидом и сжимать его руку, пока он прощался с матерью. Она могла поблагодарить его мать за всё, что та для них сделала, и пообещать, что позаботится о её сыне, так же, как делала все годы их совместной жизни. Она могла попытаться объяснить Шейну, что происходит, потому что он был слишком мал, чтобы осознавать всю тяжесть той больничной палаты. Теперь Шейн всё осознавал. Когда Юна и Дэвид добрались до частной VIP-палаты Розанова, они обнаружили сына, сидевшим ссутулившись на дешёвом пластиковом кресле. Он сменил экипировку на спортивные штаны и худи с логотипом «Метрос». Его волосы были растрёпаны, вид измученный, как будто он не спал всю ночь. Одна его рука лежала на краю больничной койки, сжимая ладонь Розанова, большим пальцем он машинально поглаживал его кожу. Розанов всё ещё не был в сознании. — О, милый, — выдохнула Юна, бросаясь к сыну. Шейн отпустил руку Розанова и потянулся к матери. Стоило Юне обнять его, как Шейн сломался, плечи задрожали, и тихие всхлипы вырвались наружу, когда он крепко схватился за неё. — О, Шейн, всё будет хорошо. Он придёт в себя, обязательно. — Он уже… — пробормотал Шейн, его плечи всё ещё сотрясались от плача. — Он уже приходил. — Это же отлично, милый. Значит, с ним всё будет хорошо, — с облегчением выдохнула Юна. Её мальчику не придётся терять любимого человека так рано. Сегодня судьба решила не быть столь жестокой. — Но, мам, прости меня. Пожалуйста, прости… я не хотел, чтобы вы узнали так. Я собирался рассказать вам с папой, честно. Мне так жаль. — Шейн, нет, эй, — Юна немного отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. Как это часто бывало в подобные моменты, Шейн отвёл глаза, а потом и вовсе крепко зажмурился, лишь бы не встречаться с ней взглядом. — Эй, ну же, посмотри на меня. Шейн, посмотри на меня. — Я правда пытался, мам. Честно, я пытался. От того, что осталось невысказанным, у Юны едва не разорвалось сердце. Я правда пытался не быть геем. Я правда пытался скрыть, кого люблю. Я так сильно пытался скрыть, кто я есть на самом деле, мам. — Шейн, мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня. За эти годы Юна научилась понимать, в какие моменты на него стоило надавить. Она делала это не всегда, не с тех пор, как он признался, что иногда от прямого взгляда в глаза людям ему казалось, будто под кожей ползали сотни муравьёв. Но сейчас это было важно. Она не хотела, чтобы он думал, будто вечно скрываться было тем, чего она от него ожидала. Прошло несколько секунд, прежде чем Шейн наконец поднял на неё полные слёз глаза. В них было столько страха, что у Юны едва не перехватило дыхание. «О, мой бедный мальчик. Как же я тебя подвела… Когда ты стал таким несчастным? Почему я не заметила раньше?» — Шейн, ты наш сын, — сказала Юна тем же не терпящим возражений тоном. Она протянула руки, обхватила его лицо ладонями и смахнула слёзы с щёк. — Наш сын. Мы всегда будем тебя любить. Возможно, мы не всегда можем найти правильные слова, но то, кого ты любишь, никогда не изменит нашего отношения к тебе. Даже если это Розанов. — Мам. — Что? Тебе обязательно было выбирать «плохого парня»? Не мог найти себе какого-нибудь милого мальчика в Монреале? — поддразнила его Юна. Её захлестнуло облегчение, когда в ответ Шейн сквозь слёзы коротко рассмеялся. — Нет, мам, это всегда был только он. О, боже, её мальчик был влюблён. То, как смягчилось его лицо при этих словах, делало всё очевидным. Точно так же Дэвид смотрел на неё, и она была уверена, что смотрит на него так же в ответ. — Всегда? То есть это началось не после «Матча всех звёзд»? — спросил Дэвид, подходя ближе и ободряюще кладя руку Шейну на плечо. Шейн усмехнулся и покачал головой. — Нет, эм, гораздо раньше. С нашего дебютного сезона. — С дебютного сезона? — ахнул Дэвид, не скрывая своего потрясения. — Нет, это не так. Раньше, — раздался новый голос, хриплый ото сна и обезболивающих. — Илья, — простонал Шейн, но на его губах всё равно играла тёплая улыбка. — С лета до, — поправил Розанов. Юна ещё никогда не видела такого нежного взгляда у этого мужчины. Он таял рядом с её сыном. О, он тоже был влюблён. — С лета перед вашим дебютным сезоном, — повторил Дэвид. Было видно, что он был сбит с толку не меньше Юны. Это была совершенно новая ситуация, и она понятия не имела, как вести себя правильно. Но они уже допустили слишком много ошибок, раз Шейн так боялся открыться им, что Юна больше не могла позволить себе оплошностей. Если им нужно было быть здесь, чтобы исправить всё, что пошло не так раньше, то, чёрт возьми, они будут здесь. — Как ты себя чувствуешь, Розанов… эм, Илья? — тихо спросила она. Она помнила, как Шейн получил своё последнее сотрясение, и знала, что любой шум мог усугубить боль. — Мм, — промычал Розанов, будто прислушиваясь к собственным ощущениям. — Голова болит. Пройдёт. — Его выпишут, если кто-то будет круглосуточно за ним присматривать, — объяснил Шейн. — Как только врач подпишет бумаги, я отвезу его в коттедж. — Что? Милый, у тебя же игра в Нью-Йорке, — напомнила ему Юна. Знал ли он вообще, что «Метрос» всё-таки вырвали победу? Волновало ли его это? Неужели он наконец нашёл что-то… кого-то, кто смог затмить его любовь к хоккею? — Знаю и хочу быть там, — ответил Шейн, — но я нужен здесь. — Я уже сказал Холландеру, что если он пропустит матч и позволит динозавру выиграть Кубок, то я сам обеспечу ему сотрясение, — заявил Роза… Илья. Из горла Юны вырвался короткий смешок от того, насколько буднично это прозвучало. — Думаю, это отвечает на мой вопрос, не поддавались ли вы друг другу, — просто сказала она. — Я начинаю понимать, почему ты выбрал его, Шейн. — Мам, — застонал Шейн, пряча в ладонях стремительно краснеющее лицо. — Что? Мне нравится, что у него правильно расставлены приоритеты. — Я уже выигрывал Кубок, выиграю в следующем году. — Миссис Холландер, пожалуйста, вправьте сыну мозги, пока я прикован к кровати, — обратился к ней Розанов, и Юна (к собственному раздражению) почувствовала, как в ней зарождается симпатия к этому парню. — Я буду в порядке. А ты поезжай выигрывать Кубок. — Шейн, ты едешь в Нью-Йорк, и это не обсуждается, — сказала ему Юна, вскинув руку, когда сын попытался возразить. — Но, Илья, мы ни за что не оставим тебя здесь, если ты можешь восстанавливаться дома. Неужели нет никого, кому мы могли бы позвонить? Розанов промолчал, но за него ответил Шейн: — Нет, никого. Светлана в России, а семья… в общем, нет. Юна и представить не могла, что именно так пройдёт этот день. Даже во время поездки в машине, перебирая в голове сценарий за сценарием, она не предполагала ничего подобного. Она представляла, что Розанов в жизни окажется таким же жёстким, как и на льду, что его медийный образ и был его настоящим «я». Она никак не ожидала увидеть этот нежный взгляд, которым он смотрел на её сына, взгляд, говорящий, что он готов ради Шейна на всё. Она не ожидала услышать этих мягких слов, пускай и поддразнивающих, но настойчивых, о том, что он не хочет, чтобы Шейн жертвовал чем-то важным ради него. Розанов заботился о Шейне, даже когда сам лежал на больничной койке. Любовь между ними была так очевидна, когда Шейн снова сжал его руку, а Розанов перехватил инициативу, нежно поглаживая большим пальцем кожу Шейна. Это был простой жест, дарующий утешение в момент сильного стресса. Розанов любил Шейна всем сердцем. А это всё, чего Юна когда-либо желала своему мальчику. Она кивнула и бросила короткий взгляд на Дэвида, спрашивая разрешения, хотя заранее знала, что он поддержит любой её план. — Тогда ты поедешь домой с нами. Первым отреагировал Шейн, он поперхнулся и зашёлся в приступе кашля. — Мам, что? Нет, — запротестовал он, переводя ошарашенный взгляд с Розанова на неё. — А в чём проблема? Мы присмотрим за ним, он будет восстанавливаться в нормальных условиях, а ты сможешь поехать на плей-офф. Всё идеально, Шейн. Так в чём дело? — Я… мам, вы же только что познакомились! — воскликнул Шейн и тут же поморщился, извиняясь, когда Розанов невольно схватился за голову. — Пап, ну хоть ты скажи. — Думаю, это отличная идея, если Р… Илья не против. Все взгляды в палате обратились к русскому, но тот, казалось, видел только Шейна. Между ними завязался безмолвный спор, который Шейн, судя по всему, проиграл, потому что тяжело вздохнул и принялся тереть висок. — Спасибо, миссис Холландер, — наконец произнёс Розанов. — Пожалуйста, просто Юна. Что ж, и где же этот врач? Нет причин держать тебя здесь дольше необходимого.***
Присутствие Ильи Розанова в доме в качестве гостя оказалось делом куда более простым, чем Юна себе представляла. Тот образ, который он демонстрировал прессе, явно не отражал всей полноты его личности. Характер у него, конечно, имелся, и весьма непростой, но с Юной и Дэвидом он неизменно вёл себя уважительно. Розанов даже пытался помогать по хозяйству, несмотря на их настойчивые напоминания о том, что он здесь только ради восстановления. Не раз и не два Юне приходилось буквально выпроваживать его из кухни обратно на диван, а Дэвид то и дело повторял ему, что не нужно прибираться в гостиной, потому что ему положен покой. Когда Дэвид достал из холодильника бутылку водки, Илья одобрительно хмыкнул, оценив его выбор. Это стало для Дэвида поводом пуститься в длинную историю о том, как он открыл для себя именно эту марку. Илья слушал, кивая с явным (по крайней мере, на вид) интересом. Дэвиду редко выпадала возможность поговорить о таких вещах, потому что Шейн не пил совсем, а Юна, если и позволяла себе расслабиться, предпочитала что-нибудь куда менее обжигающее. Илья составлял ей компанию, пока она готовила, после того как она ясно дала ему понять, что помогать ей во время восстановления запрещено. Обычно он садился за кухонным островком. Иногда они разговаривали, иногда просто сидели в уютном молчании. Юна всегда приглушала свет на кухне, если он приходил, оберегая его после сотрясения. — Это Холландер? — спросил как-то Илья, разглядывая маленькое фото в рамке: Шейн на коньках на пруду неподалёку от их старого дома. — Он самый, — мягко ответила Юна, вспоминая о том, каким маленьким и невинным когда-то был её мальчик. — Ему здесь пять. Он увидел, как ребята постарше пасуют друг друг шайбу, и потребовал, чтобы мы разрешили ему присоединиться к ним. Дэвид пытался сказать «нет», объяснить, что он слишком мал и не угонится за ними, но, боже, Шейна это никогда не останавливало, наоборот, только подзадоривало. — Похоже на Шейна, — согласился Илья, и подобие улыбки тронуло уголки его губ. — Сначала у него не получалось, но он не сдавался. Стал постоянно просить Дэвида сходить с ним на пруд, научить, как правильно держать клюшку и отдавать пас. Остальное уже история. Её мальчик, рождённый играть в хоккей. — Я пришёл в хоккей в двенадцать, — неожиданно сказал Илья. Даже когда они стали привыкать друг к другу, Илья почти ничего не рассказывал о доме. Лишь расплывчатые отрывки фраз, которых Юне хватило, чтобы понять, что его отец недавно скончался и что он не был добрым человеком, что с братом он не поддерживал связь, а мать… Ну, он сказал, что она умерла давно, но Юне слишком была знакома эта скорбь. Ей было больше двенадцати, когда она потеряла маму, но это всё равно стало сокрушительным ударом. Он не рассказал, как это произошло, но по вспышке боли в его глазах Юна поняла, что это до сих пор его не отпустило. Юна перестала резать овощи и отложила нож в сторону, чтобы полностью сосредоточиться на его словах. Илья никогда не говорил о доме, о семье, а значит, это было важно. — Это… — После, — сказал Илья, его акцент стал заметно сильнее из-за скорби, которая, как знала Юна, до сих пор душила его. — Сначала я не любил хоккей, но у меня получалось. Мой отец стал более… терпимым? Стал меньше придираться, когда я доказал свою полезность. Хорошо, что мистера Розанова уже не было в живых, иначе одного только гнева Юны хватило бы, чтобы прилететь в Россию и высказать ему всё, что она о нём думает. Доказал полезность? Доказал полезность? Как вообще кто-то посмел взвалить такую ношу на плечи этого мальчика? Теперь было понятно, почему он вёл себя на льду именно так. Юна поразилась, как он вообще не сломался под тем давлением, которое явно оказывала на него семья. — А сейчас тебе нравится хоккей? — спросила она, боясь услышать ответ. Илья долго не отвечал. Юна уже успела вернуться к готовке, а Дэвид зашёл на кухню и принялся накрывать на стол. Она почти забыла о своём вопросе, когда раздался голос Ильи, более тихий, чем она привыкла слышать от этого уверенного в себе мужчины. — Мне нравится хоккей. Но, думаю, Шейн любит его больше, чем я. Эти слова перевернули всё, что Юна знала об этом мужчине. Она предполагала, что он точная копия её Шейна — живет и дышит хоккеем и будет пугающе потерян без него. Но всё оказалось иначе, и Юна ощутила почти физическое облегчение. Илья будет хорошей парой для Шейна: он понимает страсть к игре, но не станет подпитывать вечную погоню сына за недостижимым совершенством. Он сможет заземлить её мальчика так, как ей самой никогда не удавалось. Юна осознала это ещё яснее, когда они все вместе устроились перед телевизором, чтобы посмотреть игру Шейна. Илья всё ещё восстанавливался, но в этот вечер было невозможно удержать его подальше от экрана. Хотя они провели вместе всего несколько дней, он заметно освоился. Настолько, что сразу же свернулся калачиком на диване, закутавшись в плед. «Тот самый плед, который всегда берёт Шейн, когда бывает дома», — подумала Юна. — Они его не защищают, — заметил Илья через несколько минут после начала второго периода, когда Шейна в очередной раз впечатали в борт. Юна этого не заметила. Она видела, что игра у сына выдалась тяжёлой, но списывала это на специфику плей-офф. Нью-Йорк уже много лет не показывал таких результатов, и она полагала, что они просто лезут из кожи, лишь бы не разочаровать своих болельщиков. Но стоило Илье сказать это, как Юна уже не могла не замечать очевидного. То, как защитники отсекали «Адмиралс» от других игроков, но ничего не делали, когда те впечатывали Шейна в борт. То, как они не начали драки или спора после сомнительного силового приёма, отправившего Шейна на скамейку на целых пять минут во втором периоде. То, какими потухшими были глаза Шейна во время интервью перед третьим периодом. Он всегда выглядел таким радостным на льду и решительным в этих интервью. Сейчас же её сын выглядел просто несчастным. — Что происходит? — спросила Юна, хотя, судя по яростному огню, вспыхнувшему в груди, уже знала ответ. Знала ещё до того, как Илья произнёс его вслух. — Они плохо приняли новости, — сказал Илья, и его голос почти дрожал от гнева. — Они надеются, что его покалечат. Потому что он гей. Дэвид резко встал и скрылся в соседней комнате. Юна не стала его окликать, она знала, что он делает — бежит от этой игры, прячется, чтобы не захлебнуться в этой праведной ярости за своего сына. Был один матч, когда Шейну было четырнадцать. К тому времени его уже приметили скауты юниорской сборной Канады. По правилам он был ещё слишком молод, но это не помешало тренерам выйти на него и дать понять, что они ждут его в следующем году. Такое внимание было потрясающим, но оно же вызвало очевидный раскол между Шейном и его товарищами в школьной команде. Внезапно они перестали прикрывать своего центрфорварда во время игр. Шейн принимал на себя удар за ударом, пока один из них не пришёлся в голову, заставив его пропустить остаток сезона. Юна до сих помнила, как сидела на трибунах, затаив дыхание, когда её ребёнок рухнул на лёд. Он попытался встать, даже, к счастью, сумел подняться на колени, прежде чем его остановил дежурный медик. Никто из сокомандников не проверил, как он. Ни на льду, ни после. Мастерство сделало Шейна изгоем. Той ночью он плакал и спрашивал, стоит ли ему специально промахиваться или падать во время матчей, чтобы снова понравиться ребятам. Юна пресекла эти мысли на корню, сказав ему, что он справится, что эта изоляция — лишь подтверждение тому, что его место в высшей лиге, где за мастерство его будут уважать, а не пытаться покалечить. И вот теперь он снова был изолирован собственной командой. Только в этот раз всё было гораздо хуже. Было невыносимо наблюдать за каждым силовым приёмом, за каждым ударом, который получал Шейн, зная, что это происходило из-за того, кем он был и кого любил. К концу третьего периода Юна уже изучала списки клубов, которым требовался центральный нападающий и которые при этом не пробьют «потолок зарплат», подписав с ним контракт. — Прости меня, Юна, — сказал ей Илья позже тем же вечером. После поражения «Метрос» и ужасного обращения, которому подвергся Шейн на льду, они решили лечь спать пораньше. Но Илья задержался в гостиной, чтобы помочь ей сложить пледы. — За что, милый? — Шейну не доставалось бы от своих же, если бы я не обернулся. Юне потребовалось больше времени, чем должно было, чтобы понять, о чём он. Последние дни вымотали её: от внезапных откровений до того, что остаток вечера она провела, составляя план, как забрать Шейна из команды, которую любила всю жизнь. Но когда она поняла, с её губ сорвался болезненный стон прежде, чем она успела его сдержать. — Илья, нет, — сказала она тем же строгим голосом, который обычно использовала с Шейном, когда хотела донести до него что-то важное. — Даже не смей так думать. — Может, «Метрос» защищали бы его, если бы не я. Может, нам… я не знаю, может, будет лучше если мы инсценируем разрыв? Юна отбросила плед, который складывала, и сделала несколько шагов, чтобы оказаться прямо перед Ильёй. Она протянула руки и крепко сжала его предплечья, как иногда делала с Шейном, чтобы помочь ему заземлиться и сосредточиться на разговоре. — Илья, мне нужно, чтобы ты кое-что понял. Когда он не ответил, она продолжила: — Весь год я видела, как Шейн несчастен. Он выглядел так, как будто что-то убивало его изнутри, но не рассказывал нам, в чём дело. Теперь я подозреваю, что вы тогда расстались? Илья ничего не сказал, лишь кивнул. На его лице отразилась боль, словно одна только мысль о том, что Шейн был несчастен, разрывала его сердце. — До того дня в больнице я никогда не видела своего сына влюблённым, — продолжила Юна. — Ты делаешь Шейна счастливым. Ты нужен ему. И не смей предполагать обратное. — Они причиняют ему боль, Юна, — его голос с сильным акцентом дрожал от слёз, которые вот-вот должны были пролиться. О, бедный сломленный мальчик. Мир не был к тебе добр, правда? — Мы вытащим его оттуда. Поверь мне, завтра утром я первым же делом обзвоню всех своих знакомых в «Метрос» и выясню, на что они вообще рассчитывают, позволяя так обращаться с Шейном. Мы найдём для него вариант получше, Илья, но это не значит, что мы оставим тебя. Теперь ты часть нашей семьи, нравится тебе это или нет. — Мне нравится, — слова прозвучали совсем тихо, едва слышным шёпотом, словно он делился сокровенной тайной. — Знаю, знаю, — прошептала Юна в ответ и притянула его к себе для объятия. Илья положил подбородок ей на плечо, неловко согнувшись, чтобы подстроиться под её рост. Это объятие словно прорвало плотину, уже через секунду он вцепился в её футболку точно так же, как делал Шейн, когда ему нужно было выплакаться. Юна перебирала пальцами его светлые кудри, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, пока этот мужчина выплёскивал эмоции в её объятиях. Слишком многие люди причиняли ему боль. Слишком многие оставляли его одного в беде. И будь всё проклято, если Юна позволит этому случиться снова. Спустя несколько часов, когда Илья выплакал все слезы, которые копил годами в ожидании того самого утешающего материнского прикосновения, Юна всё ещё не спала. Она сидела на диване, укрыв колени пледом, теперь общим для Шейна и Ильи. Весь остальной дом был обставлен безупречно: цвета и узоры идеально сочетались друг с другом. Но этот плед был дешёвый, купленный ещё в те времена, когда у них не было тех денег, которыми теперь так настойчиво делился с ними Шейн. Его украшали мультяшные клюшки и шайбы, это был детский плед, за который Шейн почему-то необъяснимо держался. Шейн вернулся поздно ночью и застал Юну на том же месте. По телевизору шёл обзор матча, но она не слышала ни единого слова. — Как Илья? Юна улыбнулась тому, как ревностно он оберегает своего мужчину. — Спит, — ответила она. — Он в твоей комнате. Ему стало лучше. — Хорошо, — кивнул Шейн, уже косясь на лестницу, как будто он знал, что должен быть вежливым и поговорить с матерью, но всё, чего он желал на самом деле, — это поскорее проверить Илью. — А ты почему не спишь? — Ищу клубы, которым в следующем году понадобится новый центр, — объяснила Юна. — Мы обсудим это завтра, но, думаю, пришло время т… — Ты права. Я не могу оставаться в «Метрос». Чёрт, они и правда причинили боль её мальчику. Шейн любил эту команду. Она знала, что он был готов на всё ради них. И если теперь он был согласен уйти без единого возражения, значит, они и правда предали его доверие. — Я так горжусь тобой, — прошептала Юна, вставая, чтобы обнять его. Сколько ещё слёз ей предстоит пролить на этой неделе? Перестанут ли эти мальчики доводить её до этих слёз? — И, Шейн? Мне он очень нравится. Ты выбрал хорошего парня. — Я знаю, — ответил Шейн, крепко сжав её в объятиях, прежде чем отстраниться. — Я рад, что вы с папой тоже это видите. Спокойной ночи, мам. — Спокойной ночи, — отозвалась Юна. Но когда Шейн уже начал подниматься по лестнице, она кое-что осознала и окликнула его: — Оставьте дверь открытой, пока вы там вдвоём! — Мам, это правило только для девочек! — Это было до того, как я узнала, что по поводу девочек можно было не переживать. А теперь оставь дверь открытой. Юна успела заметить улыбку, которую Шейн бросил ей, прежде чем скрыться наверху. Щелчка двери она не услышала. Юна вздохнула и снова опустилась на диван, натягивая на себя тот самый детский плед. Раньше она им никогда не пользовалась, предпочитая свой мягкий плюшевый плед небесно-голубого цвета этой тонкой ткани, но сейчас это казалось правильным. Хоккей всегда был самой простой частью жизни Юны. В нём существовали простые истины, которые невозможно было опровергнуть. Так было до тех пор, пока Илья Розанов не получил сотрясение и не перевернул всё, что Юна знала об этом мире. «Монреаль Метрос» не были лучшей командой в лиге, не тогда, когда они оказались готовы предать её сына только за то, что он полюбил мужчину. «Бостон Райдерс» всё ещё были ужасны, но, возможно, не так уж и ужасны, если держались за Илью. Шейн Холландер по-прежнему был великолепен в хоккее, и Юна ни на секунду не сомневалась, что он построит новую династию в любой другой команде, как когда-то сделал это для «Метрос». Возможно, самым невероятным изменением стало то, что Холландеры не ненавидели Илью Розанова. Шейн любил его. Любил его с самого начала, с лета перед их дебютным сезоном. Шейн любил его достаточно сильно, чтобы совершить каминг-аут перед всем миром, наплевав на последствия. Любил его достаточно сильно, чтобы рискнуть карьерой в «Метрос», в команде, которую обожал с детства. Шейн любил Илью Розанова. Дэвид любил Илью Розанова. Любил то, что теперь ему было с кем обсудить марки водки. Глаза Дэвида загорались каждый раз, когда Илья предлагал Юне помощь с ужином или рассказывал историю о Шейне, которую они ещё не слышали. Юна тоже любила Илью Розанова. Она любила его за доброту. Любила за ту безграничную любовь, которую он испытывал к её сыну, потому что Шейн заслуживал того, кто понимал бы, насколько он на самом деле особенный. Любила за то, что, несмотря на все удары судьбы, Илья Розанов не позволил своей душе ожесточиться. Она даже полюбила его дерзость, поймав себя на мысли, что теперь, зная, какой добрый мальчик скрывается за этими колкостями, лишь смеялась над его шутками вместо привычного раздражения. Нет, Холландеры не ненавидели Илью Розанова. Они его любили.
