Неправильный выбор

      Питер Петтигрю привык быть тенью своих друзей.              Тенью «выскочки и позёра» Джеймса Поттера, который во всём был быстрее, умнее, смелее, ярче. Тенью бунтаря Сириуса Блэка, который был опаснее и злее. Даже тихий, мудрый и спокойный Римус Люпин был для Питера не менее недосягаемым.              А Питер был просто Питером. Пухлым, неловким и вечно всё ронявшим. Тем, кто охотно смеялся над другими, чтобы не смеялись над ним. Кто хвостом увивался за Поттером и компанией, лишь бы не быть одному. А ведь он понимал: Мародёры держат его рядом не потому, что он им нужен. Просто Джеймс считал, что защищать слабых — правильно и благородно. Сириусу было всё равно, кто за ними таскается. А Римус… Римус был слишком добрым, чтобы сказать правду.              Иногда по ночам Питер думал: а заметят ли эти трое, если его не станет? Заметит ли вообще кто-нибудь?              — Ты опять грызешь перо.              Голос прозвучал резко, но без злобы. Питер поднял голову и увидел Эммелину Вэнс. Она стояла над ним с высокой стопкой книг, прищурившись с видом кошки, которая ещё не решила, стоит ли ей выпускать когти. Она училась на курс старше, была стройной, остролицей, с тёмными волосами, падавшими на плечи мягкими волнами, и славилась тем, что не боялась никого — даже самой МакГонагалл.       — Я не грызу, — сказал Питер, пряча измочаленное перо под стол. — Я просто… задумался.       — Ты всегда задумчивый, когда они тебя бросают, — Эммелина кивнула в сторону дверей, за которыми несколько минут назад скрылись Джеймс и Сириус, умчавшиеся на очередную вылазку. — Почему ты не пошёл с ними?       — Меня не позвали, — ответил Питер, и в его голосе не было обиды. Только грусть и тихая обречённость человека, который давно перестал ждать приглашений даже от друзей.       Эммелина фыркнула и, к его изумлению, уселась напротив, водрузив книги на стол с таким видом, будто собиралась остаться надолго.       — Знаешь, что я думаю, Петтигрю?       — Что я трус? — Питер попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.       — Я думаю, что ты умнее, чем все они вместе взятые, — сказала она спокойно, и Питер поперхнулся воздухом. — Ты смотришь, слушаешь и запоминаешь. А они просто носятся как угорелые, и когда-нибудь это их погубит.       Питер не верил своим ушам. Никто и никогда не говорил ему ничего подобного.       — Ты правда так думаешь? — выдавил он.       Эммелина посмотрела на него в упор, и в её тёмных глазах не было жалости. В них было нечто иное — острое, внимательное, почти хищное. Словно она видела его, Питера, насквозь.       — Я думаю, что ты боишься, — сказала она тихо. — Боишься, что без них ты никто. Что ты недостаточно быстр, недостаточно умён и недостаточно храбр.       Питер почувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел возразить, сказать, что это не так. Что он такой же, как они, как Джеймс или Сириус, поэтому он им нужен. Но слова застряли в горле, потому что понимал — это было неправдой.       — А что, если это не так? — спросила Эммелина, и её голос вдруг потерял резкость, став почти мягким. — Что, если ты можешь быть кем-то сам по себе?       — Я не… — начал Питер, но она перебила, подавшись вперёд.       — Помнишь прошлый семестр, когда профессор Слизнорт устроил тот дурацкий конкурс зелий? Все пытались сварить что-то сложное, выпендривались. А ты сделал идеальный умиротворяющий бальзам. Слизнорт сказал, что за десять лет не видел такой лёгкости и чистоты. Ты помнишь?       Питер кивнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он тогда очень старался. Но Джеймс рассмеялся и сказал, что зелья — это для слабаков. Сириус только прорычал что-то, а Римус похвалил, но как-то рассеянно, словно думал о чём-то своём.       — Я помню, — сказала Эммелина. — Потому что в тот день ты перестал быть их тенью. Ты был собой, и оказался лучшим.       Питер покраснел так сильно, что, казалось, сейчас задымится. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова рассыпались, как горох. Эммелина рассмеялась — тихо, мягко, и этот смех не был похож на смех Джеймса или Сириуса, которые всегда над ним смеялись.       — Ты милый, когда смущаешься, Петтигрю, — сказала она, вставая и собирая книги. — Приходи сегодня в библиотеку после ужина. Я покажу тебе настоящую магию, а не то, чему учат на уроках.       — Я приду, — выдохнул Питер, чувствуя, как в груди распускается что-то тёплое и незнакомое.       После ужина он пришёл. И на следующий день тоже. И через неделю.       Они сидели в дальнем углу библиотеки, в самом конце прохода, где пыльные фолианты годами никто не трогал. Эммелина приносила книги из запретной секции — очень старые, с потрескавшимися корешками. Она показывала ему трансфигурацию, о которой не рассказывали на уроках, и Питер удивительно быстро всё схватывал. Оказывается, когда рядом тот, кто не смеётся, а просто в тебя верит, всё получается само собой.       Однажды вечером он преобразил камешек в крошечную серебряную мышь. Она была, как живая — с тонкими усами, крошечными лапками и блестящей шёрсткой, которая переливалась при свете свечей. Мышь резво пробежала по столу, и Эммелина ахнула.       — Питер! — она схватила его за руку, и от её прикосновения у него перехватило дыхание. — Это же… уровень ЖАБА! Ты как это сделал?       — Я просто представил, — сказал он, глядя на её пальцы, сжимающие его запястье. — Представил, что хочу создать что-то живое. И… хорошее.       Эммелина посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах Питер увидел то, чего никогда не видел в глазах своих друзей, — восхищение. И что-то ещё, от чего его сердце забилось быстрее.       — Питер, — сказала она тихо. — Ты удивительный.       Он не понял, как это произошло, но в следующую секунду её губы коснулись его губ — легко и несмело. От неё пахло книжной пылью и чем-то цветочным — может быть, лавандой, может быть, чем-то другим, чему он не знал названия. Питер почувствовал, что может сидеть вот так целую вечность.       — Я никогда… — начал он, когда они отстранились друг от друга, и Эммелина засмеялась, прижимая палец к его губам.       — Я знаю.       Они сидели в тишине, прижавшись друг к другу, и Питер впервые не чувствовал себя кем-то, кого терпят из жалости.       Но, увы, ничто не может длиться вечность, особенно, если это что-то хорошее.       Война постепенно набирала обороты. Мародёры становились всё более одержимы идеей защитить Лили и Джеймса. Разговоры за ужином постоянно сворачивали на темы, от которых у Питера холодело внутри. Эммелина говорила о вступлении в Орден Феникса, о том, что нужно сражаться, и в её глазах горели азарт и смелость.       — Я не такой храбрый, как ты, — сказал он однажды ночью, когда они сидели на астрономической башне, укрывшись одной мантией на двоих. Внизу расстилался замок, тёмный и спящий, а над ними — бесконечное небо, усыпанное звёздами.       — Ты храбрее, чем думаешь, — ответила Эммелина, положив голову ему на плечо. — Просто ты привык, что другие решают за тебя. Питер, пришло время самому выбирать дорогу.       Он хотел признаться, рассказать ей, как страшно ему всегда было, как он ненавидел себя за трусость и втайне завидовал Джеймсу и Сириусу, у которых никогда не дрожали колени. Как иногда, по ночам, его посещали мысли о том, что, может быть, так и должно быть — правда на стороне сильных, и слабые должны им подчиняться, чтобы выжить.       А ещё Питер хотел сказать, что внутри него есть что-то настолько тёмное, что подчас он боится сам себя.       Но вместо этого он поцеловал её, и она ответила, и на время мир с его трудностями, с необходимостью делать выбор, перестал существовать.       Но потом случилось то, что случилось.       Он выдал секрет не потому, что боялся. Или всё-таки из страха? Питер и сам не понимал. Но он помнил холод в груди, когда Волан-де-Морт смотрел на него, и понимание, что сейчас он умрет, если не скажет. И ещё — крошечный, отвратительный голос в голове: «Они бы для тебя так рисковали? Джеймс? Сириус? Они бы отдали за тебя жизнь?»       Он не знал ответа на этот вопрос. Но был уверен — Эммелина отдала бы. И это разрывало его на части.       В последний раз он видел её в коридоре Хогвартса за день до того, как всё рухнуло. Она шла быстрым шагом, тёмные волосы распущены, в глазах — решимость. Увидев его, Эммелина остановилась.       — Питер, — сказала она. — Я знаю, ты напуган. Я тоже, но вместе мы справимся.       Но он уже знал, что предаст их всех — Джеймса, Лили, Сириуса, Римуса. Эммелину. И это знание разрывало его изнутри такой сильной болью, что была гораздо хуже любые мук заклятия Круциатус.       — Эммелина, — сказал Питер. — Если когда-нибудь…       — Что?       — Ничего. — Он выдавил улыбку, которая, наверняка выглядела насквозь фальшивой. Как и слова. — Береги себя.       Она нахмурилась, словно заподозрив неладное, но всё-таки поцеловала его в щёку.       — Ты тоже, Питер.       Когда он убежал той самой ночью, разорванной в клочья предсмертным криком Лили, и Сириус бросился за ним с убийственной яростью — он думал только о ней, об Эммелине. О её тёплой руке, лежащей в его руке. И её немыслимых словах: «Ты удивительный».       Конечно же, она будет его ненавидеть, и её ненависть будет для него больше чем заслуженной. Но разве он сам будет ненавидеть себя меньше? Он потерял единственное, что делало его лучше, чем он мог быть. Делало… человеком.       Но Питер сделал свой выбор. И теперь ему оставалось только бежать и стать крысой, потому что крысам не нужны любовь и понимание. Крысы ничего не чувствуют, они просто выживают.       А спустя годы, в тот момент в лесу, когда серебряная рука, подаренная Тёмным Лордом, сомкнулась на его горле, Питер вспомнил не Джеймса, не Лили, не Сириуса. Он вспомнил тёмные волосы, запах старых книг и тихий смех. И в последний миг, перед тем как мир перед глазами погас навсегда, он подумал: «Прости. Я, правда, очень хотел быть храбрым».