Простой человек

      Дэвид Холландер был простым человеком.       Он любил хоккей, но никогда не был достаточно хорош, чтобы играть на профессиональном уровне. Он гордился своей работой и тем, что помогал жителям Оттавы. Иногда он скучал по азарту игры, но это было не страшно, потому что он мог наблюдать, как его сын воплощает их общую мечту. Он обожал свою жену всем сердцем и готов был отдать всё ради её счастья. Он ценил хорошую водку и не жалел на неё баснословных денег. Он любил водить машину, наслаждаясь мягкой вибрацией двигателя и прохладной кожей руля под ладонями. Сын был главным достижением в его жизни.       И совсем не из-за хоккея.       Хоккей был приятным бонусом, и, безусловно, Дэвид гордился тем, с каким рвением сын отдавался игре, но не это возвело Шейна на пьедестал в жизни отца. Нет, всё дело было в том, что Шейн был хорошим человеком. Он был добрым, почти до невозможности. Преданным до мозга костей, даже когда это оборачивалось против него. Сын Дэвида чувствовал всё слишком сильно и любил, отдавая всего себя без остатка. Шейн совершенно не умел врать, что свидетельствовало о неизменной честности, с которой он шёл по жизни.       Именно поэтому Дэвид понял, что он что-то скрывал.       Всё началось с того звонка, когда Шейн сообщил им, что они с Роуз решили остаться друзьями и что Юна может перестать «тайно» изучать свадебные журналы.       — Мы просто, эм, мы несовместимы, — сказал им Шейн, поперхнувшись на последнем слове, словно пытаясь проглотить его.       — Дело в расстоянии? Я знаю, как ты любишь «Метрос», но мы могли бы присмотреться к командам на Западном побережье, — предложила Юна, которая всегда стремилась найти решение любой проблемы. Для Юны Холландер не существовало нерешаемых задач или непреодолимых преград. Она была стихийной силой, с которой приходилось считаться, и Дэвид гордился тем, что был рядом с ней.       — Мам, что? Нет, я с «Метрос» до конца, — сказал Шейн. Преданный до мозга костей, всегда.       — Иногда просто не всё срастается, — кивнул Дэвид, стараясь избавить сына от необходимости объяснять то, о чём он явно не хотел говорить. — Похоже, это было обоюдное решение.       — Да, именно, — согласился Шейн. — Мы с Роуз останемся друзьями.       — Если тебе нужно время, чтобы прийти в себя, то всё в порядке. Тебе не обязательно посещать каждую факультативную тренировку.       — Нет, я в порядке, правда. Просто хочу, чтобы всё стало как прежде.       Они поговорили по телефону ещё несколько минут, но Дэвид почти не слушал, обдумывая слова сына. Эти двое казались счастливыми вместе. Они провстречались несколько месяцев, в конце концов. Дэвид знал по собственному опыту, что такое не забывается за один день.       Нет, Шейн что-то скрывал.       У его сына была склонность к этому. Шейн скрывал свои чувства, прятал их глубоко в душе и ждал момента, когда окажется в безопасном месте, чтобы воспроизводить их по очереди, изучать и проживать в одиночестве. Иногда это срабатывало. Всё-таки он унаследовал от Юны пылкий дух, который не останавливался ни перед чем.       Но бывали и другие моменты. Например, когда Шейну было шестнадцать, у него так надолго перехватило дыхание, что Дэвид подумал, что его сын может упасть и умереть прямо у него на глазах.       Всё произошло внезапно. Только что они спокойно ужинали всей семьёй вечером накануне отлёта Шейна на его первый международный чемпионат, и в следующую секунду Шейн уже хватался за грудь в отчаянной попытке сделать хотя бы один вдох. Дэвид никогда не забудет его полный ужаса взгляд; прекрасные карие глаза, которые он унаследовал от матери, были широко раскрыты от страха и наполнены слезами. Дэвид понятия не имел, что делать, он лишь смутно припоминал термин «паническая атака», который видел в какой-то брошюре о ментальном здоровье на работе, но он знал, что его сыну было больно. Всё, что он мог, — это вскочить со стула, опуститься перед Шейном на корточки и крепко обхватить его лицо ладонями, пытаясь словами вывести его из этого состояния.       Дыши со мной, Шейн, хорошо? Давай, парень, вот так. Мы с мамой очень гордимся тобой, и неважно, как пройдёт чемпионат. Ну же, ещё один вдох ради меня, Шейн? Мы любим тебя, нам не нужны золотые медали, чтобы знать, что ты лучший. Ещё один вдох, у тебя отлично получается. Видишь? Даже здесь всё делаешь идеально. Это тот Шейн Холландер, которого я знаю. Спасибо, что вернулся к нам. Хочешь поговорить о том, что сейчас произошло?       Юна могла быть стратегом, достигатором и менеджером, но Дэвид знал, что он должен был быть защитником своей семьи. Он не знал, как уберечь сына от собственного разума, но, чёрт возьми, собирался сделать всё возможное.       Поэтому он начал подмечать детали. То, как плечи Шейна оставались напряжёнными на протяжении всего обеда, хотя тот смеялся и болтал как ни в чём не бывало. То, как рацион сына сокращался с лосося и салата до половины куриной грудки с киноа, потому что «пап, завтра игра». То, как глаза сына стекленели от подступающих слёз, которых сам Шейн, казалось, даже не замечал.       Дэвид Холландер знал, когда его сын страдал.       И сейчас? Переживая разрыв за неделю до «Матча всех звёзд»? Шейн страдал.       И Дэвид начал планировать.       Это должен был быть приятный сюрприз.       Шейн сказал им с Юной, что ничего страшного, что их отпуск совпадает по датам с «Матчем всех звёзд», хотя он и будет первым, что они пропустят за последние десять лет. Дэвид знал, что Шейн никогда не признается им, что расстроен. Он хоть и не умел врать, прекрасно умел притворяться, скрывать негативные эмоции от посторонних глаз. В этом он был сыном своего отца.       Поэтому Дэвид вылетел в Тампу прямо из Мексики, где они отдыхали с Юной. Всего на один день, но он был уверен, что сын будет рад увидеть родное лицо, особенно после того, как ему пришлось иметь дело с некоторыми… непростыми личностями из лиги.       Он прилетел поздно и полностью пропустил игру, но надеялся, что сын простит его за это. Они могли бы провести вечер в его номере, спустить крупную сумму на обслуживание в номер и пересматривать старые записи хоккейных матчей времён детства Дэвида; совсем как тогда, когда Шейн был подростком, и Дэвид возил его на все международные сборы. Как в старые времена, когда на его плечи ещё не лёг груз звания «золотого мальчика».       Дэвид не собирался подслушивать.       Он уже поднял руку, чтобы постучать в дверь номера, когда с другой стороны отчётливо раздался голос:       — Бред!       Шейн. Он злился на кого-то, на кого-то, кто находился в его номере в столь поздний час.       Дэвид сказал себе, что не подслушивает, что просто хочет убедиться, что Шейн в безопасности, что никто не причинит ему вред. Может, Роуз тоже решила устроить ему сюрприз? Они выясняли отношения после разрыва?       На несколько мгновений повисла тишина, или, может, они говорили слишком тихо, чтобы он мог разобрать слова, пока…       — Окей, значит, ты гей! И что?       Это был не Шейн. У голоса был русский акцент, и он опредёленно был мужским. Какой-то русский мужчина в номере Шейна посреди ночи орал о том, что его сын…       Лицо Дэвида вспыхнуло от осознания того, свидетелем чего он стал. Это была любовная перебранка, но она не имела никакого отношения к Роуз Лэндри.       — Ну, это вроде как важно! По крайней мере, для меня. Извини, если я тебе надоел.       Шейн был геем.       Эта мысль забилась в груди Дэвида, словно выискивая что-то острое, за что она могла бы зацепиться. Но наткнулась лишь на отчётливую тревогу за Шейна. Не из-за того, что он был геем, а из-за того, что ему всё ещё было больно. Из-за того, что Шейн всегда любил глубоко и самозабвенно, и теперь ему приходилось вести тайные ночные разговоры в номере отеля с мужчиной, о котором он никому не мог рассказать.       Боже, как же его сыну, должно быть, было больно.       Дэвиду казалось, что он прирос к месту, он не мог отойти от двери, зная, что за ней его сын страдает, и он ничем не может ему помочь.       Теперь Шейн и свою любовь вынужден прятать подальше, в то самое место в глубине души, куда он запирал свою боль.       — Да какая, к чёрту, разница?       В этой короткой вспышке гнева голос показался ещё более знакомым. За последние десять лет Дэвид слышал его по телевизору и в роликах на телефоне бесчисленное количество раз. Возможно, он и не сложил бы пазл так быстро, если бы не тот факт, что весь отель был забронирован исключительно для команд «Матча всех звёзд» и их семей, а русских здесь было не так много, если не считать…       — Из-за России! Я не смогу вернуться в Россию!       Сын Дэвида тайно встречался с Ильёй Розановым.       Дэвид опустил руку, до этого момента поднятую, как будто он всё ещё мог постучать и объявить о своём приезде. Нет, этот разговор, — чем бы он ни был, — сейчас был куда важнее любого сюрприза, который Дэвид пытался устроить.       Шейну было больно, но сейчас ему нужен был не отец. Нет, в эту ночь ему нужен был Илья Розанов.       И пока рядом с Шейном был кто-то, Дэвид был спокоен.

***

      Всё стало очевидно всего через несколько недель во время матча Монреаля против Бостона.       Дэвид не понимал, как не замечал этого раньше, этой химии между Шейном и Розановым, которая искрила между ними, даже когда они были по разные стороны катка. Это не было жаром десятилетнего противостояния, нет, это было нечто совершенно иное.       Та улыбка, которой Шейн одарил Розанова, когда русский выиграл вбрасывание и рванулся вперёд, была точь-в-точь как у самого Дэвида. Он помнил, как точно так же улыбался Юне, когда они были молодыми влюблёнными студентами, ещё до того, как он по-настоящему осознал, что это значит — любить.       А затем Розанов рухнул на лёд, и весь стадион взревел.       Розанов не поднялся.       — Выглядело как чистый силовой, — сказал Дэвид, словно пытаясь убедить самого себя. — Жаль парня. На такое всегда тяжело смотреть.       Слова прозвучали просто, буднично. Они были полной противоположностью тому крику, что до сих пор отдавался в его груди, тем яростным признаниям, которых он не должен был слышать. Потому что, скажи он что-то иное, ему пришлось бы снова сравнить Розанова с Юной. А если бы ему пришлось представить Юну, лежащую там, на льду, без движения, пока он сам не может сделать ничего, кроме как стоять и смотреть…       Поэтому Дэвид попытался не усложнять. Он наполнил стакан, чтобы занять себя хоть чем-то, чтобы не видеть, как его сын судорожно цепляется за неподвижную грудь своего тайного возлюбленного, умоляя его очнуться, прийти в себя, быть в порядке. Всё это слишком напоминало ту ночь, когда у Шейна перехватило дыхание от паники. Но сейчас Дэвид был за много километров от него, и всё, что ему оставалось делать, — это смотреть и молиться, чтобы возлюбленный его сына не погиб у него на глазах, чтобы его сын не забыл, как дышать, чтобы и Шейн, и Розанов были в порядке.       — Дэвид, — позвала Юна. Сперва он подумал, что она заметила его панику, но когда повернулся, увидел лишь отражение испуганных глаз Шейна на её лице. — Дэвид, что нам делать?       Юна всегда была стратегом. Дэвид всегда был защитником.       Вот только сейчас Дэвид был слишком далеко, чтобы защитить сына от всего мира, а Юна была слишком напугана, чтобы составить план.       И тогда Дэвид сделал единственное, о чём мог сейчас подумать: он сам начал составлять план.       — Он сейчас в больнице. Дай ему время. Он перезвонит.       Он будет в больнице, у постели своей тайной любви. Вот только любовь больше не была тайной теперь, когда была раскрыта перед всем миром самым жестоким образом. Дэвид был уверен, что никогда не сможет забыть этот преисполненный ужаса крик, когда Шейн позвал Розанова по имени; он будет слышать его в ночных кошмарах.       Боже, его сын был так напуган, а он ничем не мог ему помочь.       — Он не рассказал нам. Он нам не доверял, — сказала Юна, её голос дрогнул от слёз, которые она из последних сил пыталась сдержать.       Возможно, он мог помочь Шейну хотя бы так.       Потому что Юна не слышала тех обрывков разговора, что слышал он. Она не знала о всём том страхе и чувстве вины, которые переполняли Шейна, о том, сколько душевных сил ему потребовалось, чтобы просто признаться даже тому человеку, с которым он тайно встречался.       Этот мальчик всегда находился под колоссальным давлением. Они никогда не навязывали ему это намеренно. Напротив, Шейн сам часто ставил перед собой заоблачные цели и сам же наказывал себя суровее кого-либо, если не мог их достичь.       С самого начала Шейн никогда не делал себе поблажек. Как только он научился сам завязывать шнурки на коньках, он стал пропадать на пруду часами, пока Юне или Дэвиду не приходилось чуть ли не силой загонять его домой к ужину. Он плакал и злился, когда ошибался, какой бы незначительной ни была ошибка. Он мог думать об этом неделями, и это портило ему настроение ещё дольше.       Шейн прятал подальше те части себя, которые считал несовершенными, в стремлении быть «золотым мальчиком», их «золотым сыном».       И они позволяли ему.       Дэвид беспокоился, да, но сделал ли он хоть что-то, кроме того, чтобы отстраниться и ждать срыва? Он мог собрать осколки, мог разгонять боль и тоску, как только они становились невыносимыми, но пытался ли он когда-нибудь предотвратить их появление? Он пробовал говорить Шейну, что тот слишком строг к себе, но давал ли он ему хоть раз ясно понять, насколько его не волновало, идеален ли Шейн?       Шейн жил мечтой, которой грезил с детства, мечтой, которая когда-то была и у Дэвида, да, но Дэвид гордился им не из-за этого. Он гордился каждой крупицей доброты, которую сохранял в себе Шейн даже под тяжестью всех этих несбыточных ожиданий, которые они и не подумали развеять.       — Разве ты сама не говоришь нашему мальчику, что никогда не стоит делать поспешных выводов? — наконец сказал Дэвид Юне, потому что не мог сказать, о чём думал на самом деле. Он не мог сказать: «Юна, конечно, он боялся нам рассказать. Для него это может изменить всё. Когда мы в последний раз говорили с ним о чём-то, что не касалось хоккея?» — Ты же знаешь Шейна. Он… ему нужно сначала самому найти все ответы. Наверное, ему просто нужно было время, а случившееся явно не входило в классический план в стиле Юны Холландер, который он себе наметил.       Окей, значит, ты гей! И что?       Ну, это вроде как важно! По крайней мере, для меня. Извини, если я тебе надоел.       Шейну нужно было время, которого у него больше не было. Сейчас Розанова везли в больницу с травмой головы, достаточно серьёзной, чтобы он потерял сознание как минимум на минуту. Дэвид видел травмы с куда более короткими потерями сознания, которые наносили непоправимый ущерб.       Что будет, если Розанов Шейна пострадал настолько сильно?       Дэвид схватил ключи, полный решимости.       Он будет рядом со своим сыном, вот что будет.

***

      В детской спальне сына Дэвида находился травмированный русский хоккеист.       Это всё ещё казалось безумием, вся эта череда событий, которая привела к тому, что они вернулись в свой дом в Оттаве с Ильёй Розановым, который всю поездку проспал на заднем сиденье, прикрыв глаза старыми солнцезащитными очками Дэвида, чтобы не слепило солнце.       С лета перед их дебютным сезоном.       Возможно, Шейн был и не таким уж плохим лжецом, как изначально думал Дэвид, раз ему удалось скрывать это почти десять лет. На самом деле, это ещё долго так и оставалось бы тайной для всех, кроме Дэвида, если бы не тот злополучный удар на льду.       Розанову ещё повезло, что он так легко отделался.       Дэвид не был особо религиозен. Не имел ничего против веры, просто не находил в ней того утешения, которое она давала многим другим. И всё же в ту ночь, лёжа в постели, он поймал себя на мысли, что благодарит того, кто его слышит, за спасение Розанова, а значит, и за спасение сердца своего сына.       Потому что для Шейна это было чем-то большим, чем тайные свидания на «Матчах всех звёзд», он любил Розанова так же, как Дэвид любил Юну. Он любил его всем сердцем, а может быть, и сильнее.       В первый день, по понятным причинам, Розанов оставался в спальне Шейна. Дэвид до сих пор помнил, как получил сотрясение мозга ещё в университете: он тогда несколько дней провалялся в постели с раскалывающейся головой, и любая мелочь, — свет, шум, движение, да вообще всё, что сопровождает обычное бодрствование, — только усиливала боль. Это было мучительно и невероятно одиноко.       Именно поэтому Дэвид принёс две тарелки с обедом в бывшую спальню Шейна, по крайней мере, так он убеждал сам себя. Что он просто не хотел, чтобы этот мужчина чувствовал себя одиноко, а вовсе не из-за отчаянного любопытства, почему Шейн влюбился именно в Розанова.       У Розанова был весьма специфический образ на льду и даже вне его. Он мог быть дерзким и грубым, и в различных блогах постоянно всплывали слухи о бессчисленных женщинах, с которыми его замечали все эти годы. Всё это никак не вязалось с образом того, кого Шейн мог бы полюбить, ради кого он бы рискнул всем, чему посвятил свою жизнь. И тем не менее, он это сделал.       Так что Дэвид осторожно постучал по дверному косяку, стараясь не тревожить Розанова лишним шумом, и тихо прошёл через полутёмную комнату к кровати в углу у окна с задёрнутыми шторами. Он протянул тарелку Розанову, — тот принял её с таким видом, будто ему вручают боксерские перчатки, — и присел на старое кресло у стола, за которым когда-то Шейн делал уроки.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Дэвид, стараясь говорить как можно тише.       — Я в порядке, — Розанов по-прежнему наблюдал за ним, как за тигром, будто ожидая, что Дэвид нападёт, стоит ему хоть на миг отвести взгляд.       — Ничего, если это не так. Это был один из самых жёстких ударов, что я видел за долгое время.       — Я в порядке.       То, как настойчиво Розанов пытался скрыть очевидную боль, которую испытывал, напомнило Дэвиду о сыне, их разговор прошёл бы так же.       — Ты знал, что Шейн сломал запястье, когда ему было восемь?       Отлично, теперь Розанов выглядел ещё более напряжённым. Просто дослушай меня, Розанов.       — Этот упрямый ребёнок скрывал от нас перелом два дня. Когда мы наконец узнали, Юна была просто вне себя. Всю дорогу до больницы мы только и делали, что кричали на него, потому что не могли уложить в голове, о чём он вообще думал. Знаешь, что он сказал нам в приёмном покое?       — Что?       — Он скрыл это, потому что не хотел пропускать тренировку, — усмехнулся Дэвид и невольно улыбнулся, услышав в ответ такой же изумлённый смешок Розанова. — Я к тому, что в том возрасте спорт ещё не определял его жизнь. Не было ни скаутов, ни контрактов, ни вызовов в сборную. Одна пропущенная тренировка ничего бы не изменила, но для Шейна это было бы концом света. Хоккей всегда был для него всем.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       Ладно, к сути.       Дэвид кивнул и отложил вилку, чтобы Розанов понял, насколько серьёзны его слова.       — Он был готов пропустить матч плей-офф ради тебя, Илья. Он тебя любит.       — Это будет проблемой?       Ох, в глазах Розанова вспыхнул гнев и, возможно, даже немного страха. Даже сейчас он пытался защитить Шейна.       Да какая, к чёрту, разница?       — Уверен, ты знаешь, что Шейн не любит говорить о своих чувствах. Я к тому, что… вот это? То, что нам пришлось буквально силой выталкивать его на игры плей-офф? Не думаю, что он когда-либо дорожил кем-то настолько сильно, как тобой. А это значит, что ты важен и для нас тоже.       Розанов ничего не ответил. Честно говоря, Дэвид и не ожидал ответа. Он понимал, что это было слишком для человека, который ещё восстанавливался после травмы, но Шейн почти ни с кем не встречался, вся его жизнь была посвящена хоккею, стремлению быть идеальным игроком. И если нашёлся человек, сумевший изменить этот уклад так, что они с Юной даже не заметили…       Что ж, Дэвид тоже хотел узнать его.

***

      У Дэвида перехватило дыхание.       Матчи «Метрос» всегда заставляли его нервничать. То, что Шейн был звёздным игроком, талантом поколения, приковывающим к себе всё внимание прессы, было простым фактом. Годы изнурительных тренировок и жёсткого режима сделали его сильным, но для центрального нападающего Шейн всё же был мелковат. Соперникам не составляло труда провести силовой приём, который потом ещё несколько дней напоминал бы о себе сильным синяком. Но обычно рядом с Шейном всегда были товарищи по команде, готовые в любой момент прикрыть своего капитана.       — Они его не защищают.       Сегодня вечером Шейн был совсем один.       Ему не давали спуску на льду, впечатывали в борта с такой силой, что у Дэвида от одной только мышечной памяти заныли плечи. Оставалось лишь удивляться, как Шейн вообще смог оставаться на льду, это было доказательством того, как много значила для него эта игра.       — Они надеются, что его покалечат. Потому что он гей.       Дэвид не был глуп. И уж точно не был невинен. Он играл в хоккей годами, он и сам был участником тех разговоров в раздевалках и тех особенно жестоких подначек в адрес игроков, которые бесили его сильнее всего. Он и сам бросался полными ненависти словами, и тем самым словом в частности, тем, от одной только мысли о котором теперь язык словно превращался в пепел.       Он знал, как эти игроки обзывали его сына сквозь зубы. Он знал, какое слово стояло за каждым грязным приёмом и за отсутствием драки после.       Дэвид знал это слово, и он не мог дышать.       Он не помнил, как вышел из комнаты, но внезапно обнаружил себя на кухне, достающим водку из морозилки, куда Илья убрал её в прошлый раз, когда они выпили вместе. Он всё ещё не был уверен, что Розанову уже можно было пить, учитывая травму головы, но было слишком приятно разделить с кем-то этот момент, чтобы задумываться об этом.       — Шейн в порядке.       Лёгок на помине.       То, как Илья молча взял бокал и пододвинул его, чтобы Дэвид налил и ему, было лучшим доказательством того, насколько он освоился. Дэвид наполнил бокал, он всегда делал это для тех, кто умел ценить вкус и не подкалывал его за то, сколько денег он вкладывает в это увлечение.       Дэвид сжал свой бокал так сильно, что испугался, как бы тот не лопнул, представляя, сколько синяков будет усеивать кожу его сына после этой игры.       — Это только первая игра из семи. К концу серии они его просто убьют, и мы ни черта не можем сделать.       — Холландер им не позволит. Если это случится, ему придётся пропустить слишком много хоккея, — усмехнулся Илья. — Юна уже рассматривает другие команды. Говорит, Оттаве нужен центральный нападающий.       — Оттаве нужна полностью новая команда.       — Так я ей и сказал, да.       — Он просто… — Дэвид вздохнул, поникнув и опершись предплечьями о кухонный островок, сжав бокал в ладонях. — Он никогда по-настоящему не вписывался ни в одну команду. Всегда был слишком талантливым, слишком дисциплинированным, слишком тихим… слишком Шейном. И вот он наконец находит тех, кто становится ему второй семьёй, и что они делают? Бросают его одного, причиняют ему боль… и из-за чего? Из-за…       Дэвид встретился глазами с Ильёй, тот смотрел на него тем самым настороженным взглядом, как и в первый день здесь.       — Из-за меня.       — Нет, — поправил его Дэвид, твёрдо, но успокаивающе. — Из-за этого слова. Из-за того, что они волнуются, что он… потому что они, чёрт возьми, боятся. А я ни черта не могу сделать, чтобы это исправить.       — Ты исправляешь. Прямо сейчас. Вы с Юной не боитесь.       — О, я в ужасе, — признался Дэвид, осушая свой бокал. — Как отец, я хочу только лучшего для своего ребёнка. У нас не получилось завести второго. И хотя это было печально, мы постарались сосредоточиться на том, чтобы Шейн вырос настолько хорошим человеком, насколько это вообще возможно. Думаю, мы неплохо справились.       Дэвид улыбнулся, когда Илья кивнул, соглашаясь.       — Но несмотря на всё это, ему всё равно больно. Ему так больно, а я больше не могу защитить его.       — Ты не такой, как многие отцы.       Утверждение было простым, но говорило достаточно. Илья никогда ничего не говорил прямо, но Дэвид умел читать между строк достаточно неплохо, чтобы понимать, что когда он называл отца «строгим», это означало «жестокий».       Дэвид сжал бокал ещё сильнее при мысли о том, через что Илье пришлось пройти в собственной семье.       — Шейну повезло иметь такого отца, как ты.       — Илья, ты же знаешь, что теперь мы есть и у тебя тоже, — сказал ему Дэвид. Если бы момент не был таким серьёзным, он бы, наверное, рассмеялся, увидев ошарашенное выражение на лице этого обычно невозмутимого мужчины. — Ты важен для Шейна, а значит, ты часть семьи.       Казалось, что Илья вот-вот сорвётся и заплачет, скажи Дэвид хоть ещё одно слово на эту тему. Он едва не признался, что узнал обо всём за несколько недель до всего остального мира. Он хотел сказать, как много для него значило то, что Шейн смог довериться Илье настолько, чтобы наконец произнести вслух те слова, которые преследовали его… ну, годами. Дэвид сказал бы это, если бы не то, как напряглась челюсть Ильи, когда он пытался скрыть свою боль с таким мастерством, каким обладал только Шейн. Поэтому Дэвид не стал признаваться в этом, он просто составил оба бокала в раковину и кивнул в сторону гостиной.       — Идём, составим план, как вытащить Шейна от этих ублюдков.       Губы Ильи растянула та самая хищная улыбка, с которой он обычно впечатывал соперника в борт так, что у того из глаз летели искры. У Дэвида не было ни малейших сомнений, что в следующем сезоне игрокам «Метрос» не стоит ждать от него пощады.       Было спокойнее от мысли, что Илья будет рядом с Шейном даже тогда, когда сам Дэвид не сможет.

***

      Когда Шейн был выбран под вторым номером на драфте, Дэвид думал, что никогда не будет гордиться своим сыном сильнее. Но наблюдая за тем, как в четвёртом матче плей-офф Шейн сбрасывает перчатки и бьёт своего сокомандника, Дэвид понял, что ошибался.       Честно говоря, Дэвид не понимал, как Шейн всё ещё держался на ногах. Каждый матч был более жёстким, чем предыдущий, «Адмиралс» с каждой победой становились всё более возбуждёнными, а «Метрос» вымещали всю свою злость на своём же капитане. Ситуация была паршивая, и Дэвид был даже благодарен, что «Метрос» вылетели из плей-офф так быстро. Он не был уверен, что смог бы и дальше смотреть, как избивают Шейна.       Дэвид наблюдал, как Шейн что-то выкрикивает, его щёки раскраснелись от ярости. Его противник, защитник, был намного крупнее, и ему не составило труда нанести Шейну сильный удар в лицо. Дэвид поморщился, отстранённо думая, остался ли в морозилке горошек. Шейн редко дрался. На самом деле, Дэвид по пальцам одной руки мог пересчитать, сколько раз за последние десять лет Шейн вообще ввязывался в потасовки, не говоря уже о том, чтобы сбрасывать перчатки на льду.       В конце концов, Скотту Хантеру пришлось буквально оттаскивать Шейна от монреальского защитника, при этом он что-то говорил ему, но камеры не смогли уловить слов.       Даже если бы до этого они не обсуждали уход Шейна из «Метрос», то теперь его судьба была определена.       — Может, Оттаве нужны сразу два центра?       Фраза прозвучала настолько внезапно и не к месту, что Дэвиду потребовалось время, пока он пытался осознать услышанное.       Но Юна, конечно, поняла всё мгновенно.       — А что? Ты тоже станешь свободным агентом?       — Не в следующем году. Через год, — на мгновение Илья замолчал, но потом продолжил: — Было бы здорово играть в одной команде. Я бы не допустил, чтобы это ёбаное дерьмо повторилось.       После этих слов Илья мельком взглянул на Юну, и его щеки начали розоветь, когда он запоздало осознал, что выругался при ней. Но она лишь улыбнулась и кивнула; скорее всего, она, как и Дэвид, была до глубины души благодарна Илье за его решимость защищать их мальчика.       — Ты бы оставил Бостон ради Шейна?       — Ну, да, думаю, да. Оттава меня бы полюбила, и я смог бы быть в одной команде с Шейном.       Бостон переживал не лучшие времена, когда Илью задрафтовали туда, но это не отменяло того факта, что они были легендарной командой. У них была такая же большая история, как и у Монреаля, и то, что Илья оставался верен им почти десять лет, значило немало. Переход в другую команду, особенно уровня Оттавы, что ж, это…       Что ж, возможно, Илья тоже был простым человеком.       Он любил хоккей и был чертовски хорош в нём. Он гордился своей работой и тем наследием, которое создал. Дэвид даже сейчас замечал, как скучает Илья по азарту игры, но это было не страшно, потому что в следующем сезоне он вернётся на лёд с удвоенной силой и жаждой Кубка. Он обожал Шейна всем сердцем и был готов отдать всё ради того, чтобы тот был счастлив. Он ценил хорошую водку и всегда был не прочь пропустить по бокалу с Дэвидом. Он любил водить машину, наслаждаясь мягкой вибрацией двигателя и прохладой кожаного руля под ладонями. И он дорожил главным достижением в жизни Дэвида — его сыном, его Шейном.       — К тому же, вы двое тоже здесь, в Оттаве, — добавил Илья спустя долгое время после того, как Дэвид решил, что разговор окончен.       От этих слов у Дэвида вновь перехватило дыхание. Эти мальчики с их запрятанной вглубь болью, с их нежной любовью… Они оба в таком юном возрасте стали экспертами в том, как скрывать чувства, пока не окажутся в безопасном месте, где наконец смогут дать им волю.       За последние несколько дней Дэвид и Юна стали для Ильи одним из таких безопасных мест. Дэвид и представить себе не мог подобного несколько недель назад, когда стоял под дверью гостиничного номера в Тампе и невольно слушал разговор Ильи и Шейна, предназначенный только для них двоих. От этого осознания в груди Дэвида отпустило что-то, что было давно повреждено и затянулось шрамами.       Его мальчикам, конечно, не нужна была его защита, но они её хотели, и это значило для Дэвида больше, чем что-либо другое.