Избавь меня от этой грязи, детка

      Коттедж Юны и Дэвида был похож на книгу, в которой была написана вся жизнь Шейна.       Он и не подозревал, сколько фотографий с ним они повесили на стены, пока не прошло несколько дней с его незапланированной поездки в Монреаль. Сейчас он стоял в коридоре, соединяющем прихожую с гостиной, и вглядывался в каждую рамку, украшавшую стены. Там было всё: от фото, где Дэвид держит в руках крошечный свёрток (Шейн был уверен, что где-то там внутри был он), до фото с драфта, которую Шейн отлично помнил, на нём было джерси «Монреаль Метрос», надетое прямо поверх костюма. На фото этого не было видно, но он знал, что на спине была написана его фамилия. Юна плакала. Дэвид улыбался так широко, а его глаза светились такой нежностью, что казалось, он тоже вот-вот расплачется.       Шейн едва улыбался.       Даже тогда он ставил перед собой нереалистичные цели. Эта версия Шейна только что была выбрана под вторым общим номером на драфте MLH, а он всё равно не мог позволить себе отпраздновать, слишком сосредоточенный на том факте, что был не первым. Быть первым номером на драфте было частью его десятилетнего плана — одним из шагов к тому дню, когда его джерси поднимут под своды «Белл-центра». В тот день Шейн мог думать лишь о том, что его всегда будут помнить как «второго», как «почти лучшего». Всё, что он знал, — его хоккейная карьера уже началась с провала, и он не был уверен, сможет ли когда-нибудь достаточно твёрдо стоять на ногах, чтобы довести дело до конца.       Сейчас, смотря на эту стрижку, на лицо, которое ещё не успело полностью потерять детскую припухлость, и на этот мягкий, но удручённый взгляд, Шейн мог думать только о том, что он был ещё совсем ребёнком.       Кто, чёрт возьми, позволил восемнадцатилетнему парню поверить, что вся его карьера, вся его жизнь зависит от одного-единственного вечера?       — Мы с мамой так гордились тобой в тот вечер, — сказал папа, слегка его напугав, потому что Шейн не заметил, как он подошёл. Обычно Шейн был очень внимателен к тому, что его окружало, и подкрасться к нему незамеченным было почти невозможно. Но это лишь доказывало, в каком состоянии он пребывал сейчас, застыв перед рамками, мимо которых проходил бесчисленное количество раз, но ни разу не останавливался, чтобы всмотреться.       — Самый гордый день в вашей жизни, знаю, — простонал Шейн, хотя лёгкая улыбка на его лице выдавала всю теплоту, которую он вкладывал в эти слова. Он много раз слышал их от мамы, и он знал, как сильно она гордилась тем, каким хоккеистом он стал.       — Ты не знаешь всего, парень, — засмеялся папа, протягивая руку, чтобы взъерошить Шейну волосы, точно так же, как делал в его детстве, когда хотел поддразнить. — Я гордился тобой, но это был не самый гордый момент в моей жизни.       Это было что-то новенькое.       Шейн резко повернул голову и уставился на папу, широко раскрыв глаза. Он думал, что знает своего отца как облупленного, точно так же, как тот знал самого Шейна.       — Помнишь тот единственный раз, когда тебя отстранили от занятий в школе?       Шейн удивлённо вскинул брови, чувствуя себя так, словно упускал какой-то важный кусочек пазла.       — Ты гордился тем, что меня отстранили от занятий за драку в начальной школе?       — Нет, — снова усмехнулся папа, скрестив руки на груди. — Я гордился тем, что ты заступился за ту маленькую девочку. Тот придурок постоянно её обижал, доводил до слёз, и ты просто… не позволил этому продолжаться. Учительница сказала, что ты, тихий и застенчивый Шейн Холландер, встал и врезал тому парню так сильно, что он сам разрыдался. А когда учительница пригрозила, что отправит тебя к директрисе, если ты не извинишься, ты ответил…       — …что тогда я пойду к директрисе, потому что у девочки должен быть друг, который за неё заступится.       — Учительница рассказала, что ты даже толком не общался с этой девочкой, ты просто… не хотел, чтобы она была одна, — отец улыбнулся, немного грустно, но определённо с огромной гордостью, переведя взгляд с фото с драфта на Шейна. — Когда директриса сказала, что должна отстранить именно тебя, а не того мальчишку, просто потому что это ты ударил первым… я был в ярости. Они наказывали тебя за то, что ты выступил против травли, и я был готов высказать им всё, что думаю. Но потом ты… Боже, Шейн, ты взял меня за руку и попросил пойти домой. Ты сказал, что всё в порядке, что ты переживёшь это отстранение, потому что девочка теперь знает, что у неё есть друг, и это главное. В тот момент я был так горд тобой, что повёл тебя за мороженым.       Шейн улыбнулся, вспоминая тот день. Папа был постоянно занят на своей государственной службе, поэтому им не часто удавалось проводить время вместе. Для Шейна стало настоящим подарком провести целый день, поедая мороженое и гуляя с ним по парку.       — Ты тогда прятал меня от мамы, — усмехнулся Шейн, припоминая, как три дня спустя их всё-таки спалили. — Ты не хотел, чтобы она знала, что меня отстранили.       — Она подумала, будто я учу тебя, что бить людей — это нормально.       — Это нормально, если на то есть правильные причины.       — Да, я так и думал, что именно это ты тогда усвоил, — сказал папа, и в его голосе прозвучало больше тоски, чем можно было ожидать от такой пустяковой детской истории. — Я вспомнил об этом, когда ты врезал Комо.       Шейну показалось, будто кто-то ударил его в солнечное сплетение, грудная клетка словно внезапно вдавилась внутрь под невидимым воздействием этих слов. Шейн даже поднёс руку к груди, мягко потирая её, словно пытаясь прогнать это неприятное ощущение.       — Я не должен был бить сокомандника, — рефлекторно ответил Шейн, выдав заученную для прессы фразу. — Наши проблемы вне льда не должны были отразиться на игре.       — Самым гордым днём в моей жизни был именно тот, когда ты ему врезал, Шейн.       Это было так, словно папа сказал ему, что небо зелёное. Шейн уставился на него, ожидая, что тот сейчас рассмеётся и признается, что это была какая-то шутка, в которую Шейна просто не посвятили. Дэвид Холландер не был жестоким человеком и обычно не одобрял подобное. Он уважал хоккейные стычки, поскольку сам играл долгие годы, но ненавидел, когда молодые игроки провоцировали их без всякой на то причины. Он терпеть не мог «Бостон», утверждая, что их стратегия строится исключительно на драках и буллитах.       — Это был один из самых низких моментов в моей жизни, пап, — сказал Шейн, почти умоляя, надеясь, что отец его поймёт. Он снова уставился на себя в день драфта, как будто та молодая версия Шейна могла выпрыгнуть из рамки и помочь ему доказать свою правоту. Та версия Шейна никогда бы не опустилась до того, чтобы ударить сокомандника прямо во время игры, что бы ему ни наговорили. Он бы проглотил эти слова и двинулся дальше. У него хватило бы выдержки дождаться конца матча, чтобы разобраться со своими проблемами.       Та версия Шейна никогда бы не позволила одному слову уничтожить его шанс на то, чтобы его номер однажды подняли под своды арены команды его мечты.       — Не знаю, приятель, по-моему, это было довольно сильно, — сказал папа, пожимая плечами, словно они обсуждали выбор фильма на вечер, а не тему, от которой у Шейна напряглась каждая мышца в теле. — Нужно быть храбрым человеком, чтобы дать отпор плохим людям, зная, что будут последствия, и всё равно поступая правильно.       — Я не пытался сделать заявление.       — Но ты всё равно его сделал.       Шейн резко втянул воздух носом, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Его взгляд скользнул по стене с фотографиями, на которых были запечатлены все этапы его жизни: от малыша с тренажёром для катания до кадра, где он поднимает над головой Кубок. Его родители всегда были рядом, они стольким пожертвовали, чтобы дать ему шанс получить всё это.       — Вы с мамой правда не разочарованы, что в следующем сезоне я буду играть за «Оттаву»?       В последнее время этот вопрос всё чаще и чаще мучил его, не давая засыпать по ночам. Он смирился с тем, что ему предстоит переезд на этот сезон, — во всяком случае, настолько, насколько мог. Встреча с владельцами клуба помогла, как и знакомство с нынешним капитаном и новым тренером Брэндоном Вибе. Илья тоже помог, удивив Шейна тем, что заказал себе худи с символикой «Оттавы», чтобы носить его в коттедже, будто это было совершенно обычное дело.       — Шейн, — в устах отца его имя прозвучало печально, как будто того ранила сама мысль о том, что сын мог задать ему такой вопрос. Шейн никогда бы не решился спросить об этом, если бы не поддержка Ильи на протяжении последних дней… ну, ладно, точнее последних недель. Он знал, что родителям было бы больно услышать о его сомнениях. И всё же он был вынужден признать, что теперь, когда он наконец озвучил всё, что беспокоило его с того вечера, ему стало так легко, как будто огромный груз свалился с плеч. — Ты мог бы больше никогда не играть в хоккей, и я всё равно гордился бы тобой точно так же, как горжусь сейчас. Надеюсь, ты понимаешь, Шейн, что для нас дело никогда не было в хоккее.       — Дело всегда было в хоккее, — ответил Шейн. Слова папы прозвучали для него как-то нелепо, особенно здесь, перед стеной, где была задокументирована вся его жизнь, — и на большинстве фотографий был именно хоккей. Его школьного выпускного на этой стене не было (возможно, потому что он учился на дому с репетитором), но зато висел снимок его первой игры за юниорскую сборную Канады. — Всё, что вы для меня делали, всё, чем вы пожертвовали, — всё это было ради того, чтобы я стал лучшим в хоккее.       Папа покачал головой и протянул руки, чтобы обхватить его за плечи.       — Прости нас за то, что мы не дали тебе это ясно понять ещё много лет назад, — голос его стал тихим, а в глазах светилось столько уязвимости, сколько Шейн никогда прежде не видел. — Прости, что мы позволили тебе так долго думать, будто дело только в хоккее. Мы делали всё это лишь потому, что ты этого хотел. Хоккей был тем, что делало тебя счастливее всего на свете, поэтому, конечно, мы были готовы на всё, чтобы ты мог продолжать играть. Вот в чём было всё дело, Шейн, пожалуйста, пойми это сейчас. Дело никогда не было в золотых медалях, кубках или номере на джерси, всё было ради той улыбки, которая появляется у тебя на лице, когда ты выходишь на лёд. Знаешь, только там ты улыбаешься вот так.       — Как так?       Папа наклонил голову, и слёзы в его глазах теперь были отчётливо видны.       — Как будто ты свободен, Шейн. Лёд — это единственное место, где ты когда-либо был по-настоящему свободен.

***

      — Как Юна и Дэвид?       В этот раз Илья не поехал с ним к родителям, решив остаться в их коттедже. Шейн даже не заметил, в какой момент он начал думать об этом коттедже как об их общем доме, но эта мысль уже уютно устроилась в его груди, когда он переступил порог и увидел Илью, расслабленно развалившегося на большом диване в худи «Кентавров», укутавшегося в два одеяла.       — Не притворяйся, что не разговаривал с ними утром, — ответил Шейн, сбрасывая ботинки и присоединяясь к Илье на диване. Он уютно прижался к боку мужчины, поза, которая стала для них естественной за время, проведённое в коттедже. — Папа передаёт привет. Мама попросила напомнить, чтобы ты ответил на её письмо. И, кстати, с чего это моя мама вообще пишет тебе письма?       — Это конфиденциальность хоккейного менеджера, — с гордостью заявил Илья, ухмыляясь в ответ на недовольное выражение лица Шейна.       — Она не твой менеджер.       — Пока, — усмехнулся Илья. — Юне понадобится новый звёздный игрок в составе, раз уж старый на пенсии в Оттаве.       — Пошёл ты, — бросил Шейн. Если бы он услышал эти слова неделю назад, он бы, наверное, сломался. Если бы их произнёс кто-то другой, то, скорее всего, он сломался бы и сейчас. Но это был Илья, который по-прежнему был так заботлив, так нежен с ним. Он заставлял Шейна вставать с постели, когда это казалось невозможным, следил за его расписанием, — расписанием, из-за которого сам же постоянно и ворчал, называя его слишком строгим. Он выучил, какие продукты можно предлагать Шейну, а какие — навсегда останутся под запретом в его строгой диете. Он находил такие тонкие способы проверять, не случился ли у Шейна очередной эпизод «исчезновения», не превращая каждый такой момент в драму.       — Ты любишь меня, — поддразнил его Илья.       Выражение лица Шейна при этих словах смягчилось. До того самого удара на льду, который потряс его до глубины души, Шейн даже не догадывался, что эти слова были правдой. Он был убеждён, что всё это — лишь временная связь, что сейчас казалось просто смешным после всего произошедшего. Казалось невозможным, что травма Ильи случилась всего пару месяцев назад, и что до этого момента они были просто двумя мужчинами, которые тайком пробирались друг к другу в номера отелей по всему континенту.       Теперь у Шейна было это — возможность возвращаться домой к той нежной версии Ильи, которую никто, кроме него, не имел привилегии видеть.       — Правда люблю, — согласился Шейн. Поцелуй, честно говоря, вышел невразумительным, — они оба слишком много улыбались, чтобы из этого вышло что-то путное, но всё равно это вызвало в груди Шейна такой трепет, словно это был лучший поцелуй в его жизни. — Я хотел кое о чём тебя спросить.       — Да, Холландер, я везде натуральный блондин, — пошутил Илья, хотя в том, как он держался, было что-то нервное. Шейн быстро становился экспертом во всём, что касалось Ильи Розанова. Тот никогда не признавался, если ему было страшно, но у него были свои типичные реакции. Илья ненавидел, когда его заставали врасплох серьёзными разговорами, — это всегда напоминало ему о том, как отец критиковал его за каждое движение. Для него это всегда звучало как ловушка.       Шейн не позволил ему долго оставаться в напряжении:       — Капитан «Кентавров» пригласил меня на это… барбекю. Мы пропустили первую вечеринку, но сегодня он написал, что в следующие выходные будет ещё одна. Чтобы отпраздновать конец лета, или начало тренировок, или что-то вроде того.       — Тебе стоит пойти, будет весело, — машинально ответил Илья, и его тело заметно расслабилось, когда он понял, что это не будет обвинением в чём-то, что он сделал не так. Если бы Шейн начал слишком много думать о том, что этот мужчина доверяет ему настолько, чтобы позволить себе так расслабиться, он бы, наверное, разрыдался прямо здесь.       — Они приглашают всех WAG, знаешь. И Будрам подчеркнул, что ты тоже должен прийти, — не задумываясь, выпалил Шейн, хотя его щёки тут же вспыхнули ярким румянцем от осознания смысла этих слов. — Не то чтобы ты WAG. Знаешь что? Забудь. Это глупо, с чего бы тебе хотеть идти на барбекю команды, за которую ты даже не играешь?       — Холландер, Шейн, ты опять загоняешься, — засмеялся Илья, но его взгляд оставался мягким. Он развернулся в объятиях так, чтобы оказаться лицом к лицу с Шейном, и его сильные руки привычно обхватили его тело. — Я буду счастлив побыть твоей WAG на этой вечеринке.       — Подожди, серьёзно?       — А почему нет? Это мой единственный шанс похвастаться тобой, — ответил Илья. Слова звучали легко, с ноткой поддразнивания, но в его глазах светилось нечто гораздо более глубокое.       Потому что так оно и было. Весь остальной мир знал, что они встречаются, но они всё еще не могли быть самими собой на публике. Оставался открытым вопрос, как пройдёт сезон, учитывая, что они по-прежнему были в одной конференции и играли друг против друга. Официальное расследование MLH о том, не «сливал» ли Шейн игры ради Ильи, завершилось несколько недель назад, но долгосрочные последствия этого ещё только предстояло увидеть. Пока что им приходилось проявлять осторожность. Им придётся ограничить проявления своих чувств во время сезона.       Но это могло быть у них.       Вечеринка. Вечеринка с новой командой Шейна, где предельно ясно дали понять, что они с его парнем приглашены точно так же, как приглашены остальные игроки с их вторыми половинками.       Это была просто вечеринка. Но в то же время — нечто гораздо большее.       — Тогда я дам знать Буду, что мы придём, — сказал Шейн, чувствуя, как что-то яркое и сияющее разливается у него внутри, принося с собой тепло.       Позже, отправив сообщение, чтобы уже не было пути назад, Шейн спросил:       — Хочешь покататься?       Шейн не был на своём тренировочном катке с того самого эпизода «исчезновения», который чуть его не убил. Это не было воспоминанием, скорее провалом в памяти, который он собирался обсудить с новым психотерапевтом на первой же встрече на следующей неделе. Он избегал катка как чумы, придумывая любые отговорки, лишь бы не возвращаться туда, боясь, что это спровоцирует новый эпизод. Казалось, Илья понимал это, потому что вспышка тревоги на его лице была слишком сильной, чтобы её скрыть. Шейн до сих пор почти ничего не помнил о том дне, но он знал, что Илья помнил всё. Он знал, что Илье до сих пор порой снились кошмары, в которых воспоминание о том, как он нашёл обмякшее тело Шейна на льду, сплеталось с воспоминанием о смерти мамы. Те ночи часто становились началом плохих дней, когда разум Ильи брал над ним верх, и он проводил день, сражаясь с самим собой.       Вот только за эти дни в коттедже Шейн узнал об Илье многое, как и Илья о нём.       Он знал, что в плохие дни даже обычная упаковка парацетамола могла вызвать у Ильи приступ тошноты от тревоги. Он знал, что в такие дни разум Ильи становился особенно жесток к нему, заставляя прокручивать те воспоминания снова и снова, пока он не терялся в них. Поэтому в плохие дни Шейн становился неумолим: он занимал Илью видеоиграми, футболом, плаванием… и сексом, очень частым сексом. Потому что, если Илья был занят, ему не приходилось вспоминать, каково это — медленно отогревать своего парня, чтобы вернуть его к жизни.       — Только час, — строго сказал Илья, поднимая руку и прижимая ладонь к щеке Шейна, его большой палец привычно лёг на россыпь веснушек. Как-то раз, ночью, когда они лежали под открытым небом, наблюдая за звёздами, Шейн спросил его, почему он так ими одержим. «Созвездия», — прошептал тогда Илья.       — Я поставлю таймер, — Шейн хотел сказать это в шутку, но заметил, как плечи Ильи расслабились, совсем немного. Они всё ещё оправлялись от всего, что им пришлось пережить, от всего, что они причинили друг другу. На это потребуется время, и всё не будет идеально. Будут плохие дни, и, возможно, будут дни ещё хуже, когда он уедет в Оттаву, а Илья вернётся в Бостон.       Но сейчас у него было это. И если Шейну нужно было ставить таймер на время их совместного пребывания на льду, он будет делать это всю оставшуюся жизнь, лишь бы снова заслужить эту ослепительную, полную доверия улыбку Ильи.       Прямо сейчас Шейн и Илья впервые с того дня зашнуровали коньки, и они оба были счастливы.