След в след

❝ Ревность — остроумнейшая страсть и, тем не менее, всё ещё величайшая глупость. ❞

Фридрих Вильгельм Ницше

🐾🐾🐾

Сожаление. Чувство упущенных выгод и возможностей, утраченных друзей, невысказанных слов. Уилл часто сожалеет о самых различных вещах в своей жизни. В данный момент Уилл сожалеет, что вообще родился. Или родился не глухим, ведь тогда он бы не услышал всё это. — Скажи, чем она лучше?! Она, наверное, весёлая, внимательно тебя слушает? Смеется с твоих шуток, сука, звонче? Уилл замирает, не дышит, мимикрирует под тёмно-зелёные обои, пока Найджел разносит все вокруг в приступе чистейшей ревности. — Ты, нахуй, вообще меня слушаешь?! — Брошенная умелой рукой тарелка пролетает мимо его лица, со звоном встречаясь со стеной, оставляя на обоях небольшую царапину. Жалко — ему нравились эти обои. Осколки жалобно отстукивают по полу — посудина разбилась на части безвозвратно. Так же может разбиться в следующий раз и его голова. Интересно, кто будет составлять профиль для его убийцы? Мысль о том, что в погоне за его даром Джек не побрезгует обращением к медиуму и спиритическим сеансам с доской Уиджи, смешит его своей абсурдностью. Уилл издает короткий смешок, уворачиваясь от следующей тарелки, которая так же оседает белым крошевом на полу. — Да ты, блять, издеваешься надо мной?! — Нет. Нет, я над тобой не издеваюсь, Найджел, — Уилл тяжело вздыхает, поднимая потухший взгляд на своего… Кого? Кем они приходятся друг другу в этом жутком, совершенно несправедливом мире? Нестабильный профайлер и беглый наркоторговец, потенциальный убийца и официальный мертвец, Дездемона и Отелло — кто? Найджел называл Уилла своей крошкой и сладкой деткой, Уилл называл Найджела поганцем. Случайно заставший их в машине на парковке у Куантико Прайс остановился на «больных ублюдках». — Тогда какого хуя ты молчишь и улыбаешься как педик? — мужчина с грохотом отталкивает от себя стул и тот, ожидаемо, падает на пол. А затем румын подходит к почти неморгающему Грэму вплотную, пристально вглядываясь ему в глаза. — Наверное, потому что я — педик, Найджел? — волк смотрит из-под обманчивого шелка кудрей и специально делает больно, — Кстати, как и ты, раз трахаешься со мной. Так что мы оба педики, дорогой. Баньяи буквально трясёт от гнева, а под веками вспыхивает белым сверхновая. — Ах ты маленький, паршивый, мстительный, — он не успевает договорить, потому что кожу лица обжигает хлесткая пощёчина. На чуть смуглой скуле остается алеть след от ладони Уилла. — Еще хоть слово — и я сверну тебе шею. Даже не посмотрю на то, что ты — мой наречённый. И ты знаешь — я смогу, — Грэм снова усмехается, но Найджелу кажется, что на него скалится опасный хищный зверь. Всё внутри кричит ему быть послушным мальчиком и заткнуться нахер ради сохранения целостности своей шкуры. Всё, кроме чертового любопытства. — И что потом? Ляжешь вместе со мной? — Уилл видит это — отчаянную, совершенно волчью преданность и страх потерять его. Страх потерять любимого человека снова. Снова оказаться на втором месте. Но как и пёс, что оказался выброшенным на обочину однажды, Баньяи боится предательства. Вот в чём их разница: Найджел по-собачьи влюблён, а Уилл по-волчьи одинок. И они кружат друг за другом: не в силах разойтись и без возможности ужиться мирно в одном логове — даром, что соулмейты. — Да. Я лягу вместе с тобой, — румын смотрит своими коньячными глазами ему прямо в душу, продирается сквозь колючие заросли из оленьих рогов, проползает по обезображенным холодным трупам и шлепает лапами по лужам липкой, черной в свете луны крови. Он заходит к щерящему клыки Уиллу в самое сердце и сворачивается там в клубок. Найджел поджимает под себя длинные лапы и прячет в свой серый мех шрамированный нос, чтобы сохранить тепло. И жар его большой больной любви отогревает чужое окаменевшее нутро. Уилл опускает взгляд на свои чуть подрагивающие руки — он устал. Его измотало потерями близких людей, одиночеством и кровавыми подношениями от того, чья душа ему не предназначена. Уилл и правда был бы рад ответить на покрытые темной вуалью смерти романтические чувства своего психиатра, но…

Но насильно мил не будешь.

А затем в его жизнь ворвался и спутал все карты кислотным приходом единокровный брат Ганнибала, о котором одетый с иголочки доктор предпочитает не упоминать в приличном и не очень обществе. Бандит, наёмник, наркоман и вспыльчивый ревнивец — совершенно не тот набор качеств для родственника, которыми стоит гордиться. А он привык жить так, чтобы гордиться собой и своими творениями: прекрасными чудовищами и чудовищными красотами. Вывернутые наизнанку тела и души. И Уилл, выпорхнувший из умело расставленных силков, стал досадным промахом в его охоте. Как сказал с улыбкой Найджел — «Акелла промахнулся». Переполненное тёмной тоской сердце Ганнибала вынуждено было отступить перед силой чужой любви: более сильной, более честной. Каким бы гениальным ни был его разум, а переиграть притяжение соулмейтов он был не в силах. — Так ты скажешь мне, кто эта паршивая сука или нет? Мне по запаху искать эту мелкую потаскушку? Уверен, что только конченная блядь смогла бы лечь в постель с мужчиной, которого дома ждёт, нахуй, его соулмейт! — румын срывается на фальцет под конец фразы, а с него переходит на короткий озлобленный не стон, не то вой. — Потому что это — до самой, мать её, смерти, Уилл! И это — гораздо сильнее любого брака. Уилл снова прячет глаза за отросшей челкой и угрюмо молчит, представляя боль от утраты соулмейта. Каково это — потерять кого-то настолько близкого, что пропадает желание жить? Как люди действительно доходят до такой изощренной мысли, как убийство своего наречённого? И насколько сильно ему действительно будет больно, если он это сделает? А если сделает, то как? Вскроет отмеченный шрамами живот ножом или осмелится направить дуло пистолета между двух медовых глаз? Будет ли ему легче, если вместо пахнущего куревом Баньяи он будет представлять холодное спокойствие Ганнибала? — Не смей прятаться в вашем блядском теремке для думок, Грэм! — Найджел доходит до высшей точки кипения, хватаясь за один из бокалов под вино на столе и давит его в руке как скорлупку от яйца. И резкая боль внезапно отрезвляет их обоих. — Вот же срань, а… — Баньяи встряхивает рукой, окропляя дождем из стекла и мелких красных капель пол вокруг себя и скатерть. Уилл берет бывшего наркоторговца за запястье и подносит пострадавшую ладонь к лицу, выискивая в узких порезах блеск застрявших осколков. Мужчины встречаются взглядом и румын вынужден признать, что был чертовски неправ, когда вместо нормального разговора затеял привычное ему театральное представление, ведь то чувство вины, что отразилось в глазах Уилла, было неизмеримо огромным. И он погружался в него так же глубоко, как Титаник в Атлантику — до самого дна, ударяясь брюхом о холодный песок, — Малыш? Сладкий мой, прости меня, — Найджел обнимает здоровой рукой Грэма за понурые плечи и шепчет на ухо, — Мне правда так жаль, Уилл. В ответ на извинение мужчина хмыкает — он знает, как трудно Найджелу признавать свои ошибки. Раньше они ругались даже из-за марки чая, который Уилл брал в магазине не глядя, а румын начинал долгие лекции о сортах, местах выращивания и времени сбора листочков для напитка. Увидев однажды чайные пакетики вместо уже привычного рассыпного, Баньяи чуть не уехал обратно в Бухарест, потому что «Лучше пуля в лоб, чем этот пиздец!» Но смирился с тем, что у них разный подход к жизни, хотя оба сходились в одном: они готовы вывернуться наизнанку ради любимого человека, совершенно забывая о своих потребностях. — Алана. Я ездил к Алане, Найджел. У её новой собаки проблемы с поведением. Она просила помочь ей, — профайлер подцепляет указательным пальцем длинный изогнутый осколок и вытягивает его из пульсирующего кровью разреза, — Я никогда не стал бы изменять тебе, поганец. — Знаю. Изменять такому охуительному красавчику, как я — это преступление, — мужчина по-кошачьи нежно склабится, становясь в мгновение ока слишком похожим на Ганнибала. Выступающие из тени черные рога над чужой головой больше не пугают Уилла, ведь в этой стае вендиго он — самый оголодавший среди них. И если присмотреться, то в отражении темных окон можно заметить, что среди тугих колец спутанных кудряшек у него самого прорезались ветвистые и острые рога. И однажды он всё же откажется спасать чужие жизни и позволит двум черным сущностям спасти свою собственную, дав волю их гневу и своему голоду. И они уйдут из этого города, шагая след в след, путая агентов и водя за нос лучших ищеек. Потому что они — семья. — Больше не езди к ней один. Я ревную, нахуй.