Кровь и шелк

݁ ˖Ი𐑼⋆

Пак Чонсон ненавидел магию так, как некоторые люди ненавидят пауков — иррационально, глубоко, до холодного пота на ладонях и судорожного желания раздавить, уничтожить, выжечь всё, что напоминает о её существовании. Особенно он ненавидел Шим Джеюна. Джеюн был воплощением всего, что Чонсон презирал: плавные, текучие движения, от которых одежда ложилась на тело с той особенной, почти неприличной мягкостью, волосы, разделённые ровно пополам на чёрную и белую половины — как будто сама природа не смогла выбрать, какой стороной к нему повернуться, — и этот запах, въевшийся в кожу, запах дыма, ладана и чего-то ещё, чего Чонсон не мог описать, но чувствовал затылком каждый раз, когда Джеюн входил в комнату. — Ты опять скрипишь зубами, — заметил Сонхун, даже не поднимая головы от ноутбука. — Это вредно для эмали. И для нервов. И для всех нас, потому что твоё скрипение слышно на три этажа. — Я не скриплю, — Чонсон разжал челюсти и понял, что Сонхун прав — мышцы лица ныли от напряжения, а язык чувствовал привкус металла там, где он слишком сильно прикусил внутреннюю сторону щеки. — Ты скрипишь, — Чонвон, сидевший на подоконнике с книгой, которую не читал уже полчаса, отложил её наконец и посмотрел на Чонсона с тем выражением спокойного любопытства, которое могло означать всё что угодно — от искреннего интереса до профессиональной наблюдательности мага, который видит то, что другим не дано. — Он вошёл в здание десять минут назад. Ты начал скрипеть ровно через тридцать секунд после этого. — Я не слежу за его перемещениями. — Никто и не говорит, что следишь, — Сонхун усмехнулся, и в этой усмешке было столько невысказанного, что Чонсону захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Просто у тебя на лице всё написано. Такое чувство, будто у тебя аллергия на магию. И на него в особенности. — У меня нет аллергии, — Чонсон встал, чувствуя, что ещё минута в этой комнате — и он скажет что-то такое, о чём потом пожалеет. — У меня есть отвращение. К магии, к колдунам, к их фокусам и к тому, как они смотрят на обычных людей сверху вниз. — Сверху вниз? — голос раздался из дверного проёма, и Чонсон почувствовал, как затылок покрывается холодными мурашками — тот самый знак, тот самый сигнал, который его тело выработало за два года соседства с Шим Джеюном. — Пак Чонсон, ты сейчас на полголовы выше меня. Если кто и смотрит сверху вниз, то это ты. На меня. С высоты своего презрения. Джеюн стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и выглядел так, будто только что вернулся с прогулки по осеннему парку — тонкий свитер, облегающий руки и грудь, волосы, разметавшиеся по плечам чёрно-белым водопадом, и глаза — тёмные, глубокие, с тем особенным блеском, который появлялся у него только тогда, когда он смотрел на Чонсона. — Я не смотрю на тебя с презрением, — Чонсон выдавил эти слова сквозь зубы, чувствуя, как желваки ходят под кожей тугими шарами. — Я смотрю на твою магию с презрением. На тебя мне… На тебя мне плевать! — Плевать, — Джеюн повторил это слово так, будто пробовал его на вкус, и на губах его заиграла улыбка — мягкая, тягучая, обволакивающая, как тёплый мёд. — Настолько плевать, что ты готов разнести дверь, только чтобы не находиться со мной в одной комнате? Это очень страстное равнодушие, Пак Чонсон. — Джеюн, — Рики, сидевший до этого в углу с наушниками в ушах, снял их и посмотрел на старшего мага с выражением усталого терпения. — Ты обещал не провоцировать. — Я не провоцирую, — Джеюн вошёл в комнату, и воздух вокруг него сгустился, стал плотнее, тяжелее — так всегда бывало, когда магия волновалась вместе с хозяином. — Я констатирую факт. Человек, который меня ненавидит, проводит больше времени, думая обо мне, чем любой из моих знакомых. — Я думаю о том, как бы тебя избежать, — Чонсон развернулся, собираясь выйти, но Джеюн оказался на его пути быстрее, чем человеческая реакция позволяла предугадать — или быстрее, чем человеческая реакция позволяла обычному человеку, но Чонсон отказался признавать, что здесь была магия. — Избежать — это тоже думать, — Джеюн стоял вплотную, и Чонсон чувствовал его запах — дым, ладан, что-то сладкое, почти приторное, что въедалось в ноздри и оставалось там на несколько часов после того, как Джеюн уходил. — Ты думаешь обо мне так много, что удивляюсь, как у тебя ещё остаются силы на учёбу. — Убирайся с дороги, — голос Чонсона сел, стал хриплым, и он ненавидел себя за эту хрипоту, за эту слабость, за то, как тело реагировало на близость Джеюна — не отвращением, нет, чем-то совсем другим, чем-то, чему он отказывался давать имя. — Убираюсь, — Джеюн сделал шаг в сторону, и на его губах всё ещё играла эта проклятая улыбка — мягкая, понимающая, всезнающая. — Но запомни, Пак Чонсон: ненависть — это та же страсть. И она имеет свойство перетекать. Чонсон вышел, не ответив, и шёл по коридору быстрым, почти бегущим шагом, чувствуя, как внутри всё кипит, как кровь стучит в висках, как на языке остаётся привкус ладана — сладкий, горький, чужой.

˖Ი𐑼⋆

Всё началось с того, что Чонсон сломал руку. Это была глупая, совершенно обычная травма — поскользнулся на мокром полу в спортзале, упал, услышал хруст и выругался так, что тренер сделал вид, что не слышал, а Сонхун, прибежавший на шум, рассмеялся и сказал: «Ну вот, теперь ты не только ненавидишь магию, но и физику ненавидишь. Законы гравитации тебя подвели». В больнице ему сказали, что перелом сложный, со смещением, нужна операция, и Чонсон, слушая врача, чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая паника — не от страха перед операцией, а от осознания, что он будет беспомощен, что рука не будет слушаться, что он не сможет делать самые простые вещи неделями, если не месяцами. — Есть другой способ, — голос Джеюна раздался за его спиной, когда Чонсон сидел на скамейке перед больницей, глядя на гипс и чувствуя, как тяжесть чужого взгляда давит на затылок. — Быстрый. Безболезненный. Но тебе придётся переступить через свою ненависть. — Следишь за мной? — Чонсон не обернулся, но голос его звучал глухо, подавленно. — Чувствую, — Джеюн обошёл скамейку и сел рядом, оставляя между ними расстояние ровно в одну ладонь — ни больше, ни меньше. — Твоя боль пахнет. Как горелая сталь. И она расползается по всему зданию. Ты думаешь, я не приду, когда чувствую такое? — Я не просил тебя приходить. — Ты никогда ничего не просишь, — Джеюн повернулся к нему, и Чонсон наконец посмотрел на него — вблизи, без защиты комнаты, полной свидетелей, без возможности спрятаться за злостью. Джеюн выглядел иначе. Не насмешливым, не всезнающим, а просто — тихим, сосредоточенным, с глазами, в которых не было привычного вызова. — Но иногда нужно уметь принимать помощь. Даже если она пахнет магией. — Ты предлагаешь вылечить меня? Своими… — Чонсон поморщился, подбирая слово. — Своими штучками? — Я предлагаю, — Джеюн протянул руку, останавливаясь в сантиметре от гипса, не касаясь, но Чонсон почувствовал тепло — сухое, плотное, текучее, — то, которое исходило от ладони Джеюна и проникало сквозь гипс, сквозь кожу, сквозь кости, отогревая что-то внутри, что было холодным и сломанным не только физически. — Я предлагаю тебе выбор. Ты можешь страдать два месяца. Или ты можешь дать мне полчаса. — Полчаса? — Ритуал, — Джеюн сказал это просто, будто речь шла о чаепитии или прогулке в парке. — Старый. Небольшой. Требует участия. Твоего участия. — Какого участия? Джеюн посмотрел на него долгим взглядом — и в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова, только спокойная, ровная определённость. — Тебе придётся довериться мне, — сказал он. — Полностью. Без условий. И тебе придётся… коснуться меня. Кожей. Без барьеров. Чонсон молчал долгую минуту, чувствуя, как внутри борются два начала — ненависть к магии, въевшаяся в кровь за двадцать три года, и что-то другое, более древнее, более глубинное, то, что знало: иногда для того, чтобы исцелиться, нужно сломать что-то ещё. — Полчаса, — сказал он наконец. — Если это будет больно, я… — Не будет, — Джеюн улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной мягкой насмешки — только облегчение, только тепло, только что-то такое, от чего у Чонсона защемило в груди. — Я обещаю. Не больно. И не страшно.

˖Ი𐑼⋆

Алтарь Джеюна находился в подвале старого корпуса, в комнате, о существовании которой знали только посвящённые. Чонсон, спускаясь по скрипучим деревянным ступеням, чувствовал, как воздух становится плотнее, тяжелее, как стены начинают дышать — медленно, ритмично, в такт его собственному сердцу. — Не бойся, — Джеюн шёл впереди, и его волосы в полумраке лестницы казались единым целым — ни чёрного, ни белого, только серебристое сияние, разлитое по плечам. — Магия здесь старая. Она не кусается. — Я не боюсь, — Чонсон стиснул зубы, чувствуя, как гипс давит на сломанную руку, и боль была единственным якорем, удерживающим его в реальности, где он согласился войти в святая святых Шим Джеюна. Комната, в которую они вошли, была круглой, с высоким потолком, теряющимся в темноте, и полом, выложенным тёмным камнем, от которого исходил ровный, пульсирующий холод. В центре стоял алтарь — низкий, широкий, покрытый тканью такого глубокого красного цвета, что казалось, будто ткань впитала в себя весь закат и теперь светится изнутри. — Раздевайся, — сказал Джеюн, и голос его звучал иначе, чем в обычной жизни — глубже, ровнее, с той особенной вибрацией, которая заставляла слова обретать вес, плотность, почти осязаемую форму. — Что? — Ткань должна касаться твоей кожи, — Джеюн уже снимал свой свитер, и движения его были медленными, почти танцевальными, без тени смущения или спешки. — Без барьеров. Я же говорил. Магия работает через тело. Через тепло. Через кровь. Чонсон смотрел, как обнажается спина Джеюна — гладкая, бледная, с идеальной линией позвоночника, уходящей вниз, к поясу джинсов, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, тягучее, то самое, чему он отказывался давать имя годами. — Твоя рука, — Джеюн обернулся, и в полумраке комнаты его глаза казались чёрными, бездонными, отражающими красный отсвет алтарной ткани. — Сними гипс. Или позволь мне. — Ты же сказал, ритуал исцелит… — Ритуал исцелит кость, — Джеюн приблизился, и теперь расстояние между ними было меньше ладони, и Чонсон чувствовал тепло его тела, его дыхание, его запах — дым, ладан, и что-то ещё, новое, острое, терпкое. — Но сначала гипс нужно снять. Или ты боишься, что я увижу твою слабость? — У меня нет слабостей, — Чонсон выдохнул это в его лицо, и в этот момент Джеюн коснулся гипса — легонько, кончиками пальцев, — и белая повязка осыпалась мелкой пылью, обнажая руку, опухшую, синюшную, с неправильным изгибом, от которого у самого Чонсона заныло в груди. — Есть, — Джеюн провёл пальцами по сломанной руке — не касаясь, паря в миллиметре над кожей, — и Чонсон почувствовал, как под этим движением уходит боль, как спадает опухоль, как кости начинают двигаться, возвращаясь на свои места, но не до конца, не полностью, замирая на грани. — Но сегодня ты позволишь мне их увидеть. И это будет твоей первой жертвой. — Жертвой? — Каждый ритуал требует жертвы, — Джеюн поднял на него глаза, и в них не было привычной насмешки — только спокойная, ровная серьёзность. — Не крови. Не жизни. Чего-то большего. Своей гордости. Своей ненависти. Своей защиты. Ты готов отдать мне их на время? Чонсон молчал, чувствуя, как внутри всё сопротивляется, как каждый нерв кричит: нет, не отдавай, не показывай, не позволяй этому колдуну видеть тебя настоящего. Но рука — сломанная, беспомощная, такая человеческая в своей слабости — была тяжелее, чем вся его ненависть. — Да, — сказал он, и это слово стоило ему больше, чем любое признание в жизни. — Тогда ложись, — Джеюн указал на алтарь, и ткань под его пальцами колыхнулась, будто живая, принимая приглашение. — На спину. И смотри на меня. Всё время. Не закрывай глаза.

˖Ი𐑼⋆

Ткань под спиной была тёплой, мягкой, с той особенной текстурой, которую невозможно описать словами — она обволакивала, принимала, держала, будто тысячи невидимых нитей вплелись в кожу, связывая тело с камнем алтаря, с воздухом комнаты, с Джеюном, нависшим сверху. — Красивый, — выдохнул Джеюн, и в его голосе не было насмешки — только правда, только то самое, чему Чонсон боялся давать имя. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый, когда не пытаешься меня убить взглядом. — Я никогда не пытался… — Пытался, — Джеюн провёл ладонью по его груди, по животу, по рёбрам, останавливаясь на сломанной руке, и Чонсон почувствовал, как под пальцами начинается движение — кости встают на место, мышцы расправляются, кровь бежит быстрее, теплее, заполняя то, что было пустым и больным. — Но это не важно. Важно то, что сейчас ты здесь. Со мной. Без защиты. И это… Это дороже любого заклинания. — Ты исцеляешь меня? — Чонсон смотрел на свою руку, на пальцы Джеюна, лежащие на ней, и чувствовал, как уходит последняя боль, как кости становятся цельными, как возвращается сила. — Исцеляю, — Джеюн наклонился ниже, и теперь его лицо было в сантиметре от лица Чонсона, дыхание смешивалось с дыханием, волосы касались щёк — чёрные с одной стороны, белые с другой, как два начала, два мира, два человека в одном. — Но ритуал требует большего, чем просто исцеление. Он требует равновесия. Я забираю твою боль — я должен отдать что-то взамен. — Что? — Себя, — Джеюн произнёс это так просто, будто речь шла о чашке чая, но в глазах его плескалось что-то такое, от чего у Чонсона перехватило дыхание. — Частично. Временно. Или… — он запнулся на секунду, — или ты можешь отдать мне что-то взамен. Что-то равное. — Что равное? — Своё доверие, — Джеюн коснулся губами его лба — легко, почти невесомо, как бабочка касается цветка. — Свою близость. Своё тело. Не как жертву. Как дар. Чонсон закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как внутри рушится что-то, что он строил годами — стены, барьеры, защиту, за которой прятался от этого человека, от его взгляда, от его запаха, от его присутствия, которое всегда было слишком громким, слишком близким, слишком. — Что я должен делать? — спросил он, открывая глаза, и в его голосе не было злости — только спокойная, почти обречённая решимость. — Ничего, — Джеюн улыбнулся, и в этой улыбке впервые не было вызова — только нежность, только благодарность, только то, что рождается между двумя людьми, когда они перестают враждовать и начинают видеть. — Просто позволь мне. Просто будь. Просто чувствуй. Поцелуй был мягким — губы Джеюна пахли мятой и тем самым сладким, приторным дымом, который Чонсон ненавидел так долго и который сейчас казался самым родным запахом в мире. Язык скользнул внутрь медленно, исследуя, пробуя, уча, и Чонсон отвечал — неумело, жадно, теряя контроль, теряя защиту, теряя себя в этом новом, пугающем, желанном пространстве. — Твои губы, — выдохнул Джеюн в перерыве между поцелуями, — я представлял их. Часто. Слишком часто. Как они будут двигаться. Как будут пахнуть. Как будут на вкус. — Ты… — Чонсон хотел сказать что-то колкое, что-то защитное, но слова рассыпались, когда губы Джеюна двинулись ниже — по подбородку, по шее, по ключицам, оставляя за собой влажную дорожку, на которой кожа горела, требовала продолжения, молила не останавливаться. — Да, — Джеюн поднял голову, и глаза его были тёмными, глубокими, с расширенными зрачками, затопившими радужку почти полностью. — Представлял. Хотел. Боялся. Знал, что ты будешь ненавидеть меня за это. Знал, что будешь ненавидеть себя за то, что тебе это нравится. — А если не нравится? — Тогда я остановлюсь, — Джеюн замер, и в его глазах мелькнула тень — страха, неуверенности, той самой уязвимости, которую Чонсон никогда в нём не видел. — Скажи слово — и я остановлюсь. Исцелю руку другим способом. И никогда больше к тебе не прикоснусь. Чонсон смотрел на него долгую секунду, другую, третью, чувствуя, как внутри всё замирает, как сердце бьётся где-то в горле, как руки — здоровая и только что исцелённая — тянутся к чёрно-белым волосам, погружаются в них, чувствуют текстуру — мягкую, шелковистую, живую. — Не останавливайся, — сказал он, и это признание стоило ему больше, чем вся ненависть, которую он носил в себе годами.

˖Ი𐑼⋆

Джеюн двигался медленно, изучая каждую линию тела Чонсона с терпением, которое могло быть либо профессиональной привычкой мага, привыкшего к ритуальной точности, либо чем-то более личным, более интимным — тем, что не имело названия, но чувствовалось в каждом прикосновении. — Ты дрожишь, — заметил Джеюн, проводя губами по животу, спускаясь всё ниже, к той линии, где начиналось самое сокровенное. — Это от холода, — Чонсон выдохнул, но холодно ему не было — было жарко, так жарко, что кожа горела, а под ней, глубоко, разливалось что-то тягучее, жидкое, текучее, как расплавленный воск. — Врёшь, — Джеюн усмехнулся в кожу, и от вибрации этой усмешки Чонсон выгнулся, вцепившись пальцами в край алтаря, в ткань, в ту грань, за которой начиналось нечто, не поддающееся контролю. — Твоя кожа горит. Я чувствую. Я всё чувствую. — Что ты чувствуешь? — Тебя, — Джеюн поднял голову, и в глазах его плескалось что-то тёмное, глубокое, то самое, что Чонсон боялся увидеть в себе. — Твою ненависть. Она уходит. И на её место приходит что-то… Что-то, чему я не знаю названия. Чонсон потянул его за волосы — мягко, почти невесомо, — притягивая к себе, к губам, к поцелую, в котором было всё: годы вражды, дни, проведённые в одной комнате, часы, когда он ловил себя на мысли, что ищет взглядом чёрно-белую голову в толпе, и ночи, когда он ненавидел себя за то, что думает о запахе дыма и ладана. — Пусть не будет названия, — выдохнул он в губы Джеюну. — Просто… продолжай. Пожалуйста. Джеюн кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность, облегчение, радость, — и он опустился ниже, целуя грудь, живот, бёдра, и Чонсон чувствовал, как тело становится невесомым, как каждая клетка поёт, как рука — та, что была сломана, — тянется к волосам Джеюна, погружается в них, чувствует, как чёрные пряди смешиваются с белыми, как две половины становятся одним целым. — Можно? — Джеюн остановился, и его губы были в сантиметре от члена Чонсона, горячие, влажные, готовые. — Да, — Чонсон выдохнул это слово, не узнавая свой голос — хриплый, сбитый, чужой. Джеюн взял его в рот медленно — так медленно, что Чонсон чувствовал каждое миллиметровое продвижение, каждое движение языка, каждое сокращение горла, и мир сузился до этого ощущения — влажного, горячего, ритмичного, того, что забирало остатки контроля, остатки защиты, остатки всего, что он строил между ними. — Джеюн… — выдохнул он, вцепившись в чёрно-белые волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев, как пряди накручиваются на кулак, как под ладонью пульсирует чужая кровь, чужое желание, чужая магия, которая сейчас была не оружием, не инструментом, а продолжением тела, продолжением близости, продолжением того, чему не было названия. — М-м-м, — отозвался Джеюн, и вибрация этого звука прошла сквозь тело, разрывая сознание на куски, и Чонсон почувствовал, как подступает разрядка — тугая, горячая, неизбежная. — Сейчас, — предупредил он, пытаясь отстраниться, но Джеюн не отпустил, только глубже взял, быстрее, настойчивее, и Чонсон кончил ему в рот с криком, который, казалось, расколол каменный свод комнаты на тысячу осколков. Джеюн проглотил, не отрываясь, и поднял голову, облизывая губы, и вид у него был самый довольный, самый хищный из всех возможных. — Твоя очередь, — выдохнул Чонсон, когда дыхание выровнялось, и перевернул их, меняя позиции, вжимая Джеюна в алтарную ткань, чувствуя, как красный шёлк облегает бледную кожу, как белые и чёрные волосы рассыпаются по ткани, как глаза — тёмные, глубокие — смотрят на него снизу вверх с выражением, в котором не было ни капли страха — только ожидание, только доверие, только приглашение. — Я думал, ты ненавидишь… — начал Джеюн, но Чонсон закрыл ему рот поцелуем — жадным, глубоким, почти злым, — чтобы не слышать этих слов, чтобы стереть их с губ, чтобы заменить их на что-то другое, что он не умел говорить, но мог показать. — Я ненавижу магию, — сказал он, отрываясь от губ, и голос его был хриплым, сбитым, но в нём не было ненависти — была только правда. — Но я не ненавижу тебя. И никогда не ненавидел. Я боялся. Боялся того, что чувствую. Того, что ты заставляешь меня чувствовать. — А сейчас? — Джеюн провёл рукой по его щеке, по губам, по шее, спускаясь ниже, к груди, к животу, и каждое прикосновение оставляло за собой дорожку тепла, света, чего-то, что было больше, чем простое прикосновение. — Сейчас, — Чонсон наклонился, целуя его в шею, в ключицу, в грудь, спускаясь ниже, к соскам, которые затвердели от первого же прикосновения, — сейчас я хочу попробовать тебя на вкус. Всего. Как ты пробовал меня. Он двигался медленно, изучая тело Джеюна с тем же терпением, с каким Джеюн изучал его, и чувствовал, как под губами меняется кожа — от прохладной к горячей, от гладкой к покрытой мурашками, от чужой к своей, родной, той, которую он знал наизусть ещё до того, как позволил себе прикоснуться. — Чонсон, — выдохнул Джеюн, когда язык прошёлся по члену, пробуя на вкус, и в этом выдохе было всё — годы ожидания, годы насмешек, которые были просто защитой, годы ненависти, которая была просто страхом. — Молчи, — попросил Чонсон, беря его в рот, и язык двигался медленно, ритмично, учась, пробуя, даря. — Дай мне… Дай мне сделать это. Для тебя. Для нас. Джеюн не молчал — он стонал, тихо, сдавленно, вцепившись пальцами в волосы Чонсона, направляя, но не требуя, прося, но не приказывая, и в этих стонах было что-то древнее, что-то ритуальное, что-то такое, что Чонсон чувствовал кожей, кровью, костями. — Я сейчас, — выдохнул Джеюн, пытаясь отстраниться, но Чонсон не отпустил, только глубже взял, быстрее, настойчивее, и Джеюн кончил ему в рот с криком, в котором не было ничего человеческого — только магия, только свет, только то, что рождается между двумя, когда они становятся одним. Чонсон проглотил, чувствуя, как по телу разливается тепло, как рука — та, что была сломана, — наливается силой, как кости становятся крепче, чем были, как кровь бежит быстрее, чище, светлее. — Исцеление, — выдохнул Джеюн, глядя на него снизу вверх, и глаза его блестели — от влаги, от света, от той особенной магии, которая не имела цвета, но чувствовалась на вкус. — Оно завершено. Твоя рука… Она будет сильнее, чем была. — Я знаю, — Чонсон лёг рядом, прижимаясь всем телом, чувствуя, как чужое дыхание смешивается с его дыханием, как чужой пот пахнет теперь не дымом и ладаном, а им, Чонсоном, их общей близостью. — Но я не об этом сейчас думаю. — О чём? — О том, что ненависть прошла, — Чонсон повернулся к нему, встречаясь взглядом, и в его глазах не было защиты — только правда, только уязвимость, только то, что он прятал годами. — А на её место пришло что-то, чему я не знаю названия. И я… Я не хочу его знать. Я хочу просто чувствовать. Джеюн улыбнулся — той самой мягкой, обволакивающей улыбкой, от которой Чонсон когда-то бежал, а теперь хотел утонуть в ней. — Тогда чувствуй, — сказал он, притягивая Чонсона к себе, и поцелуй был долгим, глубоким, смакующим, с привкусом их общей крови, их общей магии, их общей жизни, которая только начиналась.

˖Ი𐑼⋆

В комнату вошёл Рики, когда они уже одевались — медленно, нехотя, с той особенной неспешностью, которая бывает у людей, которым некуда спешить, потому что самое важное уже случилось. — Я знал, — сказал Рики, прислоняясь плечом к дверному косяку, и в его голосе не было удивления — только спокойная, ровная удовлетворённость. — Я знал с того дня, как Чонсон впервые назвал тебя проклятым колдуном. В его голосе было слишком много страсти для простой ненависти. — Убирайся, — сказал Чонсон беззлобно, и в его голосе не было злости — была усталость, было облегчение, было что-то новое, светлое, то, что не имело названия, но чувствовалось на вкус, как первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой. — Убираюсь, — Рики усмехнулся, но не ушёл, задержавшись в дверях ещё на секунду. — Но ты должен знать: Сонхун поставил на вас тысячу вон. Чонвон — пять тысяч. Я — десять. И все мы ставили на то, что это случится до конца семестра. — И кто выиграл? — спросил Джеюн, застёгивая рубашку, и в его голосе слышалась улыбка. — Все, — Рики развёл руками. — Семестр заканчивается через два дня. Мы все угадали. Так что ждём вас на ужине. В честь примирения. Дверь закрылась, и Чонсон с Джеюном остались одни — в комнате, где воздух ещё пах их телами, их близостью, их общим секретом. — Ты знал? — спросил Чонсон, глядя на Джеюна, на его чёрно-белые волосы, на улыбку, которая теперь казалась не насмешливой, а мягкой, почти домашней. — Что мы… Что это случится? — Знал, — Джеюн приблизился, взял его за руку — ту самую, сломанную, которая теперь была целой, — и прижался губами к запястью, к тому месту, где под тонкой кожей бился пульс. — Знал с того дня, как ты впервые посмотрел на меня. Не с ненавистью. А с тем, что было под ней. Я просто ждал. Ждал, когда ты перестанешь бояться. — Я не боялся, — возразил Чонсон, но руку не отнял, и в его голосе не было уверенности. — Боялся, — Джеюн поднял глаза, и в них не было вызова — только правда, только спокойствие, только то, что приходит, когда два человека перестают враждовать и начинают видеть. — Но это нормально. Я тоже боялся. Боялся, что ты никогда не перестанешь ненавидеть. Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что моя магия… Что я сам… Никогда не буду для тебя достаточно человеческим. — Ты, — Чонсон выдохнул это слово, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, влажное, то, что он сдерживал годами, — ты самый человеческий из всех, кого я знаю. Просто… Просто я был слишком глуп, чтобы это увидеть. Джеюн рассмеялся — тихо, счастливо, и в этом смехе не было ничего магического, только свет, только радость, только жизнь. — Тогда, — сказал он, сжимая руку Чонсона, — может, перестанешь быть глупым? Насовсем? — Попробую, — пообещал Чонсон, и в этом обещании было больше магии, чем в любом заклинании. — Но ты должен обещать мне кое-что. — Что? — Перестань дразнить меня своей магией, — Чонсон улыбнулся — впервые без защиты, без злости, просто так, как улыбаются люди, которые наконец-то перестали бояться. — По крайней мере, при свидетелях. Я же не железный. — А без свидетелей можно? — Джеюн придвинулся ближе, и в глазах его заиграли чёртики — те самые, от которых у Чонсона когда-то закипала кровь, а теперь перехватывало дыхание. — Без свидетелей, — Чонсон поцеловал его в уголок губ, чувствуя, как пахнет его кожа — дым, ладан, и что-то новое, что-то своё, родное, — можно всё.

˖Ი𐑼⋆

Через неделю Чонсон впервые пришёл в комнату Джеюна без приглашения. Сел на пол, прислонился спиной к стене и сказал: — Научи меня. Не магии. Себе. Тому, как ты видишь мир. Тому, как ты чувствуешь. Тому, что ты делаешь, когда смотришь на меня так, будто я состою из света. Джеюн опустился рядом, и их плечи соприкоснулись, и это прикосновение было тёплым, плотным, без барьеров. — Я научу, — сказал он. — Но это будет долго. И ты должен будешь обещать мне одну вещь. — Какую? — Перестань называть магию фокусами. Это обидно. Чонсон рассмеялся — громко, свободно, и в этом смехе не было ненависти, только свет, только жизнь, только начало чего-то нового, того, что не имело названия, но чувствовалось на вкус, как дым, как ладан, как поцелуй, который ещё предстояло подарить. — Договорились, — сказал он, и в этом слове было больше магии, чем во всех ритуалах мира.

݁ ˖Ი𐑼⋆