Отвратительная жадность

В обеденном зале пахло кофе и поджаренным хлебом. Оффендер заливал бодрящий эликсир в недра своего существа, движения его были плавными, почти ленивыми, но всё это было напускное, гедонист начал не с атаки, а с легкого, почти невинного зондирования почвы. — Заметил я, братец Спленди, — сказал не глядя на онного, — что ты стал куда дольше работать в оранжерее. Неужели мои скромные рощицы привлекли твое внимание? А, может быть, тебя манит... более свежая поросль? Сплендор, сидевший с чашкой чая, лишь напрягся, но промолчал. Он зарубил себе с дества не поддаваться на первые крючки, иногда помогает... иногда... Оффендер позволил себе мягко вздохнуть, сделав вид, что размышляет. — Понимаешь, я всегда дивился твоей... скажем так, нетронутостью. Как редкий цветок, хранящий свою первозданную чистоту. В нашем ремесле это качество... необычайно ценно! — Он наконец посмотрел на Сплендора, в воздухе читалась ложная, слащавая забота. Трендер, сидевший по другую сторону стола и просматривавший свежие гравюры из мира людей, не поднимая головы, бросил сухое, отточенное замечание: — Оставь ботанику в покое. Она не заслужила твоего... внимания. Оффендер поспешил присечь попытки Трендера в понижении температуры за столом: — Разве я не имею права беспокоиться о брате? И к тому же, я всего-лишь говорю о гербарии... — протянул демон разглядывая коготь. — Всё это так мило! Напоминает мне старых девственниц, собирающих засушенные цветы на память. Такая... пасторальная, бесполезная невинность. Сплендор поджал губы и потупил взгляд, он предчувствовал куда брат начал заходить. — Хотя, кто знает, — Оффендер томно вздохнул, — может, в этой невинности и есть своя прелесть? Отсутствие аппетита... упрощает жизнь, не правда ли? Трендер отложил гравюры. — Офф, твои шутки сегодня особенно плоски! Займись завтраком на тарелке. Ехидный демон парировал с притворной обидой: — Боже упаси! Да не шучу я! Это дань уважения невинности и самоконтролю! Редкие качества в нашем мире. Особенно для мужчины в его годы. — «Взгляд» скользнул по Сплендору, оценивающе, словно перепроверяя, где на сюртуке выскочила очередная нитка, за которую можно зацепиться и потянуть, снова. — Но мне, всё же, интересно разобраться, это банальная природная скромность... или, действительно, отсутствие интереса? И вот тут второй брат перешел грань. Голос снизился, стал интимным и ядовитым. — А может, интерес просто дремал, ждал своего часа? И сейчас, глядя на ту... простодушную жизненную силу, что копошится в нашем доме, он наконец-то пробуждается? Примитивно, конечно. По-деревенски. Но, как говорится, на безрыбье... Именно тогда Слендермен и ударил кулаком по столу. Он видел, как пошлость и цинизм Оффа, долго копившиеся, как яд в железе, наконец вырвались наружу, превратив хрупкую, сложную связь между его братом и Ингрид в нечто грязное и низменное. Старший видел, как Сплендор сжимается от стыда и бессилия, перебирая в голове безопасные пути отступления, а Трендер, обычно избегающий открытых конфликтов, пытается, хоть и сдержанно, противостоять этому потоку. И это зрелище — медленное, методичное растление чего-то чистого — вызвало глубочайшее, почти физическое отвращение. Отвращение к той части их природы, которую Оффендер возвел в абсолют и использовал как оружие.

________________________________

Прошло несколько дней после инцидента за завтраком. Напряжение в усадьбе витало в воздухе, густое и тягучее, как смола. Оффендер внешне соблюдал перемирие, но Слендермен знал — это затишье обманчиво. Второй брат не отступил, просто сменил тактику, перейдя от грубых наскоков к изощренной осаде. На сей раз действие происходило в гостиной, после ужина. Сплендормен что-то тихо напевал, убирая фигурки с шахматной доски — очевидно, прибирал место интеллектуального побоища. Ингрид уже удалилась в свою комнату. Именно тогда Оффендер, до этого молча наблюдавший из кресла у камина, решил нанести удар. Начал мягко, с притворного восхищения. — Знаешь, братец, я все наблюдаю за твоей... опекой над нашей милой гостьей, — голос был сладким, как патока. — Это так... трогательно. Прямо рыцарь без страха и упрека. Готовый на все, чтобы защитить невинность. — Томно вздохнул. — Порой кажется, будто время для тебя остановилось. Ты смотришь на нее с таким благоговением, словно подруга хрустальная ваза, а не вполне себе сформировавшаяся девушка из плоти и крови. Сплендор продолжил убирать фигуры, но его движения стали более резкими. — Я, конечно, не эксперт в платонических отношениях, — продолжал Офф, играя с перстнем на своем пальце, — но даже мне кажется, что подобная... интенсивность чувств требует некоторой... разрядки. Или ты намеренно культивируешь в себе это вечное напряжение? Эта сладостная агония воздержания? — Офф причмокнул языком. — Сильный ход, надо признать. Держать себя в состоянии постоянного, благородного кипения, но не опасно ли это? Ведь даже самый прочный сосуд может лопнуть от внутреннего давления. Трендер, листавший альбом, фыркнул, не отрывая взгляда от страниц. — Оффендер, твои пошлые аллегории в такой час особенно убоги. Уймись. Но сладострастный змей лишь шире улыбнулся. — Я лишь озвучиваю то, о чем все думают. Взгляни на него, Трендер. Разве это не похоже на классическую историю? Юный, неопытный демон, плененный хрупкостью смертной. Он окружает ее такой заботой, таким трепетным вниманием... Будто боится, что от одного неловкого прикосновения она рассыплется в прах. Или... — его голос снизился до интимного, гнусного шепота, — ...боится, что одно прикосновение повлечет за собой другие? Что благородный рыцарь внезапно вспомнит, что он, в первую очередь, мужчина? Сплендор резко отодвинул от себя шахматную доску. — Прекрати. — О? Задело? — Оффендер приподнялся в кресле. — Но почему, братец? Я же не говорю ничего плохого. Желание — естественная вещь. Даже для такого... возвышенного существа, как ты. Просто интересно, до каких пор ты будешь притворяться, что тебя влечет к ней лишь ее «чистая душа» и «сила духа. — второй, по старшинству демон, с насмешкой процитировал эти слова. — Слепой бы заметил, как ты за ней следишь. Как ловишь каждый взгляд. Это уже не защита, Спленди. Это... одержимость и пахнет она отнюдь не розами. Офф встал и сделал несколько шагов к младшему, его тень накрыла шахматную доску. — Скажи мне честно, — шепот стал пронизывающим, — когда ты сидишь с ней в своей комнате, в тишине, что шепчет тебе твоя кровь? О высоких материях? О магии? Или о том, как хрупки ее ключицы под грубой тканью формы? О том, как дрогнут ее ресницы, когда она сосредоточена? Признайся, ты представляешь, каков на вкус этот страх, эта неуверенность, смешанные с благодарностью к своему великодушному защитнику? Ведь это же должен быть... восхитительный нектар. Сплендор вскочил, его векторы затрепетали в воздухе. — Я ПРЕДУПРЕДИЛ ТЕБЯ! В тот же миг проёме в гостиную бесшумно возникла тень. Слендермен. Безликий взгляд был направлен на Оффендера, и в нем не было ни гнева, ни отвращения — лишь абсолютный, леденящий холод. Он не смотрел на Сплендора, смотрел на источник помехи. Оффендер замер, его ухмылка медленно сползла с лица — он понимал этот взгляд. Хозяин леса медленно поднял руку и указал на коридор. Демон в плаще задержался на секунду, затем, с театральным вздохом, развернулся и вышел, оставив за собой тяжелое, гнетущее молчание. Слендермен еще мгновение постоял на пороге, его внимание скользнуло по сгорбленной фигуре Сплендора, а затем он так же бесшумно удалился.

________________________________

Инцидент повторился спустя несколько дней. Оффендер застал Сплендормена одного в оранжерее, где тот пересаживал какой-то прихотливый грибовидный росток. — Заботливый садовник, — раздался из-за спины голос. — Лелеющий каждое растение. Как трогательно. Сплендор не обернулся, но его плечи напряглись. — Если ты снова о ней, можешь даже не начинать. — О ком? — притворно удивился Оффендер, приближаясь. — Я всего лишь восхищаюсь твоим терпением. Ты вкладываешь душу в то, что обречено рано или поздно зачахнуть. — Он провел пальцем по листу причудливого растения. — Вся эта недолговечная красота... Напоминает мне нечто. Нечто столь же хрупкое, сколь и мимолетное. Сплендор резко повернулся. — Хватит. — Но почему? — Оффендер поднял брови. — Я всего лишь делюсь наблюдениями. Ты ведь и сам видишь, как она меняется. Становится сильнее. Увереннее. Уже не та запуганная мышка, что прибежала к нам в лес. — Голос стал сладким и ядовитым. — И ведь это твоя заслуга, братец! Ты, как садовник, растишь ее. Но что будет, когда этот цветок полностью распустится? Когда ей больше не понадобится твоя защита? Когда она перестанет смотреть на тебя этими широкими, благодарными глазами? Сплендор молчал, сжимая в руке садовый нож. — Или... — Оффендер снизил голос до шепота, — ты надеешься, что этот момент никогда не наступит? Что она навсегда останется твоей милой, зависимой помощницей? Твоим личным цветочным проектом? Ведь куда проще любить ту, кого ты «создал», чем равную себе, не правда ли? — Ты все переворачиваешь с ног на голову, — прорычал Сплендор. — Я помогаю ей стать сильнее! Чтобы она могла сама выбирать свой путь. — О, благородно! — Оффендер рассмеялся. — Но скажи мне, братец, когда она станет достаточно сильной... достаточно самостоятельной... что останется тебе? — Офф сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ее благодарность? Ее дружба? — Голос стал гнусно-сладким. — Или, может, ты надеешься, что ее «выбор» волшебным образом падет на того, кто все это время был рядом? На того, кто видел ее слабой и уязвимой? Ведь это же дает такую власть, не так ли? Знать, что ты видел ее слезы, что ты был ее спасителем! Сплендор отшатнулся, словно его ударили. — Я никогда не использовал ее слабость! — Нет? — Оффендер мягко улыбнулся. — Тогда почему ты так яростно отрицаешь очевидное? Почему в твоих речах столько жара, но ни единого прямого отрицания? — Он наклонился ближе. — Признайся хотя бы себе. Ты не просто защищаешь. Ты... владеешь. И мысль о том, что это владение может закончиться, сводит тебя с ума? В этот момент из-за стеклянной стены оранжереи появилась высокая фигура. Слендермен стоял там, наблюдая. Его появление было беззвучным, но ощутимым, как падение барометра перед бурей. Оффендер, не оборачиваясь, почувствовал его присутствие. Ухмылка стала чуть более напряженной. — Кажется, нашу беседу прерывают, — произнес второй брат, отступая на шаг. — Но подумай над моими словами. Иногда садовник так привыкает к своему саду, что забывает — цветы созданы не для него одного. Слендермен не сказал ни слова. Лишь отодвинул стеклянную дверь и вошел в оранжерею. Взгляд скользнул по Сплендору, замершему с бессильным гневом, а затем остановился на Оффендере. — Твои услуги требуются внизу, — прозвучал голос хозяина леса, холодный и не допускающий возражений. — Немедленно. В тоне не было просто приказа — это был ультиматум. Оффендер кивнул с преувеличенной почтительностью и вышел, но его последний взгляд, брошенный Сплендору, говорил яснее любых слов: «Это не конец.» Слендермен остался в оранжерее, его внимание было приковано к младшему брату. Старший не стал утешать. Не стал спрашивать, понимающе кивнул, показывая, что младший всегда может прийти в нему и попросить о помощи. Затем, развернулся и ушел, оставив Сплендора наедине с его цветами, его мыслями.

________________________________

Винный погреб усадьбы. Оффендер, отобрав бутылку выдержанного кровавого нектара, столкнулся со Сплендорменом, который искал ингредиенты для успокоительного чая. Узкое каменное пространство с низкими сводами усилило напряженность. — О, — сладко начал Оффендер, блокируя собой проход. — Наш целитель светлячков в поисках снадобий? Или, может, готовишь очередной «успокоительный» отвар для трепетной нервной системы нашей общей питомицы? Устала, бедняжка, от твоих вздохов и томных взглядов? Сплендор попытался пройти мимо, но Оффендер ловко преградил ему путь. — Не спеши, братец. Мы так редко беседуем по душам. Скажи, когда ты готовишь эти свои зелья... твои пальцы так бережно перебирают сушеные лепестки... ты представляешь, как они касаются ее кожи? Как ты втираешь этот состав в ее виски, чувствуя, как под твоими пальцами пульсирует ее кровь? — Демон сделал паузу, предвкушая новый виток фантазий. — Признайся, тебя заводит эта роль — целителя у ее ложа? Эта власть над ее беспомощностью? Внезапно из темноты между стеллажами раздался ледяной голос: — Довольно. Слендермен вышел на свет. Его появление было подобно обвалу — тихому, неотвратимому и сокрушительному. Но на сей раз в его манерах не было привычной сдержанности. Старший подошел вплотную к Оффендеру, и его векторы медленно, почти ласково обвили горлышко бутылки в руке второго брата. — Твои проекции становятся утомительными, Оффендер, — произнес Слендермен, голос был тихим, но в нем слышался странный, опасный отзвук. — Ты помешан на плоти, на власти, на обладании. И в своем убогом мирке ты не способен представить, что кто-то может испытывать нечто, выходящее за рамки твоего примитивного понимания. Оффендер попытался сохранить маску надменности, но его пальцы сжали бутыль крепче. — Но давай, раз уж тебе так не терпится копаться в чужом грязном белье, поговорим о твоем, — продолжил Слендермен. — Все эти бесконечные оргии, эта коллекция душ, эта патологическая потребность быть желанным... — Он наклонился ближе. — Скажи, братец, когда ты в последний раз чувствовал, что тебя хотят не за твою силу? Не за способность дать наслаждение или ценное? Не из страха или расчета? Оффендер замер, его ухмылка застыла. — Эта твоя вечная, шумная, демонстративная похоть... — Слендермен выдержал паузу, — это ведь просто громкий крик в пустоту, не так ли? Попытка заглушить тот факт, что за все свои сотни лет ты так и не смог вызвать в ком-то ту самую тихую, глупую, бескорыстную дрожь, что сводит с ума нашего юного брата. Ты не способен родить в ком-то чувство, ты способен лишь разжечь инстинкт. И в глубине души ты прекрасно это осознаешь. Векторы Слендермена сжали горлышко бутыли с треском. — Ты завидуешь. Не его воздержанию, а его способности чувствовать. Ты, с твоими тысячами любовников, одинок, как последний прокаженный. И вся эта грязь, что ты изрыгаешь, — всего лишь попытки осквернить то, чего тебе никогда не достичь. Оффендер отшатнулся, словно его ударили. На «лице» впервые за долгое время появилось не притворное, а подлинное, животный гнев. — Ты не имеешь права... — Имею, — холодно отрезал Слендермен. — Я — старший и ответственный. И мне надоело наблюдать, как ты, словно гнилой зуб, отравляешь все вокруг себя, пытаясь заглушить собственную пустоту. — Он отпустил бутылку. — Тебе нужна власть над чужими чувствами, потому что со своими ты не в силах совладать. Ты — маленький мальчик, прикрывающийся маской развратника. И каждый твой сальный намек в адрес брата лишь подтверждает это. Старший повернулся к Сплендормену, который стоял, завороженный этой незнакомой, яростной стороной первого брата. — Сплендор, иди. Твои дела важнее этого зрелища. Когда младший ушел, Хозяин леса еще раз обернулся к Оффендеру. Тот стоял, сжимая бутылку так, что стекло трещало, его фигура излучала сконцентрированную, немую ярость. — И помни, — произнес Слендермен на прощание, — в следующий раз, когда твоя зависть заставит тебя открыть рот, я не стану тратить слова. Я просто напомню тебе, кто здесь на самом деле неспособный к настоящей близости импотент. И мы оба знаем, как ты боишься этого признать. Он развернулся и ушел, оставив Оффендера в полной тишине погреба — одного с его дорогим нектаром.

________________________________

Неделями позже, когда напряжение в усадьбе спало, Офф вернулся к начатому. Сплендормен, стоя на коленях у грядки с папоротниками, с завидным терпением отделял побеги. Его векторы, обычно беспокойные, сейчас были заняты делом — два из них аккуратно поддерживали хрупкий стебель. Влажная земля пачкала его холщовые брюки, но он, казалось, не замечал этого, целиком погрузившись в монотонный, успокаивающий ритуал. Оффендер вошел неспешно, словно просто заглядывая по делам. Он остановился в нескольких шагах, наблюдая за работой брата с видом знатока. — Кропотливый труд, — заметил он, его голос был ровным, почти деловым. — Все эти корешки, побеги... Легче вырастить искушение в душе грешника, чем взрастить один такой капризный росток. Уважаю. Сплендор лишь кивнул, не отрываясь от работы. — Они чувствительны к вибрациям порталов. Без них стабилизаторы выходят из строя на треть быстрее. — Прагматично, — Оффендер одобрительно покачал головой. — Всегда ценил в тебе это, братец. Умение видеть практическую пользу в самых, казалось бы, нежных созданиях. — Он сделал паузу, давая словам просочиться. — Наблюдаю я иногда за твоей... работой с нашей юной гостьей. Та же методичность. Та же осторожность. Словно редкий цветок, который можно и залить, и засушить неловким движением. Сплендор замер. Ловушка захлопывалась так плавно, что он даже не успел понять, когда разговор о растениях перетек в опасные воды. — Не сравнивай, Офф. Это другое. — Разве? — Оффендер мягко улыбнулся. — И там, и тут — ты садовник. И там, и тут — ты вкладываешь душу. Разница лишь в том, что плоды твоего труда в оранжерее ты используешь для бизнеса. А плод своего труда в лице девочки... — он наклонился чуть ближе, — ...оставляешь себе для... созерцания? — Я сказал, хватит, — голос Сплендора стал тише, но в нем зазвучала сталь. — Но почему? — Оффендер развел руками, изображая невинность. — Я лишь восхищаюсь твоей сдержанностью. Ведь это так... по-человечески. Смотреть, как расцветает то, во что ты вложил силы, и не прикоснуться. — Его голос снизился до интимного шепота. — Не провести пальцем по линии щеки, не ощутить, как под кожей пульсирует кровь... Не почувствовать, как учащается ее дыхание, когда твоя рука случайно касается ее запястья... Оффендер медленно, почти небрежно, протянул руку и кончиками пальцев коснулся тыльной стороны ладони Сплендора, все еще сжимавшей садовый нож. Жест был легким, почти невесомым, но от него по спине Сплендора пробежали мурашки. — Вот, примерно так, — прошептал Офф, его пальцы скользнули выше, к запястью, и легонько сжали его. — Только представь... ее запястье. Тонкое. С проступающими жилками. И твои пальцы... вот так... обхватывают его. Чувствуешь пульс? Учащенный, как у пойманной птицы. Сплендор пытался вырваться, но его тело будто онемело. Образы, нарисованные братом, были слишком яркими, слишком реальными. — А если опустить руку ниже... — шепот Оффендера стал сладострастным, губы почти касались щеки брата. Его свободная рука скользнула по предплечью Сплендора, к локтю, а затем медленно, властно легла ладонью на его бицепс, сжимая мышцу. — Вот сюда. Ощутить под пальцами напряжение. Ее напряжение. Или твое? Оффендер наклонился еще ближе, его дыхание стало горячим на шее Сплендора. — Или... вот сюда, братец, — его рука резко опустилась на бедро Сплендора, чуть выше колена, и сильно сжала его через ткань брюк. — Положить руку на ее бедро... и почувствовать, как мышцы под кожей напрягаются в ожидании... А твоя ладонь... она скользит выше... по внутренней стороне... Из-за стеллажа с хищными орхидеями вышел Слендермен. Он стоял неподвижно, но его молчание было оглушительнее любого крика. Старший видел все: унизительную позу младшего брата, развращающий шепот Оффендера, его руку на бедре Сплендора. Оффендер медленно выпрямился, убирая руку. На его «лице» застыла маска дерзкой невинности. — Братец! Мы как раз... делились опытом по уходу за хрупкими растениями. Слендермен не удостоил его взглядом. Его безликий взор был прикован к Оффендеру, но, казалось, видел насквозь всю его развращённую суть. — Твои педагогические методы, Оффендер, становятся все более... наглядными, — голос прозвучал тихо, вибрационно, наполняя пространство низким гулким эхом. — Но столь же примитивными. Ты играешь в сладострастие, как ребенок, тыкая палкой в неизвестное, чтобы посмотреть, что случится. Оффендер фыркнул, но в его позе читалось внезапное напряжение. — А у тебя есть что предложить взамен, братец? Более... изощренный учебник? Слендермен сделал шаг вперед. Его векторы, обычно скрытые, шевельнулись, очерчивая в воздухе угрожающие фигуры. — Зачем представлять ее трепет, Оффендер, — голос стал сладким и опасным, — если можно представить нечто иное? Например... как та самая хрупкая шея, которую ты так живописуешь, запрокидывается не в сладострастии, а в беззвучном крике, когда ледяная власть проникает в каждую пору, замораживая самую кровь. Оффендер замер. Его ухмылка сползла. — Ты говоришь о прикосновениях, — продолжил Слендермен, приближаясь. Его собственный вектор, гладкий и угольно-черный, медленно проплыл по воздуху, повторяя путь руки Оффендера, но не касаясь Сплендора. Остановился в сантиметре от его шеи. — О тепле кожи, а я представляю холод. Как пальцы, вместо того чтобы ласкать, сковываются инеем. Как в глазах, таких ясных, застывает не желание, а чистый, бездонный ужас перед тем, кто может не просто прикоснуться... а обладать. Полностью. Без твоих жалких игр. Оффендер отступил на шаг. Слендермен говорил не о соблазне, а о власти в ее самой чистой, самой жестокой форме. И в этом была своя, невыносимая для Оффа, порнография. — Ты представляешь ее гибкой, податливой, — Слендермен был безжалостен, его вектор теперь вился в воздухе перед грудью Оффендера, словно готовясь к удару. — А я представляю ее сломленной. Не в страсти, а в осознании. В осознании того, что она — всего лишь сосуд. Что ее трепетная плоть ничего не значит перед лицом безличной силы. Оффендер стоял, и на его лице не осталось и следа от привычной маски. Было лишь отвращение и страх. Гедонист встретился не с моралистом, а с кем-то, кто понимал природу обладания на другом, искаженно-отвратном уровне. — Вот твои фантазии, Оффендер, — Слендермен прошипел ему в самое "ухо", вектор резко дернулся, как бы имитируя удушающий захват. — Жалкая пародия на желание. Тебе нужна ответная реакция. Мое... удовлетворение безразлично к ответу. Старший отступил, его фигура снова стала монолитной. Оффендер, бледный и злой, молча удалился, не в силах выдержать тяжести этого холодного, всепоглощающего взгляда. Когда дверь захлопнулась, в оранжерее повисла звенящая тишина. Сплендор все еще стоял на коленях, его дыхание было сдавленным, он сглотнул слюну, пытаясь найти слова. — Слендер... я... Старший медленно повернул к нему голову. Он видел все: дрожь в руках брата, румянец стыда на щеках под шляпой... и тот самый, предательский изгиб, проступивший сквозь ткань холщовых брюк в районе бедер. Явный, недвусмысленный признак физиологического возбуждения. Слендермен замер на секунду. Он видел результат ядовитых фантазий Оффендера... и его собственных, леденящих душу откровений. Видел, как темное семя, брошенное вторым братом, упало на благодатную почву, и его собственная, жестокая «прополка» лишь удобрила ее. Не сказав ни слова, старший развернулся и ушел, оставив Сплендора наедине с его растениями, его стыдом, его телом, предавшим его, и с горьким осознанием, что старший брат, его защитник, оказался куда страшнее и непознаваемее, чем самый изощренный кошмар Оффендера.

________________________________

Воздух в обеденном зале был густым и теплым, насыщенным ароматом редких специй, дичи и выдержанного вина из погребов Ахерионов. Длинный дубовый стол, обычно строгий и аскетичный, сегодня ломился от яств — дань победе над особенно мерзким клиентом. Золотистое пламя свечей отражалось в полировке столешницы и в темном дереве бокалов. Слендермен восседал во главе стола, его прямая спина и сложенные перед собой руки были воплощением контроля. Но сегодня в этой позе была едва уловимая разница — легчайшее расслабление в плечах. Долгая, изматывающая сделка была закрыта, и даже он позволял себе снять часть груза. Слева от него сидел Сплендормен, ковырявшийся вилкой в изысканном гарнире. Алкоголь был ему не по душе, и его почти полный бокал служил лишь формальностью. Справа — Оффендер, развалившись в кресле, с наслаждением смаковал темно-рубиновое вино. Его «взгляд», однако, был живее обычного, скользя по присутствующим с привычной язвительной оценкой. Другой конец стола занимали Трендермен и Ингрид. Трендер, слегка покрасневший от вина и оживленный, жестикулировал, рассказывая очередную историю о несносном клиенте. — ...и он требовал, чтобы души были доставлены в хрустальных сосудах! — восклицал сплетник. — Представляете? Хрустальных! Будто мы торгуем парфюмом, а не вечными муками! Ингрид, сидевшая рядом, мягко улыбалась. Ее присутствие было тихим оазисом в этом море демонической энергии. Скромное платье горничной казалось инородным пятном на фоне роскоши, но братья, кажется, давно перестали это замечать. Когда бокал Трендера опустел, она молча наклонилась, взяла графин и аккуратно долила ему вина. Ее движение было плавным, привычным. Именно в этот момент взгляд Слендермена, блуждавший по залу, нашел ее. Он наблюдал, как тонкие пальцы обхватывают горлышко графина, как изгиб ее спины напрягается в легком усилии, как луч света от канделябра скользнул по ее обнаженной шее, подсвечивая хрупкую линию ключицы. Внутри него что-то дрогнуло. Не жажда алкоголя, о которой он думал секунду назад, а иная, более темная и настойчивая жажда. «...О тепле кожи, а я представляю холод. Как пальцы, вместо того чтобы ласкать, сковываются инеем. Как в глазах, таких ясных, застывает не желание, а чистый, бездонный ужас перед тем, кто может не просто прикоснуться... а обладать....» — его собственные слова, сказанные когда-то в гневе, эхом отозвались в памяти. Сейчас, в этой расслабленной атмосфере, они обрели новую, тревожную весомость. Старший отвел «взгляд», заставив себя смотреть на пламя свечи, но образ — тонкая талия, очерченная светом, линия плечи и ключиц — упрямо стоял перед внутренним взором. Сплендор, сидевший напротив Ингрид, тоже наблюдал за ней. Видя ее спокойную улыбку, слушая ее тихие, ободряющие реплики в адрес Трендера, он понемногу отпускал прошлые тревоги. Алкоголь, которого меланхоличный демон почти не пил, все же делал свое дело, сглаживая острые углы стыда и страха. Он почти забыл... почти. Пока Ингрид, потянувшись через стол, чтобы убрать пустую тарелку Оффендера, не задела рукой его собственный бокал. Сосуд с вином, которого он не пил, опрокинулся, и темно-красная жидкость разлилась по скатерти. — Ой! Простите! — воскликнула она, вспыхнув от смущения. Ее мгновенная реакция — Ингрид быстро наклонилась, пытаясь собрать пролитое салфеткой, — привела к тому, что вырез ее платья оттянулся, обнажив на секунду чуть больше кожи на груди, тень между грудями, обещание скрытой мягкости. Для Сплендора этого мига хватило. Память ударила по нему с новой силой. Жар хлынул ему в лицо, а внизу живота возникло знакомое, постыдное напряжение. Он резко отодвинулся, вскочив, словно обжегшись. — Ничего... ничего страшного, — пробормотал юный демон, голос дрогнул. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Слендермена. Старший брат сидел неподвижно. Бокал с не тронутым вином стоял перед ним. Но безликая маска была направлена прямо на Сплендора. И в этой маске не было ни гнева, ни упрека. А лишь тяжелое, полное понимания молчание. Старший видел панику младшего брата. Видел его вспотевший лоб и дрожащие руки. И знал. Знал причину. Ту же самую, что заставляла его собственное собственное сердце биться чуть чаще, а пальцы сжиматься в замок на столе. Оффендер, наблюдавший за этой пантомимой, тихо усмехнулся себе в бокал. Все видел. И ему было до странности приятно это зрелище — его старший, безупречный брат и его младший, чувствительный брат, пойманные в одну и ту же ловушку желания, которую он сам так мастерски для них расставил. Трендер, ничего не заметивший, продолжал свой рассказ, а Ингрид, вся в краске, вытирала скатерть, смущенно извиняясь. Сплендор медленно опустился на стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Покой вечера был разрушен. Юный мечтатель снова был в той самой липкой паутине фантазий и стыда. И самое ужасное было в том, что он был в ней не один. По ту сторону стола, во главе, сидел тот, кто понимал его без слов. Слендермен, медленно, почти незаметно, кивнул. Затем поднял свой бокал — первый раз за вечер — и сделал маленький, символический глоток. Жидкость обожгла горло, но это было ничто по сравнению с другим, тлеющим внутри огнем. Он поставил сосуд и снова откинулся на спинку кресла, его маска снова стала непроницаемой.